Текст книги "Оленин, машину! 2 (СИ)"

Автор книги: Дарья Десса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)

Глава 7

Поехали в сторону деревни. Добролюбов, пока ехали, по-прежнему чаще рассматривал карту, словно пытался её выучить наизусть, и лишь изредка приглядывался к перелескам и полям, пытаясь найти ориентиры.

– Скоро должна быть развилка, – сказал он спустя минут двадцать. – От неё до деревни Эрренбан рукой подать, – помолчал и добавил. – Только бы там люди были, а не разбежались по окрестностям от этих японских зверей.

Поняв, что сморозил лишнего, он крякнул, прочищая горло. Кейдзо сидел прямо за ним, его реакции на эти слова мы не видели. Но опер посчитал нужным добавить:

– К вам, товарищ Кейдзо, это не относится. Я уверен, что среди японцев большинство – порядочные люди.

– Я тоже так думаю, – поддакнул бывший шпион, и по тону его голоса было непонятно, обиделся он или нет. Японцы вообще народ странный. Они то эмоциональные до чёртиков, то как из гранита высечены. Порой вроде орёт, но лицо при этом безучастное.

Мы поднялись на холм и увидели Эрренбан. Деревня лежала чуть ниже, как на ладони, окружённая просторами тайги и полей. С севера и востока она словно прижималась к густому лесу, который выглядел непроходимым. Тёмные, высокие сосны перемежались с редкими берёзами, а у самых окраин населённого пункта тянулись кусты, словно тонкая граница между человеческим миром и дикой природой. Ветер шевелил верхушки деревьев, и тайга, казалось, тихо шумела, оберегая свои тайны.

С юга и запада от деревни начинались возделанные поля. Гладкие полосы земли тянулись к горизонту, где на смену вспаханным грядкам приходили невысокие травы. Виднелись квадраты заливных рисовых полей, блестевшие под солнцем, и небольшие прямоугольники огородов, где местные, скорее всего, выращивали овощи.

Сама деревня казалась тихой, почти безлюдной. Узкие извилистые улочки проходили между домиков с покатыми крышами, покрытыми соломой и очень редко – черепицей. Стены строений – местами деревянные, местами глинобитные – несли следы времени и погоды. У некоторых домишек стояли небольшие навесы, под которыми виднелись повозки и аграрный инвентарь.

На центральной площади, если так можно было назвать чуть более просторное место между домами, стоял высокий столб с бумажными фонариками, разукрашенными иероглифами. Над ним гордо реял алый флаг, из чего мы сделали вывод: японцев здесь нет.

Между домами сновали куры, у одного из строений лениво жевала траву корова. Рядом с ней играли два ребёнка– кажется, мальчишка лет четырёх и девочка ещё младше. Брат и сестра, наверное. Пацан оказался глазастым. Остановился, заметив нас, и застыл, сделав руку козырьком, чтобы не слепило солнце, будто не веря своим глазам. Потом бросился к сестре, схватил её за руку и резво уволок в дом, видимо решив, что оккупанты вернулись.

Вдалеке, чуть ближе к полям, виднелся крохотный храм. Его крыша была изогнута в традиционном стиле, а стены, казалось, выкрашены в красный цвет. Рядом с храмом – старое дерево, больше похожее на живую скульптуру.

Эрренбан выглядел каким-то странно пустым. Куда все местные подевались? Сбежали при нашем приближении? Но не успели бы, да и нам никто больше по пути сюда не попадался, кроме тех крестьян. Меня, что самое забавное, так и подмывало их колхозниками назвать. Но колхозы в Китае появятся не сразу. Этим вопросом займутся лишь через пять лет, в 1950-м, когда здесь закончится Гражданская война. Но понадобится ещё два года, прежде чем контроль за сельскохозяйственными землями отнимут у крупных землевладельцев и распределят между миллионами крестьян. Тогда и начнётся массовая коллективизация, по образу и подобию советской.

Так где же люди? На мой немой вопрос вдруг ответил Бадма Жигжитов:

– Товарищ лейтенант, вот туда посмотрите, – обратился он к командиру, показывая рукой на стоящее на отшибе здание, расположенное на самой дальней от нас стороне деревни. Оно отличалось от других своими размерами и напоминало амбар, массивный и добротный, который явно выделялся на фоне скромных деревянных хижин. Его размеры – около тридцати метров в длину и порядка двадцати в ширину – впечатляли. Стены были сложены из брёвен, словно нарочно построенными для долговечного использования. Крыша покатая, сложенная из тёмной черепицы, с большими воротами в центре фасада.

