Текст книги "После смерти (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

Майкл говорит:

– Он прямо под нами!

Произнося это, он хватает мальчика за куртку, сжимает в кулаке ткань и выдёргивает его из приседа – почти отрывает от пола, отталкивая прочь от угла.

Дерево бьётся о дерево, треск: подвела разболтанная настилка – Нина спотыкается и невольно вскрикивает.

Разворачиваясь к ней, видя, как она падает, крепко удерживая Tac Light, а лист ДСП теперь перекошен и налёг на соседний, Майкл – нигде больше, только здесь: не с Магогом, пересекающим участок ранчевой изгороди, и не в оцепенелых догадках о том, что принесут ближайшие секунды, – только здесь, где прошлое не важно и нет ожидания будущего. Нет иного времени, кроме текущего мгновения; подвесной мост под твоими ногами – хрупкая конструкция, словно сплетённая из канатов и деревянных планок, и каждая планка – это миг: ты начал переход при рождении, а время смерти – это точка на пути, когда какая-то планка не выдерживает твоего веса и падает в ущелье, а ты – вместе с ней. И время смерти – всегда. Сейчас время для Майкла Мейса не останавливается, и он не выходит за пределы времени. Вместо этого он перестаёт думать, отдаёт себя действию под водительством кого-то другого – он не может сказать, кого именно, – но это не просто инстинкт. Потом он не способен вспомнить, что сделал: как он выдернул Нину с пола и подхватил на руки, словно она невесома; как он отступил от угла на двадцать футов – будто в одно мгновение. Калафас так уверен в своей интуитивной наводке, что треск винтовочных выстрелов раздаётся четыре раза, потом ещё три, потом снова три. Пол содрогается, в воздух летит мусор – и сверху, и снизу, осыпаясь из простреленного потолка; Майкл стоит перед мальчиком, у которого глаза распахнуты от шока – и не шире, чем у него самого.

Когда накладывающиеся эхо залпа стихает, растворяясь в выжидающей и страшной тишине, он ставит Нину на ноги. Он смотрит на четвёртый угол – пока ещё не подвергшийся обстрелу, – потом на пол под ними и понимает: одно место не безопаснее другого. Он понимает также: не нанотехнологии в его клетках – не Теневой Майкл – дали ему невероятную силу и рефлексы, позволившие сделать то, что он только что сделал. Побуждением к действию, источником его силы и ловкости было нечто настолько простое и человеческое, насколько это вообще возможно, – любовь. Он прожил жизнь, не связывая себя ни с одной женщиной, боясь, что последствиями будут ложь, предательство, мучение и утрата – того, чего он слишком много узнал в детстве. Но вот он здесь. Он здесь благодаря Шелби Шрусберри – потому что их пожизненная дружба заставила его заботиться о незнакомке, к которой Шелби питал глубокое, но не высказанное вслух чувство, и эта забота стала любовью, которую Шелби не успел пережить. В этом есть и печаль, и вина – незаслуженная, но ощущаемая; но есть и новая надежда. Он здесь, и Нина это знает, и он знает: то, что он чувствует к ней, похоже на то, что она чувствует к нему. Теперь им остаётся одно – выжить.

* * *

Прежде чем открыть огонь, Калафас слышит женский вскрик – прямо над ним, в северо-восточном углу чердака: вскрик скорее от неожиданности, чем от боли, а потом – звук, будто что-то уронили или кто-то упал. Кто бы она ни была, этот возглас приводит его в восторг, словно это благовещение его перерождения тёмным ангелом Смерти, подтверждение его священной сущности. Он выпускает в потолок четыре пули, на миг замирает, чтобы насладиться криками – которых не следует, – и стреляет ещё шесть раз. Даже если три пули нашли три мозга, они не могли умереть все в одно и то же мгновение. Десять выстрелов не вызвали ни вопля, ни крика боли, ни единого стона ужаса. Единственные звуки – быстрые шаги: они реагируют на новое понимание его стратегии, избегают углов, надеются, что у него не хватит патронов гонять их туда-сюда по этому высокому пространству, пока удача не отвернётся от них.

