Текст книги "После смерти (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

Соседский дозор

Хуану семьдесят четыре, Уолтеру – семьдесят пять. Они на пенсии, и жизнь без работы им не по нутру. Когда-то успешные предприниматели, они могут провести лишь определённое время на поле для гольфа, на площадке для бочче, участвуя в турнирах по пиклболу и играя в карты с жёнами и друзьями, – прежде чем начать добавлять двойные порции водки даже в свои вечерние стаканы «Метамуцила». Поэтому они всегда ищут новые занятия и проекты – то, что Хуан называет «поводами не сойти с ума, пока мы ждём Альцгеймера». Последние полгода они выполняют роль неофициального соседского дозора одну-две ночи в неделю, чаще всего с одиннадцати вечера до трёх утра, разъезжая по посёлку на пикапе F-150 Хуана.

Раньше два ограбления домов в год считались всплеском преступности. Теперь, когда банды из Центральной Америки хлынули через открытую границу, жизнь здесь стала куда более приключенческой, чем прежде: два ограбления домов в месяц. И действуют уже не одиночки. Они приходят бригадами по четверо и больше, на фургонах, ловко замаскированных под машины то одной, то другой коммунальной службы – или какого-нибудь федерального ведомства вроде ATF или Агентства по охране окружающей среды, – и у них есть несколько способов обходить сигнализацию. В отличие от домушников прежних времён, эти новые ребята не охотятся за парой украшений, небольшой наличностью и, возможно, серебряным чайным сервизом, который можно сбыть в ломбард. Они уносят и антиквариат, и картины, и аудио-видео-аппаратуру, и крупную бытовую технику, и одну-две машины класса люкс. Поскольку люди по-дурацки выставляют свою жизнь в соцсетях, плохие парни теперь мастера вычислять, кто в отпуске. А если хозяева оказываются дома, их избивают или берут на мушку, связывают и прячут в шкафу на всё время операции – а она может длиться несколько часов.

У Хуана и Уолтера нет терпения к такой дряни. Они называют себя «старичками с характером». Как и у большинства правоохранительных служб в последние годы, бюджет шерифского департамента уже не тот, что прежде. Число патрулей особенно сократили с десяти вечера до шести утра. Ни Хуан, ни Уолтер не приведены к присяге как помощники шерифа и вооружены лишь перцовым баллончиком, но их старания ценят осаждённые местные власти. Они катаются, высматривая подозрительную активность. Увидят – звонят диспетчеру шерифа, и тот посылает помощника шерифа проверить. Пока что они помогли предотвратить три ограбления домов, два угона с разбоем и одну попытку поджога.

На этот раз, когда Уолтер замечает нечто необычное, движущееся в траве и кустарнике, Хуан включает два моторизованных прожектора, закреплённых на багажнике на крыше, и наводит один на цель.

– Видишь это? – спрашивает Хуан.

– Инопланетные роботы, – говорит Уолтер.

– Может, земного производства, – говорит Хуан.

– В Costco их видел?

– Так значит… что делать?

– Домушники есть домушники, – говорит Уолтер.

– Эта планета – наш дом, не их, – соглашается Хуан.

Роботы берут в сторону от дороги.

– Держись, – говорит Хуан и съезжает с асфальта в погоню за захватчиками.

Всё, что поднимается, должно сойтись

Через камеры Гога и Магога Майкл Мейс видит номерной знак Ford F-150. Он знает, где найти то, что ему нужно, и настолько хорошо знаком с калифорнийской системой Департамента автотранспорта, что ему не требуется воображать себя в Bentley, мчащимся по бесконечно многослойным магистралям интернета, пока не доберётся до цели. Он скользит в массив данных Департамента автотранспорта и через семь секунд уже знает имена владельцев пикапа – Хуана и Анджелы Гайнса. Он ожидает, что записи производителя – где он уже бывал и куда теперь возвращается, – выдадут идентификационный номер транспондера в этом пикапе. Но у машины нет навигационной системы – опции, которую покупатель не захотел. Следовательно, Майкл не может скользнуть по микроволновому сигналу, которого не существует, не может проникнуть в Ford F-150 и повлиять на его работу.

