Текст книги "После смерти (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Удобные руины

Один в служебном седане, Дуранд Калафас пробирается через затопленные перекрёстки, объезжает древесные ветви, обломанные словно рукой какого-то разъярённого великана и вышвырнутые на мостовую, спорит за дорогу с бестолковыми водителями, не привыкшими вести машину под тяжёлым, гонимым ветром дождём, или с теми, чьё сознание затуманено какой-нибудь дрянью. Он едет через пригороды с романтическими названиями, которые когда-то будоражили американское воображение образами пышных пальм, солнца и девушек вроде тех загорелых красавиц из песен Beach Boys. Всё изменилось. Даже самые сильные ливни не смывают этой убогости. Мимо заколоченных магазинов. Мимо разросшегося лагеря наркоманов, изгнавших себя из цивилизации на её осыпающиеся бастионы.

За четыре мили до места назначения он почти останавливается, заинтригованный: на тротуаре лежит на спине длинноволосый и бородатый бродяга в одежде такой рваной и грязной, будто это истлевшие остатки погребальных пелёнок древней мумии. Человек либо не замечает бури, либо принимает её как предпочтительный способ помыться, – либо мёртв.

Именно последняя из этих возможностей заставляет Калафаса прижаться к бордюру и присмотреться. В наши дни люди, которые когда-то умирали незаметно, теперь обнаруживаются в парках и других общественных местах, сражённые передозировкой или насилием. Его отец, Айвор, – похоронных дел мастер, владелец трёх успешных похоронных домов, над самым большим из которых старик до сих пор живёт вместе с матерью Дуранда. В детстве и юности Дуранд имел много дела с трупами, которых Айвор называл «нашими тихими и достойными гостями». Дуранд был заворожён – если не одержим – мёртвыми как минимум с семи лет, когда без четверти двенадцать в ночь на Хэллоуин, оставшись наедине с покойником в холодильной комнате рядом с бальзамировочной в подвале похоронного дома, он услышал, как с ним заговорил восьмидесятипятилетний мужчина, которого тем же вечером ранее убил инсульт.

Бродяга на тротуаре вдруг садится и с недоумением озирает промозглый дождливый день, словно последнее, что он помнит, – как ложился спать в номере четырёхзвёздочного отеля. Калафас мгновенно теряет к нему интерес и снова вливается в поток машин.

Покойный – и, по-видимому, воскресший – Майкл Мейс живёт в городке, меньше других развращённом близостью к мегаполису. Это одно из тех мест, которые называют «спальным пригородом» – термином, призванным обозначить его как скучное, бездушное сонное царство в представлении людей, уверенных, будто вся жизнь, дух и мудрость сосредоточены только в больших городах. На самом деле городок привлекателен, в разумной мере ухожен, с обсаженными деревьями улицами, и, похоже, им управляют люди, у которых хватает мужества защищать свой уклад от тех, кто требует перемен ради самих перемен.

Навигационная система седана приводит Калафаса к адресу в середине квартала, где всё выглядит так, будто сюда обрушился разумный смерч с вполне определёнными намерениями и с катастрофическим результатом. Каким бы красивым ни был дом Мейса прежде, теперь это груда развалин из раскрошенной каменной кладки и обуглившихся рухнувших конструкций, а всё содержимое превращено в лом и золу.

Калафас выходит из машины, запирает её, натягивает капюшон плаща и идёт по дорожке ко входу, хрустя под ногами осколками оконного стекла. Пожар, должно быть, был очень сильным. Всё, что могло гореть, сведено в шлак, который дождь превратил в углеродистую грязь. Металлические трубы наполовину оплавились, став похожими на бородатых змей и другие фантастические существа.

Несмотря на ярость пожара, соседние дома не пострадали. Хотя участки в этом пригороде широкие, то, что огонь не оказал ни малейшего воздействия за пределами границ владения, выглядит странно.