Ему не терпится превзойти. Возможно, его ярость и ослабла, когда он осознал свою истинную бессмертную природу, но теперь она снова вспухает жарко, вновь разгорается. Если у этой игры есть одно правило, то оно такое: при любых обстоятельствах насилие – единственный выигрышный ход. Насильники берут своё. Будущее принадлежит насильникам. Они сметают тех, кто не выбирает убивать. Они сметают всё, что им не по нраву, – всякое искусство и музыку, письмо и философию, всё мышление, которое их оскорбляет. Они сметают все традиции, институты и, в конце концов, всю цивилизацию в том виде, в каком она когда-то существовала. Он знает эту игру. Он – хозяин этой игры, и его бесит, что в такой поздний час, когда остался один-единственный ход, чтобы очистить доску, ему мешают.

Он извлекает опустевший магазин. Вщёлкивает новый. У него есть ещё двадцать патронов – в третьем магазине.

Выйдя в коридор, он оглядывает потолок – он более тёмным зелёным, чем стены. Склоняет голову то влево, то вправо, пытаясь по характерным звукам вычислить, где находится троица. Он входит в следующую комнату справа, желая, чтобы их тепло выдало их – просочилось сквозь чердачный настил и проявилось на этом потолке зелёными светящимися следами; желание нелепое, возможно, связанное с «Бензедрином». Он выпускает три пули без результата и возвращается в коридор, по-прежнему сосредоточенный на том, что над ним.

Его озадачивает звук, будто лезвие режет о лезвие, и серия тихих щелчков. Он не может понять, что Мейс и его спутники делают там, наверху, – и тут осознаёт: источник шума не на чердаке. Когда он смотрит на юг, с лестницы выходит в коридор внушающее ужас видение – сущность настолько странная, что пробуждает в нём самое близкое к страху чувство из всех, что он испытывал с тех пор, как ему было семь лет и он изгнал из себя эту мешающую эмоцию. Никогда прежде одни лишь бенни не мучили его галлюцинациями. Поначалу, в странном свете, который его очки выжимают из темноты, незваный гость кажется паукообразным – число его ног трудно разобрать. Потом он встаёт вертикально на две задние конечности, и оказывается, что ног у него всего четыре, а тело как будто каким-то образом перекомпоновывается – с тихим жужжанием и ещё более тихим чунк-чунк-чунк. И когда Калафас начинает понимать, что это не галлюцинация и не чудовищное насекомое, что это машина, и когда в нём поднимается тревога, незваный гость направляет широкий луч света…

… СВЕТ такой яркости, что прибор ночного видения захлёстывает. Калафас не видит ничего. Он срывает с головы гарнитуру и швыряет её прочь, начинает вскидывать винтовку – но оказывается медленнее, чем нужно. Рёв стрельбы – и вся она не его – заливает коридор, и Калафасу кажется, что его поднимает, что его уносит назад и вверх, в то вознесение, которого он ожидал. Мир, который был зелёным, потом белым, становится весь красным, а потом чёрным. То, что кажется вознесением, – не оно.

* * *

Когда они спускаются по лестнице, Джон дивится роботу, а Нина – Майклу.

Он говорит:

– Я всё объясню в машине. Поспешим.

Машина опускается на все четыре, будто собирается последовать за ними, но Майкл велит ей перейти в режим минимальной активности и ждать здесь. Сцену нужно оставить как есть, чтобы убийство Калафаса нельзя было приписать никому, кроме Магога.

Майкл треплет его по голове и говорит:

– Хороший пёс.

Все выстрелы прозвучали внутри, и стены приглушили большую часть грохота. Участок вокруг дома тоже служит буфером. Однако звук наверняка разнёсся, и кто-то уже сейчас пытается определить, откуда он пришёл.

Они грузят холодильные боксы в Range Rover; каждый берёт себе напиток, прежде чем захлопнуть крышку багажника. Калафас мёртв меньше трёх минут, когда они берут курс на Аризону.

Дом – охотник

Ройса Киннела так потрясли события, что, едва вернувшись домой, он моет руки до красноты, ставит в систему озвучивания на весь дом альбом успокаивающей нервы лёгкой фортепианной музыки, глотает таблетку прозака, заваривает чайник чая и открывает жестянку масляного печенья – его покрыли коричной глазурью и присыпали морской солью.