* * *

Бенни. Бенни с Небес. Сердце у него несётся вскачь, мышцы натянуты силой – такой силой, рефлексы быстры и всё быстрее, разгулявшийся зверь, которому не скажешь «нет». Возбуждённый, нетерпеливый, разъярённый – и идёт, выставив вперёд винтовку. Грохот, который приманил его, длится всего несколько секунд, но Калафас взлетает по лестнице, по смутно очерченным зелёным проступям и чёрным подступенкам, в коридор второго этажа – как раз в тот миг, когда шум обрывается. Даже здесь, над землёй, каждая комната – либо камера холодного хранения, либо бальзамировочная. Ещё не мёртвые – уже будущие покойники. Его добыча вооружена, но слепа. Он их ослепил. Три слепые мыши. Окна здесь пропускают мутный лунный свет – немалое подспорье для Калафаса: его прибор ночного видения многократно усиливает каждый люмен, – но луне не помочь мышам, будущим покойникам. Они могут стрелять в сторону любого шума, который он произведёт, но он увидит их раньше, чем они сумеют точно определить, откуда звук, и длинной очередью выбьет им ноги. Когда они окажутся на полу и закричат, когда плоть будет разорвана, а кости раздроблены, когда боль станет слишком сильной, чтобы удержать оружие, он навалится на них, будет молотить прикладом, а потом сделает эту встречу предельно личной – начнёт рвать ножом. Когда крики стихнут и вернётся тишина, Дуранд останется здесь один – с тихими и уважаемыми гостями, как он столько раз оставался прежде. Один с ними ещё до бальзамирования. До того, как их приведут в порядок для похорон. До того, как явится косметолог и вернёт их лицам иллюзию простого сна. Потом он будет целовать их, одного за другим, и, как Бритта Холдстром, каждый так и не проснётся. Потому что Гиффорд больше не существует и не сможет насмехаться над младшим братом, игра наконец закончится – закончится триумфом Дуранда. Его вознесут из этой симуляции в высшую сферу создателей игры.

Всё, что осталось, – найти комнату, куда они отступили. Риск будет невелик, если он сыграет по своим правилам, а не по тем, которым учат инструкторы АВБ. Запасных магазинов у него достаточно, патронов – более чем: можно всадить по несколько выстрелов в каждую дверь и отскочить в сторону, чтобы понять, что последует в ответ – крик, ответная стрельба или тишина.

Но как раз когда он собирается начать, его внимание привлекает в неподвижности коридора таинственный, раскачивающийся предмет. Тонкая зелёная штука, заканчивающаяся более крупной зелёной формой. Качается из стороны в сторону, как маятник часов. Отсчитывает время до конца игры. По мере того как он приближается к предмету, размах качания уменьшается. Даже слабейшего сквозняка нет. Что-то, случившееся раньше, привело эту штуку в движение. Тот грохот, что раздался несколько секунд назад и заманил его сюда. Это верёвка, продетая через шарик и завязанная на нём узлом. Как медальон на цепочке, свисающий из руки гипнотизёра, она манит завораживающим вниманием. Он берёт шарик в руку и сжимает. Резина. Он едва различает на гипсокартоне потолка линии, очерчивающие размер и форму люка на чердак.

* * *

Иногда – на каком-нибудь участке своего дежурства в соседском дозоре – Хуан и Уолтер включают радио и слушают популярное ток-шоу, где обсуждают выходы из тела, гостей из иных измерений, теневых людей, самовозгорания, невероятные исчезновения в Бермудском треугольнике и в других местах, призраков, путешественников во времени, предсказания экстрасенсов и пророков, сценарии конца света и космических пришельцев. Ни во что из этого – кроме одного – они не верят. Слушают передачу главным образом ради развлечения. Единственное исключение – космические пришельцы.