Возле здания толпился народ – не менее двух сотен человек. Но ни одного ребёнка, – тех, видимо, заставили сидеть дома, как и тех двоих ребятишек, которых я увидел первыми. Некоторые держали мотыги и лопаты – видимо, только что с полей. Время от времени из толпы ветер доносил до нас гул голосов, будто кто-то громко что-то рассказывал или объяснял.

Я напряг зрение, стараясь понять, что происходит. Казалось, это что-то вроде собрания или митинга. Несколько человек стояли ближе к амбару, обращаясь к остальным. Один размахивал руками, другой держал в руках винтовку.

Добролюбов прищурился, его лицо стало настороженным.

– Что скажешь? – спросил я, кивая в сторону сельчан.

– Непонятно. Надо подъехать ближе, посмотреть. Это может быть всё, что угодно.

Сергей стоял рядом, внимательно следя за нашими приготовлениями.

– Если это митинг, то странный какой-то, – тихо проговорил он. – Слишком агрессивно себя ведут. Толпа вроде пытается внутрь забраться, а те двое не пускают.

Я задумался. Тайга вокруг, поля в стороне, а здесь – оживлённое собрание. Что-то здесь явно было не так.

– Жигжитов, Сурков! – сказал командир. – Сходите, разведайте, что да как.

– Можно мне с ними? – поинтересовался Кейдзо. – Я единственный из вас, кто знает китайский, – напомнил он.

Опер согласился, и вскоре троица бесшумно выдвинулась в указанную сторону, скрываясь среди кустов, чтобы никому на глаза не попадаться. Я подумал было, что наш шпион мог бы и один сходить, но сразу понял – слишком опасно. Это для нас, людей европейской расы, все азиаты на одно лицо. Ну, лишь до тех пор, пока ты с ними не станешь тесно общаться. А вот китаец японца от корейца запросто отличит. Мне так кажется, наверное.

Разведка вернулась через минут сорок: идти было не слишком далеко, и мы почти весь её путь проследили в бинокль.

– Ну, что там? – первым делом спросил Добролюбов, обращаясь к Кейдзо.

– Самосуд собираются устроить.

– Надо же. Над кем?

– Это здание – бывший амбар, зернохранилище. В настоящее время – военная «станция утешения». Публичный дом для солдат, проще говоря. Его организовал командир японской военной части, которая была тут расквартирована неподалёку. Оккупанты сбежали отсюда два дня назад, но только теперь сельчане решили прийти посмотреть, кто там. Оказалось – женщины для утешения и с ними китаец, который работал там директором. Он полукровка, у него отец японец, а мать китаянка, и бедолага не знает, куда ему кинуться – везде чужой, – рассказал бывший шпион. – Нам бы поторопиться надо, товарищ лейтенант, иначе они тех двоих покалечат, а всех, кто внутри, и поубивать могут.

– По машинам! – коротко скомандовал Добролюбов, мгновенно приняв решение.

Мы быстро поехали в Эрренбан, буквально домчались по пустынным улицам до амбара и остановились. Бойцы быстро заняли круговую оборону. Завидев нас, местные растерялись. Опустили свои орудия труда и прекратили галдеть. Замерли испуганной толпой, глядя на вооружённых людей в советской форме. Добролюбов выступил вперёд, попросил Кейдзо переводить. Назвался командиром отряда спецназначения Красной Армии, а потом поинтересовался, кто тут главный.

Один из двоих мужчин, тот что стоял у дверей амбара без оружия, робея подошёл к нам, поклонился и представился:

– Гун Чжэн, староста деревни.

Добролюбов продолжил:

– Что здесь происходит?

Староста подтвердил всё, что узнал Кейдзо. Жители Эрренбана хотят ворваться внутрь и казнить всех «женщин для утешения» вместе с их директором, которые заперлись изнутри. Если не получится их оттуда вытащить, были предложения сжечь амбар. Правда, его очень жалко – уже лет двадцать стоит, всей деревней строили. Вот и не решаются.

– Значит, так. Скажите сельчанам, чтобы расходились по домам. Решение этого вопроса берёт на себя временная советская военная администрация, – громко заявил Добролюбов.