Прежде чем приступить к этой предрассветной трапезе, он спускается в комнату без окон в отделанном подвале, где нажимной защёлкой открывает тайную панель, а затем – обнаружившуюся за ней стальную дверь с мощной изоляцией. В любовном гнёздышке он срывает с кровати простыни и загружает их в стиральную машину, которую использует только для этой задачи. Он привередлив и не желает стирать свою одежду в той же машине, в которой стирает постельное бельё, на котором лежали женщины, которых он держит здесь.

Снова наверху, за кухонным столом, с чаем и печеньем, он сетует на утрату Леноры, которую держал в подвале семь восхитительных месяцев. Она была особенно хороша и, будучи должным образом обучена, именно настолько покорна, насколько ему требуется. Однако всему приходит конец: он человек, которому нужно определённое разнообразие.

Ройсу тридцать; он наследник трастового фонда, который избавляет его от необходимости работать. Но финансовая независимость приносит и тревогу: а вдруг те, кому ты вроде бы нравишься, на самом деле презирают тебя и любезничают только потому, что у тебя есть деньги? Свидания – опасное предприятие для молодого человека его положения. К счастью, у него есть навыки и смелость решать проблему с такими, как Ленора. Этот стиль ухаживания он принял в двадцать один год и за последние девять лет успел насладиться обществом двенадцати красавиц.

Эти отношения он завершает удушением – это менее грязно, чем большинство альтернатив, но ещё и бодрит по причинам, которые ему трудно объяснить. Он не выносит грязи, и когда не находится в комнате своей нынешней подружки, где проводит шестичасовые или восьмичасовые любовные марафоны, он много времени тратит на уборку дома. К счастью, домоводство ему нравится, так что держать прислугу нет нужды. В его жилище безупречно чисто. Ройс считает, что всё следует делать правильно – прилежно и аккуратно.

С одиннадцатью прежними подружками он, расставшись, удалял их из своей жизни с такой предусмотрительностью и заботой, что нашли лишь одну. До сих пор он не может понять, как Дженнифер – вторая Дженнифер, не первая, – всплыла в гавани Дейна-Пойнт воскресным утром, после того как в пятницу он уложил её в металлический дорожный сундук и похоронил в море – в десяти милях к югу оттуда и в девяти милях от берега. Сундук был стянут цепями, к которым он прикрепил шесть двадцатифунтовых гантелей; чтобы затащить этот груз на лодку, а потом поднять над бортом и спустить в воду, понадобилась гидравлическая тележка грузоподъёмностью в пятьсот фунтов. Верил бы Ройс в призраков – мог бы задуматься, не освободил ли дух Гарри Гудини труп Дженнифер по какой-то мрачной причине.

После удушения подружки он никогда не оставляет её там, где оставлял другую. Более того: двоих он увёз в Нью-Мексико, завернув в полиэтиленовые малярные плёнки, которые перед этим обрызгал смазкой, а потом сбросил в древние лавовые трубы – длинные тоннели шириной примерно в три-четыре фута, уходящие вниз сквозь сплошной камень; по ним когда-то, в эпоху задолго до появления человечества, извергалась лава. Эти красотки лежат на сотни – возможно, на тысячи – футов ниже любой вероятности быть обнаруженными. Ещё одну он кремировал в Аризоне: оставил в заброшенной церкви, которую поджёг.

Ленору он решил похоронить на общественной земле – в одинокой долине более чем в тридцати милях от дома. Место он подыскал заранее, ещё до того как задушил её, и проверил структуру почвы, чтобы убедиться: могилу можно будет без особого труда выкопать киркой и лопатой. Он почти успел опустить её в землю, когда появились роботы.

Спустя время многие эпизоды в жизни Ройса Киннела кажутся сюрреалистичными, фантасмагорическими – слишком яркими и причудливыми, чтобы разворачиваться именно так; больше похожими на живые сны, чем на реальность, и переживать их заново в памяти куда увлекательнее, чем смотреть что бы то ни было по телевизору. Оглядываясь назад, Ройс часто поражается тому, что он делал, и тому, что ему сходило с рук, – хотя в момент совершения его поступки казались такими же будничными, как вынести мусор. Однако несколько часов назад история возле Ранчо-Санта-Фе казалась ему сюрреалистичной уже тогда, когда происходила. Роботы. Величиной с немецкого дога. Возникающие из ниоткуда.