Ни Хуана, ни Уолтера не похищали инопланетяне и не утаскивали на борт материнского корабля. Они никогда не видели тех лысых, большеглазых Серых с пальцами-лопатками, о которых рассказывают столь многие жертвы похищений. Они не наблюдали в небе никаких странных, необъяснимых объектов. На протяжении детства и юности такие сериалы, как «Сумеречная зона» и «За гранью возможного», а также десятки фильмов вроде «Захватчиков с Марса» и «Вторжения похитителей тел» практически запрограммировали их безоговорочно верить во внеземной разум. Это их слегка смущает, ведь за долгие годы карьеры они оставались трезвомыслящими деловыми людьми. Однако они сходятся на том, что лучше уж верить в НЛО, чем быть вместо этого оболваненным любой из ядовитых идей, которыми разные политики отравили умы когда-то счастливых людей, прежде способных рассуждать разумно. И вот теперь, внезапно, в присутствии инопланетных машин, всякая неловкость сгорает – её выжигает восторг первого контакта, чувство чуда, тайны и сдержанный страх перед неизвестным.

Роботы быстры и проворны – почти скользят по открытой местности со скоростью от четырнадцати до шестнадцати миль в час. В лунном свете их искусно спроектированные тела так серебрятся и кажутся почти текучими, словно это формы из цельной ртути.

Хотя Ford F-150 способен на куда большую скорость, чем сейчас развивает их добыча, Уолтер говорит:

– Не упусти их.

– Я их не упущу, – заявляет Хуан.

– Наверное, разведчики.

– Да. Я надеюсь, они выведут нас на корабль.

– Это хорошо? – недоумевает Уолтер.

– А почему это не должно быть хорошо?

– А вдруг пришельцы злые?

– Они не злые.

– И откуда тебе это знать? – спрашивает Уолтер.

– Я скорее за Спилберга, чем за Ридли Скотта.

– Значит, для тебя это вопрос веры?

– Нет. Логики. Инопланетяне в «Чужом» были просто жуками. Они не могли строить роботов, космические корабли. Инопланетяне с космическими кораблями уже выше насилия.

На вершине холма роботы останавливаются, разворачиваются и встают на задние конечности – в свете фар, как богомолы, – и что-то в их позе наводит на мысль, что они могут быть вооружены.

* * *

На тёмном, без единого огонька, чердаке – Нина и Джон слева от него, сам он сидит спиной к стене – Майкл Мейс перехватывает управление Гогом и Магогом там, в ночи, и одновременно входит в универсальную служебную сеть, которую совместно используют все телеком-компании. Он находит оператора, обслуживающего Хуана Луиса Гайнсу, которого ранее определил по данным Департамента автотранспорта как владельца Ford F-150.

Возможно, потому что она сидит плечом к плечу с Майклом, Нина чувствует, как он отреагировал на кризис.

– Что случилось? – шепчет она.

– Сохраняй спокойствие, – бормочет он. – Мне нужно сделать звонок. Потом объясню.

Получив номер Хуана Гайнсы, он за шесть секунд определяет производителя телефона. Apple. Он уже бывал там. В их систему войти проще простого. Из океана данных Apple он выкачивает код транспондера, встроенный в конкретный iPhone. Он покидает Apple и батутом перепрыгивает из интернета к навигационному спутнику на орбите, откуда ищет текущее местоположение сигнала, который излучает телефон Гайнсы. Он находит его, по микроволновому каналу спускается в устройство и включает его. Помня, что Калафас обыскивает дом под ними, он держит голос настолько низким, насколько может, не переходя на шёпот, но всё же звуча властно.

– Хуан Гайнса, остановитесь.