Кейдзо перевёл, и вскоре жители деревни поняли: ловить здесь больше нечего. Пора по домам, ну или на поля, кому что. Мне показалось, будут сопротивляться. Мол, приехали тут какие-то незнакомые люди, стали командовать. Но китайцы – народ послушный. Если видят силу, которую воспринимают законной, перестают бузить. Так произошло и на этот случай. Когда толпа ушла, опер обратился к Гун Чжэну:

– Прикажите своему помощнику сдать оружие. Нам на временное хранение.

Староста перевёл, и вскоре в кузов нашего студера легла старая ржавая японская винтовка. Вообще сомневаюсь, что она стрелять-то может – явно хранили в сырости. Вероятно, от оккупантов прятали в подвале.

Добролюбов подошёл к широким воротам амбара и крикнул:

– Открывайте! – дальше повторил под военную администрацию. – Мы гарантируем вам полную безопасность!

Сначала царила полная тишина, но через пару минут лязгнул замок, зашуршал засов, и створка отворилась. Изнутри выглянул испуганный толстячок низенького роста, с большими залысинами, в китайской одежде. Его широкое лицо с заметным двойным подбородком выглядело румяным, будто он только что отошёл от жаркого костра. Чёрные, слегка всклокоченные волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Маленькие, прищуренные глаза искрились живым интересом, но в них читалась твёрдость и насторожённость.

Он был облачён в традиционную китайскую рубаху из тёмно-синей ткани, застёгнутую на медные пуговицы по центру. Рубаха, хоть и простая, выглядела добротной, с ровными швами и чуть потёртыми краями. Поверх рубахи мужчина носил длинный жилет с узором в виде повторяющихся символов удачи. Свободные штаны из плотной ткани завершали его облик, заправленные в стоптанные, но прочные башмаки.

Толстые пальцы одной руки уверенно сжимали деревянную трость с резной головкой дракона, которую он использовал скорее для статности, чем из необходимости. Его движения, несмотря на полноту, были неожиданно быстрыми, а в голосе, звучащем поверх толпы, слышались властные нотки.

– Здравствуйте, товарищи, – солидно поздоровался он, с интересом и немного опасливо глядя на нас. – Чем могу служить?

– Ваше имя и должность, – скорее потребовал, чем попросил опер.

– Лэй Юньчжан, к вашим услугам, – церемониально поклонился он, выходя наружу.

– Внутри оружие есть? Японцы?

При этом слове директор «станции утешения» немного скривился.

– Нет, только я и мои девушки.

– Сколько?

– Семнадцать.

– Выводите их всех наружу, составьте список. На всё у вас десять минут, – приказал Добролюбов и посмотрел выразительно на часы. Потом отправил наших бойцов занять позиции по периметру амбара. Я так догадался – чтобы ни одна из девиц не вздумала убежать. Ну, или кто там ещё может прятаться. Потому бойцам опер сказал держать оружие наготове. При малейшей попытке сопротивления – стрелять на поражение.

Ни секунды не споря, директор ушёл внутрь. Мы остались снаружи, тоже держа ушки на макушке. Кто его знает, что может дальше случиться? Вдруг внутри камикадзе спрятался? Но всё обошлось, и дальнейшее мне напомнило знакомство товарища Сухова с гаремом Абдуллы. Разве только женщины не были одеты в паранджу, а довольно бедно по сравнению с «директором» – в простеньких застиранных хлопчатобумажных платьицах, босые. Но больше всего поразил их возраст: младшей было лет 11, старшей около 50-ти.

Лэй Юньчжан выстроил их в ряд, потом по требованию Добролюбова провёл перекличку. Оказалось, все семнадцать на месте. Они выглядели жутко напуганными, переминались с ноги на ногу, в глаза старались не смотреть, а всё больше в утоптанную землю под ногами. Помимо бедной одежды, я заметил многочисленные синяки на лицах, на руках и ногах, следы от ожогов окурками. «Женщины для утешения» выглядели истощёнными.

Добролюбов подозвал к себе старосту:

– Женщин накормить.

– Товарищ офицер! – вскинулся Гун Чжэн, – мы не можем…

– Это приказ, – твёрдо заявил лейтенант. – Отыщите в деревне продукты и накормите этих несчастных.

Я так и не понял, с чего вдруг у старосты и остальных жителей деревни к этим беднягам такое отношение. Следовало разобраться. Когда Гун Чжэн, бормоча что-то себе под нос, ушёл вместе с помощником, опер потребовал от «директора» рассказать про «станцию утешения».