Ройса не интересуют ни научная фантастика, ни наука. Его вообще мало что интересует, кроме подружек и уборки; ему всё равно, что нынче «в теме» в кино, музыке, искусстве или моде, и никакой политики у него нет. Люди говорят, что когда-нибудь роботы будут повсюду, но он уверен: это как минимум лет через десять. А значит – пришельцы. Многих завораживают НЛО, но Ройса – нет. Ему плевать на пришельцев. Какими бы ни были внеземные самки, они наверняка не будут настолько горячими, чтобы у него взыграло желание. Земных девушек ему вполне достаточно.

Он жалеет, что роботы так его выбили из колеи. Вернуться и засыпать могилу сейчас нельзя. Это всё равно что самому попроситься в руки полиции.

Хотя он и запаниковал и хотя Ленору теперь найдут скорее рано, чем поздно, он уверен: никто не сможет связать её с ним. Одна из выгод его стиля романтики – никто никогда не видит его на публике ни с одной из дам. Лопату и кирку он бросил, но купил их за наличные на дворовой распродаже много лет назад. Инструменты к нему не привязать, а прикасаясь к ним, он всегда носит перчатки. Что до Леноры, то, расставшись с ней, он погрузил её прекрасное тело в особую химическую ванну и предпринял другие меры, чтобы на ней – и в ней – не осталось ни следа его ДНК. Правильное обращение с бывшей подружкой – домашняя обязанность важнее любой другой. Сбежав от роботов – как же безумно это звучит! – он проехал несколько миль до другого безлюдного места и тщательно пропылесосил салон своего внедорожника Lexus мощным ручным пылесосом. Машину он купил через несколько месяцев после того, как похитил Ленору, и она была в ней лишь однажды – уже тогда, когда её тело было запечатано в пластиковую плёнку; однако на случай, если хоть один её волос каким-то образом попал в автомобиль, час пылесошения был правильным решением. Потом он заехал в общественный парк и выбросил ручной пылесос в урну. Он прогнал внедорожник через автоматическую мойку, работавшую круглосуточно, – а затем прогнал через неё ещё раз.

Прозак, чай, печенье и его особые привычки в уборке придают ему уверенности: всё будет хорошо. Через несколько дней отдыха он начнёт присматривать следующую подружку. В среднем ему нужно от двух до четырёх месяцев, чтобы найти новую спутницу, изучить её распорядок, спланировать её приобретение, незаметно привезти домой и научить её быть счастливой и удовлетворённой, делая счастливым его. Процесс тяжёлый – но весёлый! – и вознаграждающий, когда она наконец на месте и обучена.

Рассвет рисует по небу рифы золота и коралловой розовины, когда Ройс заканчивает мыть и вытирать чайник. Больше не потрясённый сюрреалистичными событиями ночи, довольный тем, что вступает в новую фазу жизни, а роботы теперь всего лишь странность, о которой он будет когда-нибудь размышлять, он идёт по коридору нижнего этажа к прихожей – измученный, готовый подняться наверх и лечь в постель, – как вдруг перезвон сообщает о посетителе.

В одном из узких боковых оконцев по сторонам от входной двери мужчина в форме заглядывает в прихожую. Полицейский. На миг Ройс не может вдохнуть. Полицейский улыбается, кивает и поднимает ладонь, словно говоря: Привет тебе. Поскольку невозможно, чтобы между Ройсом и Ленорой в открытой могиле существовала хоть какая-то связь, тёплая улыбка полицейского наверняка искренняя, а цель – безобидная. Ройс открывает дверь.

Внутрь заходят двое офицеров, не один, и второй не улыбается.

– Ройс Киннел?

Ройс старается погасить любые подозрения тем, что ведёт себя уважительно, вежливо, спокойно и скорее озадаченно, чем испуганно или раздражённо. И всё же улыбающийся полицейский вручает ему ордер на обыск, сообщает, что они изымут Lexus, и уведомляет Ройса, что он арестован.