* * *

Похоже, откидную чердачную лестницу убрали наверх. Калафас не настолько глуп, чтобы опустить её и полезть по ней. Шум их насторожит. Мейс займёт самую выгодную позицию, какую только можно найти. Калафас не сможет быстро взобраться по крутой лестнице, держа винтовку обеими руками. Никто не сможет. Невозможно. Это голливудский экшен. Он не Джон Уик, не Джейсон Борн и не Гарри Каллахан. Да и Киану Ривз, и Мэтт Деймон, и Клинт Иствуд тоже не были ими – по-настоящему. Бенни накачали его. Он так туго закручен яростью, что у него звенит в ушах. Он чувствует, как пульсируют артерии на шее. Во рту привкус крови – он в досаде прокусил губу, до такой степени ему нужно действие. Но когда те, на чердаке, поймут, что он уже почти наверху, они возьмут его на прицел хотя бы одним лучом света. Скорее всего – двумя. Наведут их женщина и мальчик, и, возможно, ни тот ни другая не окажутся даже близко к Мейсу. Если Калафас надел прибор ночного видения, усиленный свет его ослепит. Если он его не надел, он может не увидеть, где в тени притаилась его главная цель. В любом случае Мейс не замешкается: он будет бить в голову.

Калафас стоит и смотрит на люк. Мысли мчатся – химически разогнанные. Благодаря бенни он не чувствует усталости. Голова ясная, и каждая мысль остра, как клинок, вспыхивающий на оселке. Он точно знает, что делать.

* * *

Роботы останавливаются, разворачиваются и встают на задние конечности.

Хуан тормозит до полной остановки – ярдах в десяти от них, на полпути к вершине холма.

– Ты всё ещё по-спилберговски на это настроен? – спрашивает Уолтер.

– Нам тут надо быть осторожными, – говорит Хуан. – Сделаем что-нибудь не то, нас неправильно поймут – и это может решить судьбу человечества.

– Как в «Дне, когда остановилась Земля».

– Может быть. Хотя фильм был так себе.

– Так себе, – соглашается Уолтер.

Телефон Хуана закреплён в держателе WeatherTech, который вставляется в подстаканник. Экран загорается, показывая знакомую фотографию его очень любимого – и недавно умершего – золотистого ретривера Джаспера. Телефон не звонит и не вибрирует, но из него раздаётся мужской голос:

– Хуан Гайнса, остановитесь. Заглушите двигатель. Вы случайно заехали на полевые испытания Министерства обороны.

– Чёрт, – говорит Уолтер.

– Оставайтесь на месте. Мы подъедем и возьмём у вас показания.

– Нас арестуют? – спрашивает Хуан.

Когда экран гаснет, он говорит Уолтеру:

– Анджелина меня убьёт, если меня арестуют.

– Они нас не арестуют, – уверяет его Уолтер.

– А почему бы им не арестовать? – спрашивает Хуан, заглушив двигатель.

– Как он сказал, это вышло случайно.

В свете фар роботы ещё миг стоят, наблюдая за ними. Потом машины опускаются на все четыре, крадутся по гребню холма – и исчезают в ночи.

* * *

Чувство правильных архитектурных пропорций – такое, каким Калафас давно обладает, – имеет огромную ценность.

Например, размеры внутреннего пространства гроба нужно подгонять разными материалами и приёмами так, чтобы тихий и уважаемый гость выглядел наиболее выигрышно. Невысокий, худощавый человек не должен казаться эльфийски миниатюрным и комичным только потому, что лежит в окружении пустоты со всех сторон. Формованные одеяла могут заполнить эти пустоты, а скрыть их помогут отрезы сатина с мягким блеском – намёком на красоту и умиротворённость следующей жизни, куда ушёл покойник. Точно так же толстый человек не должен выглядеть так, будто его запихнули в слишком тесный ящик – словно колбасу в оболочку.

В похоронном доме с залами идеальных пропорций комната для прощания – прямоугольная, так что гроб стоит на возвышении у более короткой стены, той, что дальше от двери. По обе стороны катафалка достаточно места, чтобы многоярусно разместить цветочные композиции. Подход к покойнику должен оставлять просторную открытую зону, где родные и друзья собираются, чтобы выразить скорбь и сочувствие; вдоль обеих длинных стен стоят складные стулья.

