Текст книги "После смерти (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Мы окружены змеями

Алим и Куба без фонарика, но они уверены в своих звериных инстинктах, в хищных навыках. Они – мужики среди мужиков, тестостероновые шагающие версии семидесятитонного морского танка M1A1, как в том клёвом фильме: разносят к чертям любого тупого ублюдка или суку, кто окажется на пути, всё время прут вперёд, всё время берут территорию. Ночь их не пугает. И буря – тоже. Главное – двигаться дальше на юг, к концу сада, к захолустному городишке, который для Нины – единственная надежда на помощь. В любую минуту она с мальчишкой должны показаться впереди, шлёпая по грязи, – ни у неё, ни у него не хватит выносливости, чтобы убежать от преследователей.

Хотя вся древесина здесь мёртвая, сад напоминает Алиму джунгли в Сальвадоре – там он в последний раз был среди такого количества деревьев. Он человек бывалый. В Сальвадоре был дважды, в Колумбии – один раз, даже в Венесуэле. Когда-то главарь банды редко уезжал дальше, чем хватит на полбака бензина. Оставь свой район надолго – какой-нибудь идиот приберёт его к рукам, и потом придётся вырывать обратно, расплачиваясь кровью и деньгами. Теперь же мужику на месте Алима надо быть не только бойцом, но и дипломатом. Раз некоторым политикам и бюрократам выгодно открывать страну для ещё большего наркотрафика, банды из Центральной Америки работают повсюду – от пригородов до самой глубинки. Эти парни с мачете безумно жестокие, но даже они понимают: открытая война в бессмысленных разборках за мелкую территорию – плохой бизнес. Страна огромная и, по крайней мере в обозримом будущем, всё ещё достаточно богатая, чтобы прокормить несметные толпы трудолюбивых преступников. Чтобы в больших городах договариваться о взаимовыгодных границах сфер влияния, какие-то клёвые экземпляры из Госдепартамента, по собственной инициативе, время от времени отправляют таких, как Алим, на юг – в края с более влажным воздухом, с большим количеством змей и по-настоящему невероятными ордами крупных насекомых: мол, укрепляйте доверие, чувствуйте общность с коллегами по ремеслу.