Осторожно ступая, Калафас обходит руины кругом, изучая место с разных точек. Садовая мебель разбросана по заднему патио из плитняка – шесть стульев, два шезлонга, маленькие столики, – металлические каркасы целы, а разбросанные подушки сильно подпалены и в копоти. Бассейн превратился в болото. Когда он, описав полный круг, возвращается к передней дорожке, то понимает: даже с опытной командой судебных раскопщиков он не найдёт здесь того, ради чего приехал больше всего, – фотографии Майкла Мейса.

Склонившись друг к другу, с головами, набитыми соломой

Поскольку Нина, возможно, знает, что он ездит на чёрном Cadillac Escalade, Алим передвигается в белом внедорожнике Lexus, за рулём которого сидит его кореш Куба Франклин. Раньше Куба припарковался в двух кварталах от вонючей хибары Нины, а Алим пошёл к ней пешком.

Теперь, когда Алим вернулся в Lexus и сел рядом с водителем, Куба заезжает на её улицу и ставит машину через дорогу – не вплотную, но так, чтобы дом был на виду и они могли видеть всё, что там может начаться. Двигатель он не глушит, чтобы работала печка, но дворники выключает, чтобы не слишком бросаться в глаза.

– Ты мне всю обивку залил, – говорит Куба.

– Грёбаное погодное приложение сказало – дождя до четырёх не будет. Если я куртку испорчу, надо будет на них в суд подать.

– А меня вот приложение для здоровья заставляет хотеть кого-нибудь отмудохать.

– У тебя есть приложение для здоровья?

– Слишком много данных, братан. Слишком много нудежа. Говорит: жри это. Потом сразу: если это сожрёшь – рак схватишь.

– У тебя есть приложение для здоровья?

– Шлёт мне оповещение: мол, может отслеживать мой менструальный цикл, предсказывать, когда у меня следующая менструация. Они чё, думают, я в трансуху собрался, что ли?

– Ты их сам путаешь, пишешь Cuba через K, как девчонка какая-нибудь. Нахрена вообще таким, как мы, с нашими делами, приложение для здоровья?

– К шестидесяти пяти хочу, чтоб у меня и мозги, и яйца работали как надо.

– К шестидесяти пяти?

– Хочу на пенсии пожить в кайф.

– Тебе сколько, кореш? Двадцать восемь, двадцать девять?

– Двадцать семь.

– Единственный способ, чтоб ты хотя бы до пятидесяти дотянул, – это если Иисус ради тебя чудо устроит.

– Я верю в позитивное мышление.

– Да ну?

– Ага.

– Ну вот подъезжает к нам тачка, набитая «Крипс» или «Бладс», все при стволах, выехали на дело, и тормозят рядом, из ниоткуда.

– Тут слишком глубоко территория «Виг».

– Нигде не слишком глубоко. У них может быть полный автомат, заряженный слагами, с магазином размером с конский хер.

– Ты вечно самый худший расклад берёшь, лишь бы доказать своё.

– Они нас через твоё окно изрешетят. И чем тут поможет твоё позитивное мышление?

– Оно лучше, чем негативное.

– Правда, что ли?

– Ещё как.

– И чем лучше?

– Если о какой-то херне переживаешь, ты её к себе и притягиваешь.

– Это у тебя философия такая?

– Часть философии, ага.

– Тогда я сейчас буду переживать, как бы в это окно не постучалась какая-нибудь красотка и не сделала мне самый сладкий минет в жизни. Надеюсь, долго ждать не придётся.

Куба смеётся.

– Видишь, где ошибка в твоей философии, – говорит Алим.

– Ни хрена. Я смеюсь вопреки себе. Это ещё не значит, что ты Сократ.

– Неважно, сколько ты проживёшь, кореш. Важно, чтобы ты получал, чего хочешь, когда хочешь. Важно, чтобы ты нагибал, а не тебя нагибали. Важно, чтобы никто и никогда не захотел сдохнуть настолько, чтоб тебя не уважить.