Если такая комната правильно пропорционирована, любопытный ребёнок – лет пяти-шести – может спуститься из жилых помещений наверху, в полной темноте войти, закрыть за собой дверь и с уверенностью подойти к тихому и уважаемому гостю: он ни с чем не столкнётся и будет точно знать, сколько шагов отделяет его от гроба, стоящего на помосте. В этом низком катафалке есть скрытая выдвижная ступенька – она нужна невысокому сотруднику, чтобы дотянуться через покойника и внести последние поправки в покрывало или другую постельную отделку; и мальчик, который знает об этой хитрости, даже в слепящей темноте способен подойти вплотную к тихому и уважаемому гостю, которому утром предстоит стать центром событий. Более того, он может подойти так близко, что сумеет прошептать в ближнее ухо покойника и поделиться секретами. Если в гробу лежит красивая женщина, мальчик может поцеловать два пальца и – даже в кромешной тьме – точно приложить их к её губам, а потом к своим, на случай, если она принцесса и её можно оживить. Он навещает только тех, кто умер молодым или в среднем возрасте. Он понял: очень старые мертвецы пугают – они кажутся такими… всезнающими.

Здесь, в доме Чандры, в амфетаминной эйфории, в упоительной ярости Калафас стоит под люком, ухмыляясь и переминаясь с ноги на ногу, – прокручивает в голове всё, что знает об архитектуре этого жилища: он подошёл к дому и обошёл его кругом, чтобы найти чёрный вход в гараж. Первый этаж заметно больше второго. По уклону крыши видно, что чердак тянется над всем верхним уровнем. Люк расположен не по центру, а ближе к восточному концу строения. Поскольку Мейс захочет оборонять единственный вход в это высокое убежище, он, скорее всего, останется как можно ближе к люку – насколько это вообще безопасно, – хотя может отправить женщину и мальчика в дальний конец чердака. Вместе они или порознь, но укроются в углах: инстинкт велит защищать спину, а Мейс достаточно умён, чтобы понимать – угловые стойки с примыкающим там каркасом и кладкой дают лучшую защиту от огня.

Двигаясь к двери в правой стороне коридора, он бормочет так тихо, что едва слышит собственный голос.

– Ты мёртв, а я – нет. Ты мёртв, а я – нет.

В раннем детстве он шептал эти слова на ухо тихим и уважаемым гостям в их гробах. Тогда эта насмешка его успокаивала; теперь она его возбуждает – мантра для всякого, кто, по мнению Калафаса, благоразумно верит лишь в самого себя.

Входя в комнату в юго-западном углу дома, где окна, залитые лунным светом, окрашивают пространство зеленью, он слышит голос, будто бы доносящийся сверху. Большинство слов заглушено, а остальные складываются в странное утверждение:

– …вы… подъедем… ваши показания.

* * *

Едва смягчённая лунным светом, тьма сгустилась вокруг притихшего пикапа.

– Полевые испытания должны проводить на военной базе, – говорит Хуан, едва роботы скрываются из виду.

– Это не военная земля, – говорит Уолтер.

– И тот звонок – не звонок, – говорит Хуан.

– Он даже не прозвонил, – говорит Уолтер. – Как будто сообщение нам просто передали лучом.

– Лучом, – соглашается Хуан.

– Инопланетные технологии, – заключает Уолтер.

– Чёрт, нас газлайтили, – говорит Хуан, заводя двигатель и включая фары.

– Ну да, инопланетяне. Точно.

– Сукины дети, – заявляет Уолтер.

– Одного я терпеть не могу, – говорит Хуан.

Уолтер понимает, о чём он.

– Лгунов.

Разгоняясь к гребню холма, где исчезли роботы, Хуан говорит:

– К чёрту всех лгунов – откуда бы они ни были.

– Педаль в пол.

– Жму.

– Мы от них недалеко отстали.

– Это история, – говорит Хуан.

Пикап пушечным ядром срывается с вершины холма и летит по следующему склону со скоростью больше пятидесяти миль в час – раскачиваясь и подпрыгивая на бугристой земле, выбрасывая комья грунта и пучки дикого сухостоя; топливный бак и трансмиссию спасает то, что Ford приподнят на огромных шинах. Внизу, с конечностями, бегущими и переливающимися в лунном свете, порождения другой планеты сворачивают влево, в узкую долину, и берут курс на восток. Хуан ведёт по диагонали, спускаясь, – быстро сокращает расстояние до инопланетных машин.