Ройс мошенничал в частных школах и в колледже, и ни один преподаватель так и не раскусил его аферы и плагиат – потому что он умело заставлял их видеть в нём прилежного и старательного – пусть и не выдающегося – ученика. Примерно так же он манипулировал своими девушками, убеждая их, что он человек глубоко травмированный, но не жестокий, и что в конце концов он отпустит их, если они будут делать всё, чего он желает, – даже если что-то из этого отвратительно или даже больно. Он высок и красив, у него крепкое рукопожатие, он всегда смотрит в глаза, у него белые зубы и хорошие манеры, и он из семьи, пользующейся некоторым весом. Раньше этого хватало, чтобы проскальзывать; он уверен, что хватит и теперь – если только он будет сохранять спокойствие.

Неулыбчивый офицер достаёт необычную фотографию размером восемь на десять дюймов. Всё, что запечатлела камера, – жуткие зелёные оттенки и градации чёрного. Ракурс низкий. Лопата стоит, воткнувшись остриём в землю. Над ней возвышается мужчина. На руках у него женщина. Ночь была слишком тёмной, чтобы кто-то мог разглядеть его лицо. Но в этой зелёной версии событий Ройс Киннел без труда узнаёт себя.

Пока улыбающийся офицер говорит что-то об адвокате и праве хранить молчание, Ройс слышит шаги за спиной и оборачивается: из задней части дома в коридор вошли ещё двое полицейских.

Хмурый офицер убирает фотографию обратно в манильский конверт и упоминает анонимного информатора в компании, которая предоставляет навигационные услуги для Lexus. Ройс давно наслаждается удобством GPS-навигации, но не осознавал, что существует запись всех его перемещений. Он не любит всю эту технику. Скукотища. У него нет на это времени – с его домашними делами и исключительно бурной любовной жизнью. Даже если бы он знал о таких записях, он бы ничего не делал иначе. Он был осторожен, очень осторожен: следил, чтобы никто никогда не видел его с одной из подружек, потому что если никто не видит их с ним, то не важно, куда он ездит на машине; нечем связать его с бедняжками. Пока не появились инопланетные роботы. И насколько же это сюрреалистично? Теперь офицер Вечно-Хмурый сообщает ему, что GPS-записи его прежних автомобилей хранятся в архиве и будут истребованы по повестке.

Они, похоже, ждут, что Ройс признается, но, разумеется, он не собирается этого делать. Он всё так же высок и красив, у него крепкое рукопожатие, он всегда смотрит в глаза, у него белые зубы, он всё так же воспитан, а его семья всё так же заметна. Кроме того, есть Конституция Соединённых Штатов и гарантированные ею права. Ройс не интересуется историей и знает о Конституции немногим больше, чем то, что она существует, но он чертовски уверен: ни один суд не позволит представить как доказательство фотографию, предоставленную вторгшимися космическими пришельцами, чьи передовые технологии дают им возможность подделать изображение так, что никто не сумеет обнаружить подделку, – так же, как они способны взломать и подправить архивные записи навигационной системы. Он наверняка снова проскользнёт.

О том, что было, что проходит и что грядёт

В Карибском море вода – тёплая и прозрачная, цвета драгоценных камней. Из множества островов Каймановы – одни из самых маленьких.

На Большом Каймане есть банк. В банке – счёт, открытый на имя «Только правда, инк.».

В Айдахо есть ранчо площадью в сто акров – луга и леса; оно принадлежит «Только правда, инк.». Это не рабочее ранчо – по крайней мере, не в традиционном смысле.

На ранчо стоит скромный, но прекрасно отделанный дом в стиле крафтсман.

В доме живут Питер и Сьюзен Певенси – муж и жена; они финансово независимы и говорят, что рано ушли на пенсию, чтобы писать романы. Их единственный ребёнок, Эдвард, учится дома, а ещё у них есть собака по кличке Люси. Прошло больше двух лет с тех пор, как кто-либо из них по ошибке произнёс имена Майкл, Нина или Джон – даже в уединении собственного дома.

На участке есть и конюшня на восемь лошадей, хотя сейчас в ней всего три постояльца: Бри, Хвин и Пазл – одна кобыла и два жеребца.

Семья вместе ездит верхом, вместе ходит на каноэ, вместе катается на лыжах, вместе ходит в церковь и настолько участвует в жизни маленького городка Баскин-Спрингс, что ни одному местному и в голову не приходит считать их хоть в чём-то загадочными.

