Текст книги "После смерти (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Горький укус

Он входит в поворот на немалой скорости; тяжёлый Bentley прижимается к мокрому асфальту так, будто его тянет к земле сила тяжести, куда большая, чем у всего прочего на планете. В резком вираже яркие фары хлещут по стволам и нижним ветвям голой рощи на приподнятом участке. Деревья дёргаются, словно их и вправду ударили, вздрагивают от света – и тут же снова проваливаются во тьму, когда лучи выравниваются по блестящей чёрной прямой, где танцуют искрящиеся капли дождя, как рассыпанные бриллианты.

Теневой двойник Майкла живёт в нанотехнологической паутине, оплетающей каждую клетку его тела, и эти нити вплетены в спектр несущих данные электромагнитных волн – в мировую паутину интернета и все компьютеры, соединённые с ней. Когда машина сбавляет ход и по обе стороны тянется бесплодный сад, в правом верхнем углу поля зрения вспыхивает стилизованный светящийся компас. Этот искатель сигнала ведёт его не по магнитному северу – он указывает на транспондер в смартфоне Нины.

Он съезжает на обочину, ставит седан на парковку и выключает фары и дворники. Натягивает дождевую куртку Helly Hansen длиной до середины бедра – она принадлежала кому-то из дома, где он рассчитывал провести несколько дней, устроив себе передышку, сорванную бешеным отморозком-гангстером Алимом. Карманы на молниях вмещают три запасных магазина к винтовке, а также нож с выдвижным лезвием, найденный им в ящике стола в доме в Корона-дель-Мар. Он накидывает капюшон и фиксирует его под подбородком ремешком-липучкой. Проверяет зеркала: дорога позади, на север, тёмная и сейчас пустая. Глушит двигатель, берёт AR-15 и выходит в бурю.

Дверь распахнута, и он стоит за ней. Когда он заглядывает поверх кромки, убеждаясь, что с юга не идёт транспорт, он замечает приближающегося человека – в сорока-пятидесяти футах. Тот высокий, в длинном чёрном плаще с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Средневековая фигура – будто нищенствующий монах-пилигрим на пути в древний Рим, прошедший половину света и тысячу лет от шага к шагу. Он идёт не по обочине: он шагает прямо посреди южной полосы.

– Помощь нужна, мистер? Она у вас заглохла?

Не высокотехнологическая аналитика теневого двойника предупреждает Майкла об опасности. Его предупреждает глубокая интуиция, с которой он родился, – неколебимое распознавание зла. Этот незнакомец не добрый самаритянин, вышедший в мерзкую погоду и темноту с надеждой помочь. И всё же Майкл не способен открыть огонь, не убедившись в намерениях человека. К тому же треск винтовки будет слышен далеко даже сквозь вой ветра и шипение дождя – он объявит о его присутствии остальным преследователям Нины раньше, чем хотелось бы. Майкл перекрывает бурю голосом и своими словами даёт понять, что он понимает, что здесь происходит, и что его вызвали помочь.

– Я ищу Алима.

Призрак замирает в двадцати футах. Лица под капюшоном всё так же не разглядеть – даже намёка на отблеск глаз.

– Что за Алим?

В вопросе нет любопытства, какое было бы у обычного гражданского, – лишь холодная нотка вызова, которая почти наверняка выдаёт в нём одного из людей гангстера.

Отвечая, Майкл тянется в салон, находит добавленный выключатель на рулевой колонке и щёлкает им, включая GPS и навигацию.

– Мне сказали, Алиму нужна перевозка. Я здесь.

– А кто сказал?

– Он позвонил Бретту Баклину, а Бретт позвонил мне. Я живу неподалёку. Ты знаешь Бретта Баклина, адвоката Алима?

– Как Алим тебе позвонил?

Чем дольше Майкл стоит за распахнутой дверью, тем больше кажется, что он прячется за ней, и тем меньше он похож на того, кем себя называет. Выйти с AR-15 в руках и рассчитывать на разумную реакцию нельзя. Незнакомец винтовку ещё не видел и может воспринять её как угрозу, как бы небрежно её ни держали. Майкл ставит оружие, прислонив к открытой двери – затыльником приклада на асфальт, – и выходит на южную полосу.

– Нет, он не мне звонил. Он позвонил Бретту Баклину, своему адвокату в городе.

– Все наши телефоны накрылись к чертям.