– Таранить будешь? – спрашивает Уолтер.

– Просто перережу им путь, – говорит Хуан.

– Не дать им уйти к материнскому кораблю.

– Надо бы позвонить диспетчеру шерифа, – говорит Хуан.

Уолтер выдёргивает телефон из держателя WeatherTech.

– Твою мать!

И роняет его на пол.

– Горячий, как будто из духовки.

– Ублюдки, – говорит Хуан. – Используй свой телефон.

– Я его не взял.

Они уже в узкой долине, на параллельном курсе со спринтующими роботами.

– Может, у них оружие есть, – говорит Уолтер.

– Я не отступлю, – заявляет Хуан.

– Я тоже. Я так, к слову.

Они быстро выходят вперёд. Уолтер видит в боковом зеркале, как те остаются позади всё дальше.

– Они курс не меняют.

– Вижу этих ублюдков, – говорит Хуан, переводя взгляд то вперёд, то в зеркало заднего вида.

Им уже десять лет как за пределами пенсионного возраста – и они жалеют, что вообще подписались на покой и отдых, давно свыкшись с мыслью, что жизнь больше не подбросит им нового, настоящего возбуждения, что дальше – только кресла-качалки на веранде, прогулки в парке и всякая дребедень «видел то-сё?» на одном стриминге или другом, пока их не шарахнет инфарктом или инсультом – или пока они не окажутся в хосписе на последний месяц. Этот близкий контакт – дар, чудо; может быть, шанс предупредить мир о грядущем вторжении – и сорвать его. Они снова молодые – чёрт, да они снова мальчишки – полные восторга и безрассудной отваги.

Когда Хуан создаёт достаточный отрыв, он так же резко и ловко, как любой каскадёр в кино, закладывает разворот и бьёт по тормозам. Роботы, бегущие навстречу, вспыхивают в свете фар, останавливаются – и снова встают на задние конечности.

Схватка.

* * *

Ночь стала путешествием из одной тьмы в другую: каждая кажется абсолютной – пока следующая не оказывается ещё темнее; и тогда рождается суеверный ужас, будто неизбежный пункт назначения – вечная, беспросветная бездна, всего в каких-то минутах отсюда.

Нина не уверена, что чердак – самое безопасное место. Они отказались от любых других вариантов – разве что отсюда есть выход на крышу. А с крыши?

Несмотря на тревогу, она без колебаний выполняла указания Майкла, полностью ему доверяя. В годы до смерти родителей она научилась доверять им безоговорочно. Однако, как и у Джона, её уверенность в Майкле – больше, чем безусловное доверие. Это убеждённость – и не просто убеждённость, основанная на личных наблюдениях, но убеждённость сердца; её опора на этого человека – вопрос веры. То, что так должно быть, при том что она знает его столь недолго, удивляет, но не тревожит её. Несмотря на странную силу, дарованную Майклу, он смирен. В нём есть что-то от человека, который много лет терпел много страданий и много потерь. Но если его утраты и обернулись устойчивой печалью, то его меланхолия – скорее отмель, чем бездна. Он не печальный и не озлобленный человек; он – полная противоположность этому. По опыту Нины, подлинная любовь – если не между матерью и ребёнком – не расцветает так быстро, как роза из бутона в полный цветок; для неё нужны годы. И всё же её вера в Майкла – это такая тоска души, что она пришла к любви. Она не понимает, почему они здесь, на чердаке, не знает, что он имеет в виду, когда настаивает, что кавалерия уже в пути, – но для объяснений будет время, когда угроза минует и их безопасность будет обеспечена. Вера и любовь – источник надежды, которая рождает мужество и не оставляет места сомнению.

Раз, два, три, четыре, пять: выстрелы рвут настил чердака, и воздух наполняется разлетающимися щепками и крошкой.

* * *

– Свет! – говорит Майкл, и Нина включает его, даже когда выстрелы гулко отдаются под стропилами, где вспугнутые пауки дрожат на своих тончайших паутинных конструкциях.