Обычно такие конференции проходят в городах. Но однажды, в памятный раз, босс боссов, с которым Алим двое суток вёл переговоры, Пепе Бланко, принимал гостей на роскошном конном ранчо – на травяном плато в двести акров, окружённом джунглями. Дни были забиты обсуждениями, а длинные вечера отдавались пышным банкетам, залитым лучшими винами, в компании самых красивых юных девушек, которых разведчики Пепе находили и привозили на ранчо – либо выкупив у семей, либо убив тех родителей, кто оказывался слишком добродетельным для торга. На вторую ночь, в качестве развлечения, Пепе и его ближний круг увезли Алима и человека из Госдепартамента с плато – в джунгли, на поляну, куда доставили троих активистов, известных сопротивлением власти, которой заправляли бандиты, – для того, что Пепе называл «их покаянием». Молодой священник. Университетский профессор и довольно известный романист. Женщина-врач, работавшая с бедными и агитировавшая против наркотиков – и мужчин, которые их продают. Каждого из кающихся привязали к отдельному дереву по краю поляны. Высокие, душистые факелы почти не дымили, зато их ароматные испарения отлично отгоняли летающих насекомых. По земле и из пальмовых листьев пульсирующий свет вздымался, как сброшенные шёлковые вуали. На столах, накрытых белым льном с кружевными арабесками, лежало аппетитное разнообразие тапас, свежих фруктов и сыров. Dom Pérignon охлаждали в ледяных сундуках и разливали в изящные фужеры Lalique. Экскаватором выкопали три ямы – каждая футов шесть глубиной. И теперь шесть дюжих мужиков с лопатами стояли наготове, чтобы их засыпать. Врача, связанного по рукам и ногам, швырнули в могилу; она проклинала палачей, пока деловитые работяги набрасывали на неё влажную землю, а потом начала выкрикивать имена своих детей – и исчезла под сырой, свежеразвороченной почвой. Пепе и его гости потешались от души, хотя человек из Госдепартамента, Т. Денби Дэнфорд, выразил озабоченность. Он сокрушался, что такая жестокость излишня, когда пуля в затылок дала бы тот же результат, что и погребение заживо. Но когда даже Денби понял, что его брезгливость оскорбляет участников и портит им настроение настолько, что вполне могут выкопать и четвёртую могилу, он прикусил язык, включил обаяние и спасся очередной порцией шампанского. Вскоре даже приглушённых криков из могилы врача уже не слышали. Когда работяги закончили её засыпать и утрамбовали землю, классический гитарист и барабанщик на бонго играли праздничную музыку, пока не пришло время хоронить профессора, который вдобавок был популярным романистом. Его закопали вместе с экземплярами собственных книг; он орал вызывающие обвинения, употребляя слова, которые ставили в тупик и Алима, и почти всех вокруг. Наконец рот набился землёй, и дышать ему стало нечем – после чего музыканты с воодушевлением вернулись к инструментам. Молодой священник оказался, безусловно, любимцем гуляк. Он вызывал самый громкий смех, когда, пока лопаты работали до пота, перешёл на «Отче наш», особенно – когда произнёс слова, которые Христос сказал, когда в Него вонзали гвозди: «Отче, прости им, ибо не ведают, что творят». Вечер был незабываемый – праздник ценностей, которые их объединяли, гульба на скрепление братства. Алим был в восторге, горд тем, что он Пепе брат от другой матери, полон надежд на будущее, переполнен честолюбием. Когда они вернулись в большой дом на поросшем травой плато, ему предложили провести ночь с шестнадцатилетней девушкой Маргаретой. Он сказал Пепе, что два дня, проведенные в этом месте, закалили его, как закаляют сталь, чтобы получился лучший меч; теперь он стал таким суровым человеком, что может нанести непоправимый вред одной возлюбленной; поэтому, принимая во внимание здоровье Маргареты, было бы лучше, если бы ему была предоставлена и вторая девушка, чтобы ни та, ни другая не были уничтожены навсегда в процессе его удовлетворения. Это шутливое бахвальство привело Пепе в восторг. Семнадцатилетнюю Селену отправили в комнату Алима вместе с Маргаретой. Он пользовался ими хорошо, долго и без всякого уважения, но когда, наконец, они ушли от него перед рассветом, он так и не смог заснуть, осознавая, что самые возбуждающие и волнующие моменты этой ночи были связаны не с этими похотливыми девицами, а с тремя людьми, лежащими на глубине шести футов под землей джунглей без использования гробов.

Теперь, в этом саду мёртвых деревьев, где «Macarena» больше не отдаётся эхом, промокший до нитки – потому что дождевика нет, – с ботинками, облипшими грязью и тяжелеющими с каждой минутой, с четырьмя заглохшими машинами, которые ещё надо как-то чинить, заводить и увозить, с кучей – до восьми – брошенных телефонов, которые нужно подобрать, Алим дошёл до предела терпения. Он больше не хочет насиловать Нину вместе с Кубой и больше не хочет смотреть, как Куба разбирает её на части часами. Ярость на упрямую бабу, поставившую его в такое положение, горит в голове с такой силой, что сожрёт его, если он не заставит её заплатить, – горит так же жарко, как гнев Пепе Бланко, который заставил того праведного, гордого мужика расправиться с врачом, романистом и священником так, как он расправился. Ни пуля в голову Нине, ни сотня ударов ножом не исправят ущерба, нанесённого его гордости. Его удовлетворит только одно: закопать её живьём.