Некоторое время они сидят молча, укрытые рёвом ливня, который для Алима – звук и обещание силы, в лад с более тихим, но настойчивым гулом внутри него, с той силой, что позволяет навязывать свою волю насилием и прослыть уличным богом войны.

– И что мисс Нина сделала, когда ты ей объяснил, как теперь будет? – спрашивает Куба.

– А что она сделает, кроме того, что уже сделала? Голову повесила, говорит: «Да, сэр». Она знает, что мне лучше не перечить.

– Но ты ей всё равно не доверяешь.

– Ты хоть раз видел тёлку, которой можно доверять?

– Даже родной матери – и то нет.

– Ну вот.

– Долго ещё тут сидим?

– Если я её как следует шуганул – сорвётся после темноты. Если нет – день тут проторчит, может, два, свои дела доделает.

– Ты точно уверен, что она дом на продажу выставила?

– Кларис, та страшная сука, что дурью торгует в этом районе, знала: если мне не скажет, её лавчонке лучше иметь страховку от пожара.

– Может, пацана прямо сейчас схватим?

– А братец, которого ещё убеждать надо? С ним что?

– Да просто сделаем это – и Антуан потом подтянется.

– А может, и не подтянется. Не тот риск, на который стоит идти. У Антуана амбиции.

– А у кого их нет? – говорит Куба.

– У Антуана они слишком большие. Пока что.

– Пока что?

– Послезавтра уже не такие будут.

Куба обдумывает это.

– Антуана просветят?

– Внезапное просвещение.

Куба ещё какое-то время думает, потом говорит:

– Значит, у кого-то может появиться шанс подрасти послезавтра.

– Есть кто на примете?

– Может, и есть.

Алим улыбается.

– Будешь готов дать рекомендацию – я её очень высоко оценю. Очень-очень высоко.

День медленно меркнет, а дождь льёт в таком объёме, что впору спускать на воду ковчег – достаточно большой, чтобы спасти все виды на свете от вымирания.

Виртуальное путешествие

Понимая, что GPS в почтовом фургоне показывает: машина стоит прямо перед домом, Майкл отставляет бокал, поднимается на лифте на этаж выше и пересекает фойе, где вытравленный в стали лес не знает ни дождя, ни солнца, где неподвижные, безмолвные олени вечно смотрят вслед всем, кто входит и выходит. Он выходит под дождь как раз в тот момент, когда почтовый грузовик отъезжает от бордюра. Из ящика у входной двери он достаёт девять конвертов, возвращается в дом, шесть оставляет на полу в фойе, а с тремя письмами спускается в библиотеку – все три из Департамента автотранспорта. Удостоверения, каждое с его фотографией, но на другое имя, должны помочь ему продержаться ближайший год.

Однако скоро он станет самым разыскиваемым беглецом в истории. И по мере того как охотящиеся за ним будут всё лучше понимать, на что он способен, они начнут применять такие стратегии и тактику, что ему придётся менять личности так же часто, как хамелеон меняет окраску, шныряя по яркой палитре тропического леса.

Выпив две щедрые порции каберне, он приходит к выводу, что изменения в его обмене веществ сделали его невосприимчивым к опьяняющему действию алкоголя – что досадно, – хотя некоторое расслабление он всё же чувствует. Но вино такого уровня, как Caymus, он с удовольствием пьёт и ради одного вкуса, и потому наливает себе третий бокал.

Сидя в кресле, Майкл смотрит на Тихий океан, где ещё недавно вдали маячил остров Каталина, а контейнеровозы тяжело покачивались на якоре в длинной очереди к порту Лонг-Бич. Сейчас всё бесформенно: хлещущий дождь, клубящийся туман, океан – серая аморфная масса валов, впадин и взметённой пены.