Глава 8

Лэй Юньчжан, стараясь держаться уверенно, – хотя страх выходил из него в виде пота, который полукровка постоянно вытирал шёлковым платочком, расшитым золотыми драконами, – попросил нас зайти в амбар и провёл в своё помещение. На иностранный манер он называл его «офисом», на деле это была целая двухкомнатная квартира с собственной ванной и туалетом. С кабинетом и спальней.

Директор попросил нас рассаживаться в креслах, но мы демонстративно заняли стулья, давая понять, что не в гости пришли, а по делу.

– Рассказывайте, что тут было.

Полукровка ничего скрывать не стал. Сообщил, что «станция утешения» была открыта в 1937 году через пять лет после оккупации Харбина. Здесь неподалёку разместилась японская военная часть, и её командир решил, что будет полезно организовать на окраине деревни Эрренбан «станцию утешения» для его солдат. Однажды приехал грузовик с солдатами, они выбросили из этого амбара всё содержимое, окружили. Дальше привезли откуда-то рабочих, заставили всё переоборудовать. Потом их увезли, вместо них прибыли женщины в количестве тридцати. Самой младшей было одиннадцать, старшей двадцать восемь.

При этих словах я прочистил горло, – так сильно захотелось ту мразь японскую, которая это придумала, поставить к стенке. Но не расстрелять, а достать катану и порубить в капусту. Медленно, чтобы долго мучился, как те несчастные. Добролюбов тоже скрипнул зубами и провёл рукой по кобуре пистолета. Полукровка, заметив, съёжился.

Лишь один Кейдзо оставался внешне совершенно невозмутимым. То ли тема с «женщинами для утешения» его нисколько не трогала, то ли он так прекрасно умеет держать себя в руках. Мне хотелось верить во второе, поскольку если не так, то нам с ним не по пути. Это значит, что он такая же японская сволочь, как и те, кто эти «станции» придумал. Я знаю, что традиция создавать публичные дома поблизости от военных частей уходит корнями в далёкую древность. Они существовали, наверное, со времён Древнего Египта. Но есть капитальная разница. Одно дело, когда шлюхи сами идут на такую работу, и совсем другое – когда оккупанты насильно заставляют этим заниматься местных женщин другой национальности.

Эта станция, судя по рассказу Лэя Юньчжана, просуществовала восемь лет. За это время через неё прошло несколько сотен «женщин для утешения» разных возрастов. Но ни одна отсюда не уходила по собственной воле. Одни добровольно уходили из жизни, не вынося мучений. Другие умирали от болезней. Третьи от последствий абортов. Ещё были те, кто сошёл с ума, пытался бежать… Путь их заканчивался на кладбище в паре километров отсюда, в тайге. Там и хоронили несчастных, запретив местным жителям даже приближаться.

Когда полукровка закончил, то посмотрел на нас испуганно и с надеждой, робко спросил:

– Господа военные, а что со мной будет?

– Судить тебя будут, – твёрдо ответил Добролюбов.

– Но… по каким законам?

– Китайским.

– А разве такие есть? Может, по японским? – поинтересовался Лэй Юньчжан.

Я прищурился, глядя на его влажную от пота хитрую толстую физиономию. Вот жучара! Знает же, что ему, коль по японским законам судить, ничего не будет. Он же не владелец, не организатор. Простой исполнитель чужой воли.

– Вот хрен тебе по всей морде, – сказал я по-русски.

Кейдзо уставился на меня:

– Я не смогу это перевести.

– И не надо. Скажи, народ его судить будет. Жители Эрренбана, – сказал я бывшему шпиону. – Как решат, так и будет.

Японец перевёл, и Лэй Юньчжан неожиданно выскочил из-за стола, заставив Добролюбова снова цапнуть рукой кобуру. Но полукровка не собирался нападать на троих вооружённых мужчин. Он лишь бухнулся перед Серёгой на колени, обхватил его пыльные сапоги, стал целовать их, роняя слёзы пополам с соплями, и причитать что-то.

– Какого чёрта ему надо? – возмутился Добролюбов, вытянув ноги из объятий бывшего директора и сделав шаг назад.

– Помиловать просит.

– Скажи ему ещё раз: народ решать будет. Не мы.

– Так-то оно так, – рассудительно сказал Кейдзо. – Но у меня другое предложение.

Мы уставились на него с опером.

– Возьмём его с собой. В качестве проводника.