– Видимо, не у Алима.

– Ветер тебя перекрикивает, мужик.

Майкл повышает голос.

– Телефон Алима не накрылся к чертям.

Дождь забивает под капюшон, Майкл моргает, выгоняя воду из глаз. Бандит может что-то держать в правой руке. Майкл не уверен. Темнота и погода помогают обману.

– Значит, ты говоришь, Алим звонил Баклину.

– Да.

– Потом Баклин звонит тебе.

– Как я и сказал. Мы можем уже закончить? Погода – дрянь.

– Ты тут за перевозку. Везти нас куда?

– Куда вам нужно.

– Чего?

Майкл снова повышает голос.

– Куда захотите.

– Нас восемь – плюс ты – в одной машине.

Майкл старается позволить ветру перекрикивать его так, чтобы это не выглядело нарочито.

– Мой человек уже едет на Escalade. Будет через пару минут.

– Громче, мужик. Кто что будет?

– Я не перекричу эту чёртову бурю, – говорит Майкл и идёт к нему. Их разделяют всего пять-шесть шагов. – Меня зовут Истон Эллис. А ты кто?

– Масуд. Почему Алим звонит адвокату, а не другому корешу?

– Ни один из твоих корешей не живёт тут, в Долине Говномесов, – говорит Майкл и, не прерывая речи, выходит в сеть: входит в систему навигационного сервиса, спускается по сигналу транспондера в Bentley и перехватывает электронное управление.

Сигнализация взвывает, фары вспыхивают, пугая Масуда; тот вскидывает пистолет, который держал в руке, и наводит его на седан. Он, может, и не из самых интеллектуальных отморозков Алима, но трёх секунд ему хватит, чтобы понять: если угроза исходит из Bentley, то и человек, который вёл его, тоже опасен.

Майклу нужно меньше двух секунд, чтобы большим пальцем сдвинуть фиксатор лезвия на ноже, спрятанном в правой руке, и полоснуть по запястью, которое Масуд открывает, когда рукав плаща съезжает с вытянутой руки с пистолетом. Тонкий бритвенный порез – мгновенная боль, будто провод под током, хуже, чем от ножевого удара, шок для нервной системы. Пистолет с лязгом падает на мокрый асфальт.

Когда машина гаснет и замирает, Майкл сшибает раненого с ног. Масуд валится, плащ вздувается и шуршит; затылок с силой бьётся о дорожное полотно, и Майкл падает сверху, прижимая его к земле. Наступает страшный миг – смертельная необходимость, к которой он обучен, но которая прежде никогда не возникала; уж точно никогда не возникало желания. На расстоянии каких-то дюймов он наконец видит лицо в капюшоне – такое же человеческое, как у него самого; глаза на секунду мутнеют от сотрясения. Масуд – чудовище, одно из восьми, кто не должен добраться до Нины и Джона прежде, чем Майкл сможет увезти мать и сына прочь. Жестокость, насилие и убийство – основа их бизнес-модели, и остановить их можно только жёстко. Майкл подбирает уроненный Масудом пистолет, берёт его за ствол и поднимает над головой. Взгляд Масуда проясняется, и Майкл колеблется, а застывшее лицо Масуда перекраивается ненавистью. Майкл вбивает рукоять пистолета во внезапный оскал и вспышку убийственной ярости, бьёт снова и снова, и ещё раз – пока извивающееся тело под ним не обмякает.

В этот час, в такую погоду, по шоссе ездят мало, но никакого Армагеддона не было – мир не превратился в кладбище. Кто-нибудь может появиться в любую минуту.

Майкл поднимается и бросает пистолет в водоотводный канал; его тут же скрывает бурлящий поток грязной воды. Он хватает мертвеца за лодыжки и стаскивает с асфальта на обочину, а затем перекатывает в ту же канаву. Хотя течение быстрое и сток достаточно глубок, чтобы накрыть Масуда, тело не уносит. Поднятая запертым внутри воздухом, часть чёрного плаща вздувается над бешено мчащейся мутной поверхностью – дрожит, выглядит странно, словно мстительный дух рвётся вырваться из тела, в котором уже не может наслаждаться жизнью.