Она и мальчишка. Джон видел, как его мать вообще не уважает отца и как Алим унижен упрямой женщиной. После стольких лет рядом с Ниной пацан наверняка заразился её упёртостью. Втянуть его в банду, попытаться перевоспитать этого мелкого засранца, выученного в какой-то христовой школе, и вбить ему в голову суровую правду жизни – ту, что каждый день лежит на улице, – это всё равно что Цезарю усыновить Иуду до того, как Иуда воткнёт ему нож в спину. Или кто там его воткнул Цезарю, если это вообще Цезарю воткнули, а не тому мужику, который на скрипке играл, пока Рим горел, или, может, Пэриса. В любимом сериале Алима у этого жёсткого главаря банды есть восемнадцатилетний сын – ещё беспощаднее старика, зато верный, железно верный. Алим теперь видит: в его случае жизнь не будет как по телевизору. Джон – гнутый гвоздь, так криво согнутый матерью, что его уже не выправишь и не вобьёшь нормально – пользы ноль. К тому же пацан играет в бейсбол. По мнению Алима, бейсбол – ссыкливый спорт, не лучше поло или волейбола. Настоящие мужики в теме футбола и баскетбола. Жизнь слишком коротка, чтобы таскать пацана на бейсбол или смотреть, как он там подаёт. И Джон берёт уроки пианино – инструмент, который Алим одобрить не может. Пианино – и ему сразу мерещится Либераче, покойник, которого его бабка слушает на виниле, – и Элтон Джон. Ему не надо, чтобы кореши решили, будто пацан ходит по другой стороне улицы. Отцовство – не то, как его рисует телевизор. Алим клюнул на это телепапашество, потому что в нём есть сентиментальная жилка. Сентиментальная жилка может тебя убить. Суку и щенка – в яму, засыпать, утрамбовать, и тогда жизнь снова станет нормальной.

Впереди, на востоке, в темноте внезапно рождается яркое пятно. Луч высвечивает бесформенный тёмный силуэт Кубы, потом переходит на лицо Алима. Свет быстро скользит вниз по его телу и лужицей замирает у ног, когда к ним подходит Хаким Макуда вместе со своим главным корешем Карлайлом Шарки.

– Мы подумали, может, это вы – они, – говорит Хаким.

– Откуда у вас фонарик? – спрашивает Алим.

– Держим один в Aviator, на всякий случай, – говорит Карлайл.

Хуже всего в характере Хакима – косое чувство юмора; оно и проявляется, когда он выдаёт:

– Никогда не знаешь, где окажешься: в мёртвом саду ночью, в бурю, колёса умерли, и ещё суку надо найти.

– Часто такое бывает, да? – спрашивает Куба, подыгрывая Хакиму.

– Достаточно часто, чтобы я никуда не ходил без своего сукоискателя, Карлайл. Если бы он был последним мужиком на Земле, а где-то во Франции оставалась одна женщина, Карлайл бы учуял её точное местоположение.

– И я бы знал, что с ней делать, – заверяет Карлайл.

С запада, из деревьев, набухает ещё один свет, потом ещё один: приходит Джейсон Джеймс со своим главным корешем Спидо Хикамом – теперь уже кворум.

Орландо Фиск и Масуд Айуб, скорее всего, вернулись на шоссе – патрулировать периметр сада.

– У всех, блин, фонарики, – говорит Куба.

Очевидно, что кроме фонариков у всех ещё и дождевики с капюшонами – у всех, кроме Кубы и Алима.

Не давая никому это прокомментировать, Алим возлагает вину за своё положение туда, где ей и место.

– Не думали, что придётся под дождём тут горбатиться, суку выслеживать. Мы думали, на блокпосту её прижмут.

– Не прижали, – говорит Хаким.

– Да неужели.

Карлайл, у которого, похоже, чувство юмора отсутствует в принципе, говорит:

– Хотел бы я и правда учуять суку, Алим, но это просто Хаким тупит.

– Какого хрена с нашими колёсами? – говорит Спидо Хикам. – У всех разом сдохли.

– Не знаем, – говорит Куба.

– Карлайл склоняется к сверхъестественному объяснению, – говорит Хаким.

– Я сказал «неестественному», – поправляет Карлайл. – Это не значит привидения и всякое такое дерьмо. Я не из таких идиотов.