Как бы ни была мирна и идиллична сельская жизнь в Айдахо, в большом мире это – худшие времена и лучшие времена; эпоха великой смуты, хотя происходящие перемены в основном ненасильственные. Некто, кого пресса называет «Суперхакером», контролирует интернет и сохраняет доступ ко всем данным в каждом компьютере, телефоне, устройстве и системе, зависящих от интернета. Телеком, банки и соцсети; энергосеть; частные компании; все государственные бюро и агентства – у него практически неограниченный доступ почти ко всему. По всему миру. Суперхакер на самом деле не что-то настолько обыкновенное, как хакер: это нечто более странное и более могущественное, для чего пока не придумали лучшего названия. На попытки найти Суперхакера, отнять у него контроль – или хотя бы понять, кто он и где – потратили многие миллиарды долларов и бесчисленные человеко-часы, и всё впустую. Каким-то невыразимым образом этот злодей переконфигурировал интернет так, что те, кто живёт анонимностью и незаконным бизнесом, могут выйти лишь ценой, которая для них невыносима: обрушить свою компанию или ведомство и навсегда лишиться любых форм электронной связи.

О тоталитарной угрозе, исходящей от Суперхакера, говорили и писали много, но она так и не материализовалась. Первой навязанной переменой стало то, что стало невозможно оставаться анонимным – ни в соцсетях, ни где бы то ни было ещё. За один день каждый выдуманный ник превратился в настоящее имя пользователя; теперь любая попытка выйти в сеть инкогнито терпит крах. Внезапный распад возможности обманывать и травить людей таким способом стал для общества ударной волной. Но фашизм растёт в темноте, а не на свету – и потому не растёт.

Всего неделю спустя каждый, у кого есть электронная почта, – каждый – получил в своём ящике кипы неопровержимых доказательств масштабной коррупции пятнадцати членов Конгресса – вместе с их письмами, записанными телефонными разговорами и перепиской чиновников Минюста, сотрудников правоохранительных органов и медиа-персон, которые тайно сговорились с этими политиками, помогая им избегать преследования и сохранять власть и репутации. И это были лишь первые пятнадцать.

За последние три года политики федерального, штатного и местного уровней – а также бюрократы, журналисты, медиаменеджеры, бизнесмены, судьи, священнослужители, учителя, президенты университетов и люди всех профессий – были разоблачены: кто-то лжесвидетельствовал перед большим жюри, кто-то набивал карманы миллионами на откатах, взятках и присвоенных средствах, кто-то дерзко уклонялся от налогов, кто-то продавал секреты национальной обороны правительству Китая, кто-то совершал изнасилования или убийства, а в двух случаях – государственную измену. Уличённые собственными письмами, записями разговоров и банковскими документами, они столкнулись с такими горами улик, что лишь немногие избегают тюрьмы; никто не удержал ни прежний пост, ни прежнюю должность.

Эти события породили ярость, угрозы и ограниченное насилие. Самые вопиющие преступники – те, кто громче всех и с самым ожесточённым упорством отрицает вину. Поскольку у порочных людей часто есть харизма, которую наивные принимают за благочестие, а не за демоническое внушение, некоторые мерзавцы на какое-то время поднимают массовые движения в свою защиту. В таких случаях Суперхакер разоблачает их снова – как и прежде – их же голосами и видео, где они участвуют в сговорах и обманах. Из наивных, присоединившихся к этим крестовым походам, большинство отваливается, увидев, как их провели, и лишь самые самозатмённые продолжают держаться за веру в своих бесчестных манипуляторов.

Если какое-то время казалось, что общественная связность страны неизбежно треснет под нагрузкой этих перемен, то новый и более здоровый порядок утвердился быстрее, чем рассчитывал Суперхакер. Когда-то подавленные или циничные судьи честного склада воспрянули духом, увидев импичменты и обвинительные приговоры коллегам, про которых они знали: те развращены деньгами или идеологической страстью. Они нашли в себе мужество взять под контроль свои коллегии адвокатов, офисы генеральных прокуроров штатов и даже Министерство юстиции Соединённых Штатов – чтобы добиваться более справедливой системы, очищенной от кормушек и дикого безумия. Институт за институтом меняется – не всегда с энтузиазмом, – потому что утратил власть определять, что такое истина. В обществе, где голая правда доступна каждому, а ложь быстро вскрывается – из-за собственных промахов лжецов и их нарциссической уверенности в собственной хитрости, – власть государства править страхом и морализаторством, основанным на лжи, слабеет.