Он постоянно связан с интернетом электромагнитными волнами, которые порождает и контролирует его собственная странно изменившаяся физиология. Без всякого компьютера он, по большей части, может проникнуть на любой знакомый ему сайт или в оцифрованный архив, изучить содержимое и за считаные секунды получить нужную информацию, при этом полностью осознавая реальный мир и продолжая действовать в нём. Кроме того, если он оставляет в системе триггер данных, то мгновенно узнаёт, когда происходит событие, которое он предусмотрел: предупреждение приходит в виде короткого текстового сообщения, которое он сам задал при установке триггера, – неоново-синие буквы вспыхивают перед его внутренним взором, словно у ясновидца, получившего видение.

Иногда, когда ему нужно собрать и понять сложную цепочку сведений или когда он знает, что именно искать, но не совсем понимает, где именно, ему приходится входить в ярмарочный лабиринт, отражающий этот мир в бесконечных фрактальных проходах, – в интернет и все связанные с ним компьютерные системы, – не просто тянуться к нему, а нырять в него. В таких случаях на всё время этих поисков он полностью теряет осознанность по отношению к реальному месту, где находится его тело.

Он закрывает глаза и готовится войти в чудеса этого альтернативного мира, построенного из единиц и нулей, который порой кажется таким же текучим и хаотичным, как любой миг любой бури. Он уже понял, что ориентироваться в его мегасложной сети каналов легче, если представлять себя в каком-нибудь виде транспорта – например, в автомобиле, несущемся по многоярусному лабиринту магистралей, или в стремительном катере, летящем по планете бесконечных венецианских каналов. На этот раз он воображает себя за рулём самоуправляемой Tesla, мчащейся к пункту назначения, который он вслух называет её ИИ-водителю. Его тело остаётся расслабленным в кресле, пока Tesla уносит его из реального мира в виртуальный. Хотя он знает, что тело покоится в библиотеке, он больше не видит комнату; он не слышит и не видит даже океан за окнами, вздымаемый штормом.

Поскольку полное погружение в абстрактный мир закодированных данных, несущихся на электромагнитных волнах, спутало бы чувства и вызвало бы такую дезориентацию, что неудержимая паника быстро перешла бы в безумие, гибридные частицы архей и наноустройств, проникшие в мозг Майкла, дают ему возможность мгновенно переводить эти данные в образы, соответствующие выбранному им виду транспорта. В данном случае – это беспилотная Tesla на системе магистралей, столь фантастической, словно её придумали бы Кристофер Нолан и Джордж Лукас, вместе снимая научно-фантастический фильм по идее Хорхе Луиса Борхеса. В его восприятии полосы – это дикий клубок, извивающийся во тьме, освещённый указателями съездов с жутковатым зелёным свечением. Он пролетает под эстакадами, несётся вверх ногами по мёртвым петлям, влетает в спиральные съезды, которые роняют его вертикально сквозь несчётные горизонтальные ярусы автострад, и сходит по съезду под знаком ИССЛЕДОВАНИЯ ПО СОВЕРШЕНСТВОВАНИЮ ВНЕШНОСТИ. Безо всяких последствий удара он проходит сквозь стену виртуальной версии здания, в котором умер, и останавливается.

Информация, ради которой он предпринял это мысленное путешествие, появляется прямо на лобовом стекле Tesla, словно на экране компьютера. По архивному видео, полученному с множества камер наблюдения высокого разрешения, он просматривает действия следователей, вошедших в комплекс после его дезактивации. На некоторых чёрные куртки с крупными белыми буквами – АВБ. Среди множества агентов АВБ, наводнивших здание, один явно держится особняком: во время осмотра он лишь ненадолго примыкает к остальным. Он подолгу задерживается один в кабинете Шелби Шрусберри, а затем устраивается в кабинете доктора Саймона Бистури. Голова у него бритая, черты лица резкие, профиль – как на древнеримской монете.

Из воображаемой Tesla, через своего аватара, Майкл теперь смотрит архивную запись из кабинета Бистури, где агент АВБ смотрит более раннее архивное видео из кафетерия, превращённого во временный морг. Майкл перематывает и снова смотрит, как агент снова и снова перематывает и просматривает один и тот же фрагмент в морге. Воскресший Майкл видит, как агент находит момент, когда простыня на мёртвом Майкле приподнимается, а затем соскальзывает на пол.