– Тогда ты о чём? – спрашивает Куба. – Космические пришельцы?

– Я о том, что мы не знаем, что тут вообще происходит, – говорит Карлайл. – И не надо идти вслепую в эту хрень.

– То есть свалить, убежать, как испуганные? – говорит Куба. – Ты сейчас не как «Виг» разговариваешь. Это базар «Бладс», базар крабов.

Крабом они иногда называют «Крипсов», и Карлайл обижается.

– Не подъёбывай меня, Куба. Я не боюсь ничего больше, чем тигр обоссытся, увидев свою тень.

– Нормально ты заплёл, бро, – говорит Хаким. – Перевод будет?

– Не базарь как торчок, – отвечает Карлайл, не желая признавать, что переводить тут, по сути, нечего. – Ты и так понял, что я сказал.

Спидо Хикам меняет тему.

– А эти сараи, упаковочные цеха – как их там – что насчёт них?

– Какие упаковочные цеха? – спрашивает Алим.

– За следующим рядом деревьев. Там дохрена нор – она могла залечь.

Алим качает головой.

– Нина не из тех, кто в нору залезет. Она будет двигаться дальше.

– Ну да, – говорит Джейсон Джеймс. – Допустим, она дальше и двигается.

– Я только что это сказал.

– Тогда нам весь мир надо прочёсывать, – продолжает Джейсон. – Это так или это так? Допустим, сука всё-таки заляжет – тогда остаются только эти здания. Врубаешь математику?

– Логично, – говорит Куба.

– Почему я так сладко сплю по ночам, – говорит Хаким, – так это потому, что у нас есть Джейсон: у него мозги молнией, он всё просчитает.

– В Вегасе мне больше не дают играть в блэкджек, – сообщает Джейсон.

– Ладно, – говорит Алим. – Покажи мне эти упаковочные цеха.

Крысиная нора

Холодная вода усиливает боль в растянутой лодыжке Нины, не давая ей перенести весь вес на левую ногу. Она прислоняется к стене, пока Джон спешит вперёд с Tac Light, взбаламучивая воду и размокший мусор, плавающий в ней, распахивая двери и заглядывая в помещения за ними; он тихо окликает мать и сообщает, что находит.

Из семи комнат вдоль правой стены упаковочного цеха две – маленькие туалеты. Остальные пять больше, каждая – футов тридцать в ширину и почти столько же в глубину. Две, должно быть, были кабинетами: в них есть окна, выходящие на огромный рабочий зал. Три другие, вероятно, служили складами.

Два склада пусты, но, когда Джон открывает дверь в третий, он театральным шёпотом говорит:

– Мам, иди сюда, посмотри.

Переступив порог, она видит комнату, наполовину забитую мусором, сваленным в углу как попало. Сломанные лестницы. Пятнадцать или двадцать трухлявых деревянных ящиков. Ржавеющие металлические бочки на пять галлонов. Пластиковые контейнеры, похожие на большие корзины для белья. Тачка с погнутой распоркой и без колеса. Офисный стул, из разорванного сиденья которого поднимается белая кобра вспененной набивки. Большие щиты фанеры, россыпь пустых мешков, непрозрачная полиэтиленовая плёнка, разматывающаяся с четырёхфутовой картонной трубы.

– Мы можем спрятаться под всем этим, спрятаться за этим, – говорит Джон. – Я всё передвину, сделаю нам место.

– Вся эта куча сдвинется и обрушится на тебя.

– Нет, мам, я вижу, как это сделать, – настаивает он. – Мы аккуратно заберёмся за неё, сядем спиной к стене. Они откроют дверь, увидят только мусор – и уйдут. Уйдут.

– Нет времени.

– Три минуты – всё, что мне нужно, – говорит он, подпирая Tac Light опрокинутым ведром и принимаясь за дело. – Может, четыре. Я вижу, как это сделать.

– Поторопись, – говорит она и выходит из комнаты.