Они в юго-восточном углу чердака. Будь они в юго-западном углу, один или несколько из них уже могли бы истекать кровью на изрешечённом и расколотом настиле.

Гог и Магог должны быть здесь, но Хуан Гайнса и его неизвестный спутник задерживают их. В правом верхнем квадранте поля зрения Майкла – картинка с передних камер робота: ослепительные фары пикапа, мотыльки, пляшущие в промытом воздухе послештормовой ночи.

Полагая, что Калафас собирается разделать чердак выстрелами снизу, Майкл шепчет:

– В дальний конец. Быстро.

Они не могут пересечь это длинное пространство бесшумно, но шум уже не имеет значения. Калафас и так знает, где они. Любой звук, который они произведут, разнесётся по ширине и длине пола, так что их потенциальный палач не сумеет точно определить их местоположение, пока они в движении.

Следуя за Джоном и Ниной к северному концу чердака, Майкл остаётся активен и в полях ночи, поднимая обоих роботов на задние конечности. В самой угрожающей стойке они – предвестники будущего, в котором человечество будет уничтожено тем, что оно создало. Он может велеть им уклониться от Ford F-150, но у пикапа преимущество – скорость. Гайнса либо ещё задержит их – либо погонит их прямо к этому дому. Майкл не может позволить себе свидетелей ни своего присутствия, ни того, что Гог и Магог сделают с Калафасом.

Он устраивается в северо-восточном углу чердака вместе с Ниной и Джоном. Гасить свет нет нужды. Больше нельзя надеяться заманить Калафаса к заслуженному концу. Агент не станет опускать лестницу и подниматься, пока не поверит, что они все мертвы. Судя по всему, у него полно патронов – хватит, чтобы разделить чердак на четверти и простреливать его, пока удача будет на его стороне, а не на их. Теперь их лучшая надежда – что псы «Протеан Сайбернетикс» успеют прибыть вовремя и спасти их.

* * *

Они мечутся, как перепуганные чердачные крысы. В отличие от крыс, которые способны протиснуть свои губчатые черепа и гибкие тела в любую щель шириной в полдюйма и больше, Мейс и его спутники не могут выбраться из убежища, ставшего для них тюрьмой. Обещание ускоренной технологиями эволюции человека, прославленная Сингулярность, породило не что иное, как отчаявшегося изгоя – человека-машину, который меньше и человека, и машины и превратился всего лишь в загнанного зверя.

В приподнятом настроении Калафас выходит из спальни в юго-западном углу дома, пересекает коридор и входит в комнату в юго-восточном углу. Он – Гамельнский крысолов, а этот дом – Гамельн, который скоро избавится от всех крыс. Он – брат жены фермера с её разделочным ножом и кровавой коллекцией крысиных хвостов. Он – истребитель, уничтожитель, искоренитель, ликвидатор, и миг его окончательного триумфа уже близок. Никто не устоит против него. Во вспышке глубокого прозрения он понимает, что он – Смерть: либо он всегда был Смертью, сам того не зная, либо он – подмастерье Смерти и своим усердием заслужил плащ с капюшоном и косу. Царство Смерти повсюду и всегда – не только в нынешней симуляции, но и в высшей сфере, куда он скоро вознесётся. Все рождаются, чтобы умереть, но он не их породы. Он – Смерть и потому бессмертен, и пожинает меньших существ во все времена. Когда эта ночная работа будет завершена, ему надо будет поразмыслить над этим новым пониманием, его последствиями, силой. Откровение так опьяняет, что он гадает: какое ещё более великое сатори снизойдёт на него, если он примет ещё десять миллиграммов «Бензедрина».

В юго-восточном углу юго-восточной комнаты Дуранд Калафас наводит винтовку на потолок и выпускает пять пуль в быстрой последовательности. Никто не кричит, но он не разочарован. Скоро они закричат. Когда он в конце концов поднимется на чердак, он вонзит в женщину свой приапический член – жива она будет или мертва, – и поцелует её в губы. Он поцелует мёртвого мальчика, и он поцелует мёртвую Сингулярность, и этот виртуальный мир растворится вокруг него, и он вознесётся в своё царство.