* * *

Майкл очнулся от смерти за час до того, как поднялся с позы трупа. Несколько минут, понимая, что он – всё тот же он, но одновременно и нечто большее, чем прежде, он лежал, осмысливая невозможное. Он не смел пошевелиться, пока не поймёт своего состояния. Сначала сердце у него не билось; не было и дыхания. Прислушиваясь к смертной неподвижности собственного тела, он испытал двойной страх – ужас перед тем, что тьма снова и навсегда поглотит его, и одновременно страх перед будущим, которое может ждать его впереди, за пределами человеческого знания. Если бы им овладел настоящий, тотальный ужас, он бы сразу вскочил со своего импровизированного катафалка. Однако он знал достаточно о работе, которая велась в «Исследованиях по совершенствованию внешности», и понимал, что, при всей её опасности, из неё с той же лёгкостью, что и зло, может родиться и добро. Он понял, что союз живых архей и нанороботики сработал так, как не ожидали ни учёные биогруппы, ни специалисты технической группы. Оцепенение, из которого прежде всего восстал его разум, теперь отпустило и тело; через три минуты после возвращения сознания он почувствовал, как сердце снова забилось, и он вдохнул.

Ещё пятьдесят семь минут он лежал неподвижно, в изумлении самопознания, дотягиваясь до мира за пределами этого мира – кодированного мира, рождённого этим миром, но не явного и не осязаемого, мира интернета, облака и всего виртуального, тени реальности, которая всё же способна формировать ту истину, чьим тёмным отражением является. Вскоре он понял, что больше не просто пользователь интернета и всех связанных с ним сайтов и систем, но что он может быть и частью этого мира – не просто как рыба принадлежит среде, в которой плывёт, а скорее как сама вода принадлежит реке. Ему не нужен был компьютер, чтобы погружаться в потоки данных. Там, в холодном морге, лёжа под простынёй, он просмотрел записи с камер и другие архивы комплекса, чтобы понять, как заразился персонал «Исследований по совершенствованию внешности» и увидеть, как стремительно они погибали. Он увидел, как сам упал замертво. Он заподозрил, что может быть уникален – единственный из умерших, кто поднялся, как Лазарь. Если это действительно так, правительство и технологические компании, участвовавшие в этом предприятии, сочтут его чудесным образом преобразованной лабораторной крысой, которую необходимо изучить дальше; возможным разоблачителем, способным вызвать общественное возмущение и расследование Конгресса; вероятным истцом, который сможет опустошить их банковские счета; и угрозой их власти – уже силой собственной власти. Одного они в нём не увидят: человека, такого же, как они, с неотъемлемыми, данными Богом правами и наследием свободы.

Когда он наконец поднялся со стола в кафетерии и простыня с него соскользнула, он проник в видеопоток с камеры и заменил пиксели, из которых складывалось его изображение. Секунда за секундой, пока он выходил из комнаты, а затем и из здания, он стирал визуальную запись своего побега. Он знал, что рано или поздно они поймут, что он исчез. Он лишь надеялся выиграть время – чтобы лучше понять силу, которая ему дана, и то, как ею распорядиться.

Он мог бы выиграть больше времени, стерев видео со всех камер; в первые часы после своего возвращения к жизни он не всегда мыслил ясно. И всё же он видел смысл в том, чтобы они постепенно узнавали, чем он стал. Когда у них будет время осмыслить его поразительные способности, они будут всё сильнее бояться и разделятся на группы, каждая со своим взглядом на то, как его найти и схватить. Беглец в наибольшей безопасности тогда, когда облава, идущая по его следу, испугана и расколота.

* * *

Теперь, в своей странной новой жизни, аватар Майкла сидит на переднем сиденье виртуальной Tesla, а на лобовом стекле идёт архивная запись, сделанная ранее в тот же день, – безымянный агент снова и снова просматривает видео из морга, записанное четыре дня назад.