Сильно потрясённый тем, что сделал, Майкл смотрит на изломанные силуэты яблонь – они стоят, как тёмное, шифрованное свидетельство истории человечества. Он вспоминает слова Нины: эта долина ближе к Эдему, чем любое место, где она бывала; это было тогда, когда сад ещё плодоносил. Знание меняет и возвышает, но это не всегда сладкий плод. Говорят, из первого Эдема невинные вышли нагими во внешнюю тьму – с горьким знанием утраченного бессмертия и мрачным пониманием новой жизни, отмеренной скудными годами, которые ускоряют шаг к могиле; хуже того – вскоре они узнали, что, будучи обречены на смерть, они могут и подвергать ей других – по одной лишь прихоти, и для некоторых это стало удовольствием. Майкл удовольствия в этом не испытывает и надеется, что ему не придётся убивать ещё кого-нибудь. Но его долг перед Ниной и Джоном потребует сделать то, что должно быть сделано. Убийство и лишение жизни – разные вещи, и убивать злых людей, чтобы не дать им убить других, – не злое дело. И всё же он предпочёл бы не быть обременённым такими воспоминаниями, как звук рвущейся плоти и треск ломающихся лицевых костей под ударами рукояти пистолета.

Он возвращается к Bentley, забирает AR-15 и закрывает водительскую дверь. Он спешит на юг, высматривая въезд в сад – там, где можно перебраться через затопленную водоотводную канаву.

Потревоженный воспоминаниями

Один край размокшей стодолларовой купюры плавает на рябящей поверхности разлива в упаковочном цехе, а другой прилип к бетонному порогу, через который мутная вода то набегает, то откатывается. Мудрые, печальные глаза Бенджамина Франклина глядят в свет фонаря, которым Джейсон подсвечивает эту улику – больше, чем намёк, но меньше, чем доказательство того, что Нина и мальчишка могли укрыться здесь. Купюра не грязная и не наполовину сгнившая, а чистая и целая, словно её уронили всего несколько минут назад.

Промокший, продрогший и перепачканный грязью, лишённый удобства внедорожника и возможности пользоваться телефоном, осмеянный «Macarena», обведённый вокруг пальца и униженный женщиной, которая словно обладает силой настоящей ведьмы, Алим настроен убивать. Его ярость так велика, что он не смеет её показать. Человек его положения не может позволить своей братве увидеть, что им правят эмоции. Всегда и во всём он должен выглядеть железно владеющим собой, бесстрастным и непреклонным в погоне за целью. Слишком эмоционального мужчину – даже если эмоция выражается бешеной злостью и жестокой, изощрённой расправой – считают слабаком, а такого подчинённые без передышки будут обкладывать заговорами. Когда он найдёт Нину, он убьёт её быстро – чтобы удовольствие от того, как её рвёт боль, не стало слишком сильным, чтобы удержать его внутри. Чтобы компенсировать отказ от пытки, он уничтожит её дух. Он ввергнет её в отчаяние, выстрелив Джону дважды в лицо у неё на глазах, а потом разнеся ей голову, – так он убьёт её дважды, – и сделает это с видимой безразличностью.

Озадаченный молчанием Алима и тем, что тот всё не отрывает взгляда от стодолларовой купюры, Джейсон говорит:

– Ты со мной вообще?

– Спидо, – говорит Алим. – Вернись, найди телефон – глянь, заработал ли. Не заработал – топай в город, звони Модину и Линкольну.

Спидо – крепкий маленький ублюдок, но он самый мелкий из всей банды и в этой движухе наименее полезен. К тому же из всех он легче всего сойдёт за пацанчика из церкви, у которого единственная банда – Бог и все Его ангелы. Девчонки думают, что он милый и смешной. Старушки смотрят на него – и им кажется, что он только тем и занят, что развозит еду тем, кто сам из дома не выходит. Большинство мужиков видят в нём старательного молодого работягу: до школы, поди, газеты разносит, поздним днём газоны косит, а по субботам на автомойке вкалывает.

– И запомни, – говорит Алим, – они притащат пластик и упаковочную ленту, так что мы сможем завернуть два буррито для Гектора Салазара.

Спидо ухмыляется.

– Передай Гектору еду навынос – на его дневной выход в море. Я пошёл, бро.

При всём этом мокрая купюра у них под ногами держит Алима как загипнотизированного, так что Джейсон спрашивает:

– Мы заходим или как?

– Дай минуту, – говорит Алим. – Я стратегию прикидываю.