На противоположных концах здания каждая из фронтонных стен открыта в ночь – там, где когда-то были большие подъёмные ворота. Она тянет дверь за собой, перекрывая отблеск Tac Light; и хотя тьма укрывает её своим плащом, она всё равно чувствует себя беззащитной.

Что за жизнь у вас, если вы не живёте вместе?

Майкл вспоминает покойного Шелби Шрусберри, который любил импровизировать на тему того, что с человеческой точки зрения бури кажутся хаотичными – хотя хаоса в них нет, потому что они неизбежный результат метеорологических законов природы. Неумолимое влияние температуры на скорость воздушных потоков – и скорости воздушных потоков на температуру. Баланс между давлением и силой тяжести. Трение между ветром и землёй. Сложнейшая работа волн и приливов в атмосфере. Состояние границы «атмосфера – океан». Всё это – и многое другое – образует механизм настолько сложный, что мы можем различать множество его движущихся частей и то, как они взаимодействуют, но при этом никогда не способны с уверенностью предсказать, какую погоду эта машина выдаст завтра – и тем более что она принесёт в следующем месяце. Когда Солнце находится в активной фазе, говорил Шелби, Земля теплеет, а когда Солнце входит в фазу крайне низкой активности, вся жизнь на Земле оттесняется к экватору, чтобы пережить долгие столетия ледникового периода. Солнце – единственный и главный хозяин климата, и хотя его термоядерные реакции выглядят хаотичными, они не более хаотичны, чем погода на Земле, на которую они влияют. По правде говоря, Майкл, единственное по-настоящему хаотичное явление во вселенной – это человечество.

Похоже на то, думает Майкл, ускоряясь на межштатной автомагистрали: плотный поток движется быстрее, чем позволяет погода, словно не только он, но и каждый, кто сегодня ночью на колёсах, спешит куда-то спасать жизнь. Хотя у них нет усиленных рефлексов Майкла, водители часто идут всего в одном-двух корпусах друг от друга и перестраиваются без поворотника. Они азартно и безрассудно борются за место, будто важнее всего – добраться до цели на десять секунд раньше, чем они добрались бы, если бы хоть немного помнили о собственной смертности.

Он ловит себя на том, что оплакивает Шелби – не впервые с тех пор, как воскрес, но острее, чем раньше. Большой парень был светом в жизни так же верно, как солнце. Несмотря на то что они с Майклом были ровесниками, тридцать восемь лет Шелби исполнял роль старшего брата. Его выдающийся ум сделал его чужаком с ранних лет; к средней школе, когда он вытянулся и стал сильным, его миролюбие и скромность дали большинству ребят ещё одну причину издеваться над ним. В их школе и на улицах их квартала физическую силу ценили больше, чем ум или достижения. От любого парня, такого же большого, как Шелби, ожидали, что он будет запугивать и добиваться своего во всём. Грубая сила, соединённая с волей доминировать, вызывала восхищение. Шелбина мягкость приглашала насмешку, на которую он отвечал улыбкой или шуткой. В мелких умах его мучителей такая реакция подтверждала: он именно тот, кем они его обзывают – дохляк, размазня, трус, неудачник, – хотя Шелби часто разнимал драки, когда на более слабого наезжал более сильный – или целая компания. В такие моменты он отчитывал зачинщиков и говорил правду, но именно она и давала им новый повод насмехаться: Что за жизнь у вас, если вы не живёте вместе?