Майкл вслух задаёт новый пункт назначения – компьютерную систему Агентства внутренней безопасности, – и в тот же миг снова мчится по фантастическому лабиринту магистралей, словно мальчишка, играющий на треке с машинками в натуральную величину и бесконечной сложности. За считаные секунды воображаемая Tesla проникает в хорошо охраняемый центр данных АВБ, который в реальном мире находится в Юте. В этих архивах Майкл ищет и быстро находит приказ о направлении группы агентов в «Исследования по совершенствованию внешности» после катастрофы, случившейся там. По одному он открывает личные дела агентов – в каждом есть фотография и имя, – пока не находит человека с гордыми римскими чертами, благородной внешностью Юлия Цезаря, но глазами Нерона, который поджигает ради удовольствия и наслаждается чужими страданиями. Дуранд Калафас.

Пожарный инспектор

Дуранд Калафас равнодушен к большинству людей. Их жизни ему неинтересны. По его оценке, их убеждения по большей части глупы, а их страсти утомительны. Никакой судьбы у них нет, кроме как работать, платить налоги, потреблять и умирать – желательно при этом не создавая лишних проблем. В мире, устроенном по более разумному плану, таких было бы меньше – это один из базовых догматов Новой истины. Он называет их «статистами», потому что для него они – как несостоявшиеся актёры, заполняющие массовку в кино: им не дают реплик, да у них и таланта нет, чтобы их заслужить.

Калафас вносит свою лепту в решение проблемы этого избыточного населения. Единственные люди, к которым он испытывает нечто большее, чем мимолётный интерес, – те, кого ему разрешено ликвидировать. В отличие от статистов, те, кто заслуживает устранения, – фигуры хотя бы с каким-то весом, пусть даже лишь потому, что сделали нечто такое, за что им положен смертный приговор, и тем самым стали частью судьбы самого Калафаса, а его судьба – величие.

Иногда ему попадается человек, которого нет в его списке на убийство, но к которому он всё равно неравнодушен – к которому он сразу и сильно проникается неприязнью. Нолан Фримен, пожарный инспектор этого округа, – как раз из таких.

Первое, что видит Калафас, входя в кабинет Фримена на верхнем этаже трёхэтажной пожарной части, – мемориальная стена с фотографиями пожарных, погибших при исполнении в этом округе. Каждый изображён на небольшой табличке, закреплённой на большом стенде с местом для новых добавлений; под фотографией – имя, срок службы и дата смерти. Наверху этого почётного списка, по центру, затейливым шрифтом выведено: «АМЕРИКАНСКИЕ ГЕРОИ». Над всем этим – флаг, распластанный и закреплённый на стене. Калафас ненавидит саму идею героев: по его мнению, это всего лишь инструмент, с помощью которого доверчивых заставляют выполнять всю грязную и опасную работу общества за гроши, отдавая свои бессмысленные жизни ради проигранного дела. Он презирает флаг и Америку, которую скоро смоет Новая истина. Мемориальную стену он воспринимает как творение либо дурака, верящего в долг, жертву, справедливость, свободу и священную ценность жизни, либо лицемера, у которого каждое слово и каждый жест рассчитаны лишь на то, чтобы полировать свой образ в глазах начальства.

При всей бескомпромиссности принципов, по которым живёт Калафас, ему трудно улыбнуться Нолану Фримену и пожать ему руку. Куда охотнее он бы убил этого сукина сына, отрезал ему гениталии и прибил их к мемориальной стене. Но ему нужна информация о Майкле Мейсе – она может оказаться ключевой, чтобы понять этого беглеца и найти его; поэтому приходится играть роль преданного госслужащего, который верит во все заблуждения, которыми живут – или притворяются, что живут, – такие люди, как пожарный инспектор.

За столом Фримен сидит как по стойке смирно: спина прямая, плечи расправлены, подбородок поднят – будто он вечно гордится тем, что дорос от рядового пожарного до нынешней должности. Или будто у него геморрой.