Это ложь. События в яблоневом саду оставили первую – самую первую – тонкую трещину в уверенности Алима в себе. Стодолларовая купюра кажется ему дурным знаком – как картина с волком в фильме «Предзнаменование», который должен был получить продолжения, да только они перебили весь актёрский состав и истории не осталось, куда двигаться дальше. После того фильма он задумался: а вдруг в идее кармы и правда что-то есть, вдруг то дерьмо, которое ты делал другим, рано или поздно сделают тебе. Мысль пощекотала нервы день, может два – и он от неё отмахнулся. Но теперь эта стодолларовая купюра вернула воспоминания и напугала его.

Когда Алиму было семнадцать-восемнадцать, бандой руководил Тейтум Крайт – Тейтумом его не называл никто, все звали его Мамбой, а иногда Доктором Мамбой, все, кроме его отца, Уолтера Крайта, который презирал сына и звал его Тумтумом. Потом Уолтера укусила настоящая мамба – и он умер. Когда стали известны результаты вскрытия, коронер объявил причиной смерти укус гремучей змеи: во-первых, мамбы в Южной Калифорнии не водятся, а во-вторых, он понимал, что именно это и должен написать, чтобы с его одиннадцатилетней дочерью не случилось ничего ужасного. Мамба разглядел в Алиме парня с перспективой и начал готовить его к руководящей роли – для начала тайно назначив его топором в отделе кадров. Иногда качальщик жадничает и слишком часто лезет в товар, режет его слишком жёстко детским слабительным – пока не выходит пустышка. Или уполномоченный дилер находит свой источник и занижает отчёт по продажам. Или мула замечают на пирсе: он рыбачит бок о бок с известным агентом Управления по борьбе с наркотиками, DEA. Должно последовать увольнение. И вот юный Алим выстраивает себе образ тусовщика и компанейского парня. Никто из тех, кого он приглашает на разговор один на один, не подозревает, чем это закончится. Оставшись наедине, он открывает бутылку того, что, как он знает, предпочитает его цель, разливает и говорит, что передаёт слова Мамбы, который хочет выразить благодарность за хорошо сделанную работу. Со второй порцией, а иногда и с третьей, Алим рассыпается в похвалах, травит байки, смеётся вместе с гостем. Когда настроение на высоте, он достаёт три «кирпича» бенджаминов, обёрнутых пластиком: подарок от Мамбы, тридцать тысяч. Обречённый прекрасно знает, что натворил, но уверен, что ему это сошло с рук; он купается в похвалах и с восторгом принимает премию – и с каждой пачки денег на него смотрит Бен Франклин своими мудрыми и печальными глазами. Уже на выходе из комнаты Алим обнимает гостя за плечи, говорит, как высоко его ценят, – и в этот момент вгоняет стилет между рёбер и прямо в сердце. Дальше – его работа: одному перетащить тело в фургон; он может это сделать, потому что силён и у него есть нужное оборудование, включая гидравлическую тележку. Он ведёт фургон в похоронный дом, с которым у Мамбы есть договорённость. Тело кремируют. За три года, пока он был топором, он решает семь таких проблем – и начинает подниматься всё выше.

Теперь, после необъяснимых событий в яблоневом саду, измученный и растрёпанный, он видит стодолларовую купюру в этом невероятном месте – и она вытаскивает из памяти ту «топорную» работу, которую он с таким удовлетворением делал в поздние подростковые годы, и будит в нём что-то вроде суеверия. В фильмах жанра «Предзнаменования» эта огромная, одинокая площадь мёртвых деревьев и заброшенных зданий – место, где уродливый психопат в кожаной маске неостановим, как любой робот-терминатор.

Алим напоминает себе, что он не верит ни в знамения, ни в карму. Как старая собака, он встряхивается, пытаясь сбросить оцепенение, которое на него нашло. Он отрывает взгляд от денег и смотрит на корешей. Они собрались перед ним – привычные и в то же время почему-то странные, так, что он и сам не может объяснить. Он говорит:

– Хаким, Карлайл, обойдите дальний конец, перекройте ту здоровенную открытую дверь. Встанете – фонариком маякните. Джейсон, Куба и я – заходим отсюда, зачищаем. Нина вылезет со своей «тридцать восьмой» – не ведитесь. Постарайтесь просто прострелить сучке колени. Выстрел в лицо оставьте мне. Я это заслужил.