* * *

Схватка.

Хуан и Уолтер боятся одного и того же – и это не страх смерти, к мысли о которой они за долгую жизнь успели привыкнуть. Они боятся, что эти инопланетные машины уйдут, что у них не останется никаких доказательств, что эта встреча действительно произошла, а значит, они не смогут никому рассказать о самом ошеломительном событии в своей жизни – из страха, что их сочтут лгунами или простаками, попавшимися на нелепую мистификацию. Уолтер говорит:

– Марти Беллок.

И Хуан отвечает:

– В точности то, о чём я подумал.

Марти был их знакомым давным-давно – успешным бизнесменом, который утверждал, будто переспал с самой сексуальной актрисой того десятилетия, со звездой, по которой сходили с ума миллионы. Подробности его истории можно было проверить хотя бы в том смысле, что он и эта актриса действительно находились в одном городе, на одном мероприятии, и сняли номера в одном и том же отеле. У него даже была фотография – он рядом с ней, – подписанная ею и с припиской: «Вот это ночь!» Однако она не дала ему ни телефона, ни адреса, и он не сохранил ни крупицы её ДНК, которая могла бы придать истории хоть толику правдоподобия. К тому же он был круглолицым и коренастым, вовсе не греческим богом, перед которым женщины не могут устоять. Хотя прежде все считали Марти человеком принципов – надёжным и заслуживающим доверия во всём, – его настойчивые уверения в правдивости этой невероятной связи на одну ночь уничтожили его репутацию безвозвратно, и с тех пор никто уже по-настоящему не верил ничему из того, что он говорил.

Поэтому, когда инопланетные машины бросаются вперёд – каждая на двух ногах, – когда оказывается, что у одной из них есть встроенное оружие, когда дважды вспыхивает дульное пламя и выстрелы с точностью, будто наведённой лазером, разрывают обе передние шины Ford F-150, Хуан вдавливает педаль газа. С визгом пикап рвётся вперёд на кромсающихся покрышках. Роботы падают на все четыре и бросаются в разные стороны. Один уходит. Другого задевает крепко – и он кувыркается прочь, осыпая траву снопами многоцветных искр, словно фейерверочная ракета на Четвёртое июля, которая не взлетела и тратит своё чудо впустую – в высокой, мокрой траве.

* * *

Без ладони, прикрывающей его, мощный светодиодный луч распахивает свой яркий конус на всю длину чердака. Когда второй залп прошивает пол, в воздух взлетают сверчки из прессованной древесины; ласточкины хвосты розовой стекловаты вспархивают – и потом плывут в тишине после удара.

Гог выведен из строя, но Магог меньше чем в миле – и уже идёт сюда, ведомый координатами дома Чандры, загруженными заранее.

Мозг Майкла обрабатывает данные медленнее, чем это сделал бы суперкомпьютер, но вывод – мокромозговой – ничем не отличается от того, к которому пришёл бы сухоцепной кремний. Первая очередь разворотила юго-западный угол, вторая изрешетила юго-восточный – и между этими двумя разнесёнными точками не было промежуточных залпов. Под чердаком второй этаж дома даёт комнаты по обе стороны коридора. После первой канонады Калафас вышел из одной комнаты и сразу вошёл в комнату напротив, через холл, прежде чем снова открыть огонь. Секунды утекают. Он движется, секунды утекают, а он не стреляет. Потому что он не прочёсывает чердак по четвертям. Он идёт от угла к углу. Калафас предполагает, что инстинкт и кое-какое знание конструкции заставят их искать большей безопасности в углу – предполагаемой безопасности. Сначала юго-запад, потом юго-восток. Теперь он идёт вдоль второго этажа – к северо-восточному углу. Они в северо-восточном углу.

Джон – настороженно присев. Нина всё ещё на ногах. Покоробленный, разболтанный – возможно, уже подъеденный плесенью – лист ДСП скрипит, когда она переносит вес с одной ноги на другую.