– Это дело вопит о поджоге, но доказать я не могу. В том пожаре в доме было что-то очень странное. Мне было бы проще разобраться в уликах, если бы я больше знал о Майкле Мейсе – почему он, как вы говорите, в бегах и в розыске.

Сидя в кресле для посетителей, Калафас развлекается тем, что копирует осанку Фримена – тонкий способ проявить неуважение, одновременно изображая искреннего коллегу по системе.

– Я бы с радостью помог вам, инспектор Фримен, но могу сказать только, что Мейс – террорист, разыскиваемый по делу о гибели более чем пятидесяти патриотически настроенных американцев. Всё остальное засекречено, вопрос национальной безопасности.

Когда Калафас упоминает пятьдесят жертв, мясистые черты на широком смуглом лице инспектора напрягаются от негодования. Видимо, он считает себя человеком, чей гнев всегда праведен, чьё недовольство безлично и бескорыстно, не требует сожаления и не нуждается в покаянии. Гиффорд, покойный брат Дуранда, был точно так же уверен, что не способен ни на злопамятство, ни на мстительность.

– Пожарная нагрузка в том доме, – говорит Фримен, – должна была дать более медленное распространение огня, чем вышло на деле.

– Пожарная нагрузка?

– Это масса всего горючего в конструкции плюс горючее содержимое, умноженная на количество БТЕ, которое даёт каждый тип материала. Фунт древесины – в зависимости от породы – даёт от восьми до девяти тысяч БТЕ на фунт, смолистая сосна больше, чем дуб. Пластик выделяет вдвое больше тепла, чем дерево. Дальше – скорость тепловыделения, то есть как быстро горит конкретный материал; измеряется в БТЕ в секунду. Чем быстрее и горячее горит топливо, тем быстрее распространяется пожар. Здесь не было фазы тления. Огонь пронёсся по дому с момента возгорания – от фазы свободного горения – до флэшовера в рекордное время.

– Бензин, керосин? – спрашивает Калафас.

– Мы не нашли ни следа жидкого ускорителя горения. Выгорание почти полное, но даже в таком случае следы ускорителя всё равно бы остались, если бы он применялся. Они остаются всегда. И одна из странностей здесь – экстремальная теплопроводность.

– Теплопроводность?

– Теплопроводность. При горении одни вещества долго удерживают тепло, а другие быстро передают его соседним материалам. Бумага, большинство тканей, ковры, набивка матрасов – всё это очень теплопроводно. Сам воздух тоже очень теплопроводен. Большинство пожаров распространяется за счёт конвекции, когда перегретый воздух циркулирует по всему дому.

Это уже больше подробностей, чем, по мнению Калафаса, ему нужно. Фримен красуется, смакуя возможность показать, что такой, как он, может подняться с нуля до подобной экспертности. И всё же Калафас подаётся вперёд, будто зачарован.

– Воздух? Но воздух ведь не горит.

– О-о-о, ещё как горит, агент Калафас. Вы должны понимать: воздух богат кислородом. Любое пламя – это горящие газы. Когда любой материал воспламеняется, он окисляется, выделяя горючий газ. Чем больше воздуха циркулирует в доме, тем быстрее он горит. Огонь ищет воздух. Поэтому пламя тянется вверх.

Фримен явно доволен своим превосходящим образованием, как будто природа огня – самое важное знание на свете. Калафаса особенно задевает это «о-о-о», протянутое, как ему кажется, с насмешкой, и слова «вы должны понимать», в которых он слышит то же самое, как если бы Фримен сказал: «ты, невежественный дурак». Неприязнь к инспектору становится такой сильной, что он убьёт этого ублюдка уже просто из принципа – не сейчас, не здесь, а через неделю или через месяц, когда дело Майкла Мейса будет закрыто и у него появится время спланировать и устроить по-настоящему сладкий конец этому чародею огня.