Закруженный в водовороте

Майкла ведёт стилизованный компас, светящийся в правом верхнем углу поля зрения, – примерно так же, как боевые данные проецируются на лобовое стекло истребителя. Он торопится сквозь фаланги смертельно поражённых деревьев, которые стоят, как безликие тотемы какого-то племени, давно вымершего. Здесь, где трава не прижилась, земля раскисла и тянет к себе его ботинки, словно сама почва разумна и злобна и хочет утянуть его глубоко под землю и похоронить среди гниющих корней, которые когда-то гнали соки к бесчисленным ветвям сада.

Когда он проходит между двумя измождёнными деревьями и выходит в очередной ряд для сбора урожая, он едва не сталкивается с быстро движущейся фигурой, настолько плохо различимой в рассечённой дождём мгле, что это мог бы быть и мужчина, и женщина, может быть, подросток, хотя слишком высокий, чтобы быть Джоном или Ниной. Человек вздрагивает, чуть не падает на скользкий ковёр мёртвой травы, удерживается и, голосом мужским и незнакомым, произносит имя и вопрос:

– Орландо?

Кто бы это ни был, он не случайный прохожий, оказавшийся в яблоневом саду именно в эту ночь. Он из команды Алима, опытный убийца. Едва незнакомец успевает заговорить, Майкл перехватывает AR-15, разворачивая хват, делает последний шаг – и рубит прикладом по голове. Удар выходит плотный, и мужчина валится.

Майкл падает на колени ему на грудь, слышит тонкий хруст и взрывной выдох, но у того ещё хватает сил выгибаться и выворачиваться, тянуться обеими руками, пытаясь нащупать лицо напавшего. Отворачивая голову в сторону, чтобы защитить глаза, Майкл держит винтовку за ствол и цевьё, используя её как дробящий инструмент, – наваливается всем весом и силой на горло. Им владеет ужасное, первобытное отчаяние, рождённое не страхом за свою жизнь, а внутренним сожалением о том, что его довели до такой жестокости, – и всё же он не ослабевает, не имеет права ослабеть. Из незнакомца вырывается лишь бульканье, и, когда силы уходят, его руки опускаются на винтовку и находят руки Майкла. Он не цепляется за спасение, а будто прижимает ладони Майкла – словно эта схватка неожиданно обернулась сближением; прикосновение мягкое, умоляющее, мольба о милосердии, которого он, возможно, сам не дарил никому. Майкл давит даже после того, как обмякшие руки соскальзывают, – давит с благоразумным уважением к обману, который так часто бывает человеческим способом выжить. Когда наконец он поднимает винтовку с горла, единственный ответ – поднимающийся запах крови и рвоты, заполняющих рот, который складывается в беззвучный крик.

Майкл перекатывается с трупа в грязную лужу и на миг остаётся лежать на спине; дождь бьёт по лицу, винтовка поперёк груди. Быстрый ветер говорит множеством голосов, визжит над ним, словно споря сам с собой, – и прощая, и не прощая; он говорит о праведной необходимости, но и о покаянии, о хмельном вине насилия и отрезвляющем хлебе мира, – и Майклу кажется, что во всём этом есть правда.

Он поднимается и колеблется, глядя на труп. Рядом нет ни канавы, куда можно было бы столкнуть тело. В необъятности разрушенного сада шанс, что кто-то из спутников мёртвого на него наткнётся, невелик. Но тот, похоже, был послан со срочным поручением, и его наверняка скоро хватятся. Его необъяснимое исчезновение насторожит остальных: где-то рядом есть возможная угроза.

Потрясённый, ничуть не успокоенный исходом первых двух стычек, с ощущением, что время уходит, Майкл движется дальше. Его ведёт виртуальный компас, доказывающий лишь одно: телефон Нины включён и подаёт сигнал – но не то, что она жива. Ветер заметно стихает, когда он выходит к следующей линии деревьев, словно буря выдыхается, но хотя дождь теперь падает ровными, отвесными прядями, его меньше не стало. Он проходит между деревьями, настолько изуродованными, что кажется – их не природа создала, а какой-то авангардист, собирая из расколотых костей множества пород, земных и чужих, насмешки над творением. Впереди – открытое пространство, комплекс строений, и пять мужчин, сбившихся в кучку в бледном отражённом свете двух фонарей, направленных в землю. Они стоят у самого большого здания, у входа без двери, над которым Майкл различает слова «ЦЕЛЫЕ ФРУКТЫ», призрачно белеющие на тёмной дощатой обшивке. Виртуальный компас на периферии зрения указывает прямо на этот упаковочный цех – и меняет цвет с янтарного на красный.