Суперхакер расширяет операции на другие страны, где перемены уже начались – в мрачном предчувствии того, что миссия будет расширена. Что будет, то будет; но то, что было прежде, стало невыносимым.

Есть люди, которые говорят, что сердце человеческое лукаво более всего (это правда) и что ложь необходима, чтобы смазывать порой скрежещущие колёса человеческих отношений (это, возможно, верно – по крайней мере, для сравнительно безобидной лжи вроде неискренних комплиментов или даже лести). Но когда Суперхакер начал доказывать, что истина и её производное – то, что называют «здравым смыслом», – в таком дефиците, что мир под угрозой, цивилизация уже быстро скользила к бездне, из которой могло и не быть возврата: к будущему беззакония, разогнанной ненависти, иррациональных идеологий и войны. Возможно, этот эксперимент с правдивостью в итоге провалится, но все опросы показывают: подавляющее большинство считает, что жить стало лучше, – а опросы в этом новом мире уже не подделать.

В Айдахо пришла зима. Вчера небо было ясным, и птицы скользили по нему, как фигуристы по отполированному ветром льду. Сегодня утром облака густые, серые, низкие – с предупреждением: скоро осень покажется сном. Большой термометр, прикрученный к стене задней веранды, показывает тридцать восемь градусов по Фаренгейту – и температура падает.

После завтрака – бекона, яиц, жареной картошки, толстых ломтей поджаренного и щедро намазанного маслом хлеба с изюмом, запитых апельсиновым соком или кофе, – Питер, Сьюзен и Эдвард садятся на лошадей. Они поднимаются по лугам всё выше и выше; от их дыхания идёт пар – меньшими струйками, чем от дыхания Бри, Хвина и Пазла.

Они редко разговаривают: вечнозелёные леса, золотые луга и горы, вздымающиеся к голым каменным вершинам, – это природный вариант собора. Как бы ни был знаком этот вид, сердце всякий раз охватывает благоговение. Просторы величественны так, что мир кажется только что созданным – полным обещаний и свободным от беззакония на своих полушариях; но это лишь прекрасная иллюзия. Питер знает: Земля никогда не будет столь невинной, как выглядит сейчас. Расплаты не избежать – её можно лишь отсрочить; но так было всегда.

Люси – золотистый ретривер – сопровождает их, то и дело отклоняясь к какому-нибудь запаху, который её заинтриговал, но никогда не уходя слишком далеко. Она мчится вперёд, валяется и извивается в траве. Весной такие кувырки украсят её шерсть яркими лепестками разодранных полевых цветов, а вскоре снег укроет её горностаем.

На седле у Питера, в чехле, закреплена винтовка. Серые волки, после долгого отсутствия, снова обживают эти места, но он в первую очередь высматривает пуму – для Люси это куда большая угроза. Он ни разу не использовал винтовку ни для чего, кроме выстрела, который отпугивает хищника. Он надеется прожить жизнь, не убив больше ни одного человека, и предпочёл бы провести оставшиеся годы, не убив вообще ни одно существо.

Видение грядущей Сингулярности – многодесятилетняя мечта о трансценденции, которая на деле есть тоска по абсолютной власти, – осуществилось в нём. И вот ирония, неизменно присутствующая в людских делах: он не хочет власти над другими. Он пытается использовать свой дар, чтобы помешать тем, кто жаждет контроля над собратьями, – чтобы, пользуясь истиной, распределить власть куда шире, чем когда-либо прежде, и чтобы каждый стал свободнее от лжи, которая раньше держала его в упряжи. Удастся или нет – это будет славное приключение.

Под конец второго часа верховой прогулки, когда они уже направляются домой, падает первый снег. Ветра нет, и огромные хлопья кружатся вниз плавными спиралями. Люси останавливается, смотрит вверх – в изумлении, – а потом носится по лугу, подпрыгивает и пытается ловить хлопья пастью, словно это манна.

Питеру вспоминаются строки из стихотворения Уильяма Батлера Йейтса, которое любил Шелби Шрусберри: Нам надо смеяться, нам надо петь / Мы благословлены всем на свете / Всё, на что мы глядим, благословенно.