В детстве и юности Майкл тоже был чужаком – по причинам, отличным от тех, что обрекли на это Шелби. Его мать, Бет, во всём районе слыла психичкой. Некоторые взрослые называли её «Чокнутая Бет», а для большинства пацанов она была «Ёбнутая Бет» – или ещё похлеще. Прозвища она заслужила. Поскольку она не прибегала к физическому насилию – только к эмоциональному, и главным объектом был её сын, – её не упекли в психиатрическую клинику, а значит, и диагноз ей официально никогда не поставили. Может, она не всегда была такой яркой эксцентричкой, но другой Майкл её не знал. Замуж она вышла всего в семнадцать. Её муж, Лайонел – отец Майкла, – был на семь лет старше, работал в городской дорожной службе. Незадолго до первого дня рождения Майкла Лайонел погиб: у поливомоечной машины, водовозной уборочной техники, отказали тормоза, и его расплющило о стену здания. Поскольку выяснилось, что технику обслуживали из рук вон плохо и налицо была явная халатность, город не захотел суда и быстро утвердил компенсацию: частью наличными, а остальное – в виде пожизненной ренты, которая должна была выплачиваться Бет ежемесячными суммами до конца её дней. С годами она жаловалась, что адвокат её продал и взял откат за то, что согласился на куда меньшую сумму, чем положено. Может, так и было; может, и нет. Одно несомненно: Майкл ни разу не слышал, чтобы она сказала, что любила Лайонела или что скучает по нему. В самые хорошие свои дни Бет называла сына «Микки», или «Микки Маус», или «Мышонок». В те дни, когда её связь с реальностью расползалась ещё сильнее и настроение темнело, она либо вообще с ним не разговаривала, либо называла «мальчик-вещь» – или сыпала матерщиной.

Эта неустойчивая среда, с тяжёлым грузом унижения, который шёл с ней рука об руку, пробудила в нём интерес к индустрии безопасности: для него она была про защищённость и устойчивость, про то, как не дать иррациональным людям разрушать жизни рациональных. Засовы, электронные замки, сигнализация по периметру, датчики движения, пулестойкое стекло, комнаты-убежища, стратегии и тактики телохранителей – он хотел знать всё, что можно узнать о том, как сделать жизнь безопаснее для других и, заодно, для себя. Позже, намного позже, чем следовало бы, всего лишь год назад он понял: восемнадцать лет рядом с матерью внушили ему и страх того, что брак может запереть его в домашней ситуации, похожей на ту, из которой он вырвался в восемнадцать. В его жизни были женщины – некоторых он любил, – но когда отношения становились слишком многообещающими, он начинал мягко отступать.

Теперь, съезжая со скоростной трассы на дорогу штата, уходя в редкий поток и подальше от пригородных огней, он чувствует, как ночь становится огромной. Кажется, ветер и дождь сметают всё с кривизны Земли – в пустоту. И те давние слова Шелби снова приходят к нему, с силой большей, чем когда-либо: Что за жизнь у вас, если вы не живёте вместе? Это были не его слова, говорил Шелби, а слова поэта, который более чем полвека назад предвидел нарастающую изоляцию, какую всё более механизированное общество навяжет тем, кто существует в его витках и цепях. Что за жизнь у вас, если вы не живёте вместе?

Майкл стал той самой Сингулярностью, о которой так давно говорят, – куда меньшим мутантом, чем мечтают стать те, кто жаждет такого превращения, но всё же мутантом. Внедрение наноработы в каждую клетку его тела, в его геном, в каком-то смысле сделало его одарённее всех прочих людей. И в то же время он рискует стать настолько иным по сравнению с другими мужчинами и женщинами, что у него не останется с ними общей жизни. Интернет и миллионы связанных с ним компьютеров, виртуальная реальность, которая существует внутри этого – и в ближайшие годы станет ещё ярче, – на самом деле вовсе не реальность; жить внутри такой подделки – значит быть погребённым заживо без освобождения смертью. Отчаявшиеся, пустые и растерянные люди могут выбрать такое существование. Но этот выбор приведёт не в Шангри-Ла, а в воронку безумия. Аватары не образуют общину: это тени людей, а не люди. Миля за милей Майкл всё яснее понимает правду о будущем, которое может его настигнуть, – и холод пробирает его до самого нутра. Нина нуждается в нём, и Джон нуждается в нём. Майкл нуждается в них ещё больше, чем они нуждаются в нём. Его верность им должна быть полной – с риском второй и окончательной смерти, – если он хочет надеяться на жизнь в подлинном единении с другими.