Нина и Джон должны быть где-то внутри, загнаны в угол – или уже схвачены. Майклу жизненно важно понять, что именно. Оставаясь между двумя деревьями, не имея телефона, он всё же ныряет в телеком-систему, через которую Нина покупала связь, и звонит ей. Судя по всему, она держит телефон в руках – потому что отвечает на первом же гудке.

Хотя пять мужчин в шестидесяти-семидесяти ярдах, Майкл шепчет:

– Они вас нашли?

– Нет, – шепчет она. – Ты где?

– Смотрю на здание под названием «Целые фрукты».

– Господи… Спасибо тебе. Спасибо.

– Их пятеро снаружи. Может, сейчас за вами пойдут. Думаю, я смогу их убрать – большинство. Ты можешь оставаться внизу и прятаться?

– Недолго. Мы…

Он перебивает:

– Оставайся внизу. Внизу и спрятавшись, – и разрывает соединение.

Насколько он может судить, пятеро сосредоточены на «Целых фруктах» и друг на друге; никто не сканирует ночь в поисках угрозы – но уверенности нет. Хотя он будет всего лишь маленьким тёмным силуэтом, движущимся в огромной сельской тьме, за занавесями дождя, ему не хочется выходить из-под прикрытия деревьев. Однако эти люди в пятидесяти-шестидесяти ярдах, а ему нужно сократить дистанцию перед тем, как открыть огонь. Единственный шанс снять этих пятерых – и ещё одного где-то рядом; из восьми останется шестеро – это удержать преимущество внезапности, пока он не уменьшит их число.

После того как он убил Масуда, Майкл надеялся, что больше никого убивать не придётся, хотя понимал: надежда вряд ли сбудется. Второе убийство – ещё более близкое, чем первое, – тяготит его не меньше. Оно напомнило: настоящий фундамент долга – не надежда, потому что человеку свойственно надеяться на неверное. Долг держится на чём-то глубже надежды – на вере в то, что то, что слишком неправильно, чтобы это терпеть, будет исправлено; что существует система справедливости, лежащая под всей природой – далеко ниже субатомного уровня, – система, способная исправить зло за день, или со временем, или вне времени. Расписание – не нам оспаривать и не нам одобрять. Его долг – действовать, используя всё мастерство и всю мудрость, какие у него есть, не с надеждой, а с убеждённостью.

Ближайшее здание – прямо к югу, примерно в двадцати пяти ярдах от него. «Целые фрукты» – ещё ярдах в тридцати, юго-западнее, за меньшим строением, на котором огромными блоковыми буквами выведено слово «ОФИСЫ». Он не видит названия того здания, у которого собирается укрыться: к нему обращён боковой фасад, а слово или слова, как и на других постройках, нанесены на фронтонной стене.

Помня о коварной опоре под ногами – и о том, что даже тёмная фигура на тёмном фоне скорее привлечёт внимание, если она несётся бегом, – Майкл выходит из-под деревьев и быстрым, но осторожным шагом направляется к безымянному зданию, пригнувшись и боясь крика узнавания. Он достигает стены незамеченным и прижимается к ней спиной – в десяти футах от угла, вне поля зрения сгрудившихся мужчин.

В идеале у него было бы время потренироваться с винтовкой, изучить её причуды. У него большой опыт с AR-15, но у каждого оружия свой характер. Точность в какой-то степени зависит от интимного знания той вещи, с которой работаешь.

Даже подойдя ближе, он не слышит голосов: дождь шипит, шлёпает, плюхается, бренчит и тарахтит – ветра почти нет. Глухой звон его натруженного сердца гонит кровь по десяткам миль артерий, артериол, капилляров, венул и вен – изумительная конструкция, на фоне которой добавленные в клетки нанотехнологии, составляющие его теневого двойника, выглядят лишь довеском для удобства, вроде того как поставить в Tesla коврики WeatherTech.

Он осторожно подбирается к углу и смотрит в сторону «Целых фруктов». Пятеро по-прежнему стоят тесной кучкой – тем легче им получить своё по справедливости здесь и сейчас, а не вне времени.