– В этом пожаре, – продолжает Фримен, – дом был принудительно вентилирован непосредственно перед возгоранием.

Калафаса бесит, что инспектор делает паузу, ожидая, пока его ученик попросит дополнительного просвещения. Подавляя враждебность, он говорит:

– Простите. Что значит «принудительно вентилирован»?

– У дома Мейса было четыре наружные двери. Три на первом этаже: одна спереди, одна сзади и ещё одна с восточной стороны. Четвёртая – в хозяйской спальне, с выходом на балкон над задним патио. Непосредственно перед возгоранием все четыре двери были одновременно разблокированы и распахнуты.

– Откуда вы знаете, что одновременно?

Инспектор принимает вид мудреца и кивает, словно с достоинством принимая похвалу за тщательность расследования.

– По данным, которые нам удалось собрать, мистер Мейс – давний специалист по безопасности. В его доме стояли электронные замки, которые можно было отслеживать со смартфона и по желанию включать или отключать. По словам его домработницы, он предпочитал никому не доверять ключ, хотя у неё был свой код для входной двери. Охранная компания, которую он основал девятнадцать лет назад, продал, но в которой до сих пор сохраняет долю, отслеживала и архивировала всю активность системы этого дома. Их записи показывают, что двери были открыты удалённо и одновременно – за минуту до начала пожара.

– Вы сказали: «распахнуты».

– Они были противовзломные, со скрытыми пневматическими петлями, что позволяло управлять ими дистанционно: захлопнуть перед злоумышленником или открыть полиции, если кто-то всё же проник внутрь и там забаррикадировался.

– «Дистанционно». Значит, Мейса в доме тогда не было.

– Похоже, что нет.

– Тогда как начался пожар? Кто его устроил?

– Улики указывают на три первичные точки возгорания. Камины. Один – в хозяйской спальне наверху. Два внизу – в гостиной и семейной комнате. Во всех были керамические поленья, природный газ и электронный поджиг. Клапан, регулирующий подачу газа в дом, перестал ограничивать давление до безопасного уровня, и после розжига каминов поток, судя по всему, начал увеличиваться – дозированно, но быстро, – так что из трёх топок пламя должно было хлестать наружу, по полу и вверх по стенам.

– Как клапан мог выйти из строя?

Фримен приподнимает брови.

– Когда вы арестуете мистера Мейса, мы бы хотели получить возможность задать ему этот и ещё несколько вопросов.

– Дом был достаточно большим, чтобы там требовались пожарные спринклеры, разве нет?

– Да, но спринклерная система не сработала. Мы считаем, что стояк получил команду техобслуживания и слил воду из себя – и из всех меньших труб тоже.

– Незадолго до пожара?

– Доказать это в суде я не смогу.

Калафас вдруг снова слышит рёв дождя по крыше – звук, который на время совсем исчез из его сознания. Он смотрит в окно, за которым мир будто расплывается, словно можно выйти наружу – в таяние этой цивилизации, или симуляции, – в серую пустоту, где нет вещества даже для того, чтобы создать самый простой предмет. В детстве, до пятнадцати лет, с ним случались ночи, когда он не мог уснуть и его захлёстывало ощущение, что тьма за окнами – это бездна, что он – и всегда был – единственным реальным человеком в драме собственной жизни, а всё остальное было порождением его воображения, которое теперь начинает отказывать. Иногда это ощущение превращалось в убеждённость, и он лежал в парализующей панике, пока его не одолевала усталость и более глубокая тьма снаружи не затапливала тёмную спальню, не вливалась ему в глаза и не уносила спиралью в убежище слепого, беспросветного сна. Однако убеждённость в том, что ты единственный реальный человек на Земле, – это состояние, называемое солипсизмом, и теперь он понимает, что его положение не так мрачно. Его положение куда удивительнее, а его судьба – великолепна.

– С вами всё в порядке? – спрашивает Фримен.

Калафас отрывает взгляд от дождливого дня.

– Простите?