– Ты спроси его сначала, может, он жопу дальше этого амбара и не перемещал, – бросил я. – Наверняка сидел тут, как клоп, жрал, спал и пользовал своих подопечных, сволочь. Вообще-то, если по-хорошему, надо бы его на ноль помножить. Редкая же мразота, сразу видно.

– Кейдзо прав, – неожиданно заступился командир. – Спроси, давай.

Японец потребовал, чтобы Лэй Юньчжан прекратил истерику. Тот понуро, как побитый пёс, вернулся на место, утёр мокрое лицо. Они стали говорить, и Кейдзо потом перевёл.

– Он согласен стать нашим проводником. Только спрашивает: что мы хотим найти?

– Ага, так мы сразу ему и сказали, сволочи этой, – проворчал я.

– Скажи, что ищем упавший в реку вагон. Мол, ехал там один важный человек, надо его найти и предать земле с почестями, – тут же придумал легенду Добролюбов.

Кейдзо передаёт, мы с командиром молча наблюдаем. Видим, как лицо Лэя Юньчжана светлеет, словно ему смертную казнь заменили условным сроком. Он что-то быстро лопочет, и даже я начинаю понимать некоторые выражения, поскольку на нервной почве полукровка переходит на японский язык. Видимо, очень старается угодить «Кейдзо-сан», как он теперь называет бывшего шпиона. «Быстро спелись», – думаю про них. И снова накрывает волна недоверия. Но стараюсь на неё внимания не обращать. Если что, вдвоём с Серёгой справимся, не впервой.

Вскоре японец начинает переводить. Выясняется, что Лэй Юньчжан – тот ещё сибарит. Нет, он не все эти годы только в амбаре безвылазно сидел. Поскольку местные жители его откровенно боялись, – на «станции утешения» был единственный на всю деревню телефон, напрямую связанный с японской военной частью, и директор мог в любую минуту вызвать карательный отряд, – он вёл себя вольготно. Ездил на Мулинхэ купаться, загорать и рыбачить. Устраивал там пикники для оккупантов.

Но самое интересное было в другом. Однажды, путешествуя по берегу реки, полукровка набрёл на заросшую просеку в лесу. Было это немногим более года назад. Прогулявшись по просеке, Лэй Юньчжан выяснил, что когда-то по ней пролегала железная дорога. Об этом свидетельствовали старые шпалы, брошенные в одном месте. Гнилые настолько, что их даже никто забирать отсюда не стал, хотя ничего остального – рельсов например или шпал поновее – не было.

Продвинувшись к Мулинхэ, полукровка обнаружил и разрушенные опоры и другие конструкции деревянного моста. Большая часть из них оказалась скрыта под водой, снаружи торчали лишь некоторые фрагменты, и даже вблизи было трудно понять, что это за сооружение было когда-то. Японцам Лэй Юньчжан ничего рассказывать не стал из-за страха быть расстрелянным. Вдруг это какой-то важный секретный объект в прошлом, а он его отыскал?

– В воду не лазил? Ничего в реке не искал? – строго спросил Добролюбов.

Полукровка отрицательно замотал головой.

– Ладно. Пойдёшь с нами. Покажешь дорогу, – решил командир.

– А с женщинами что будем делать? – спросил я.

– Здесь оставим, куда их ещё? – удивился моему вопросу опер.

– Их убьют, – спокойно заметил Кейдзо.

– За что⁈ – изумился Сергей.

– Местные наверняка считают, что эти женщины находятся здесь добровольно. Сами согласились на эту работу.

– Что за чушь? – возмутился командир. – Лэй Юньчжан сам ведь сказал, что их сюда привезли насильно. И сколько вон погибло! Местным что, этого недостаточно?

Кейдзо отрицательно покачал головой:

– Японцы потому и привезли их сюда из других мест, чтобы здешние не взбунтовались.

– Да ядрён батон! И что нам теперь делать с ними? С собой по тайге тащить, что ли⁈

– Зачем по тайге? Посадим в студер, пусть водитель отвезёт их в Мишань. Найдёт там нашу военную администрацию, передаст и возвращается, – предложил я.

– Хм… – задумался Добролюбов. – А ты прав. Так и сделаем! Не в службу, а в дружбу: позови сюда нашего водителя.

Я быстро сходил и привёл коллегу. Командир обрисовал ему ситуацию, озвучил приказ. Рядовой козырнул. В том, что сделает, как сказано, и без лишней самодеятельности, у нас сомнений не было. Вопрос оставался лишь один: стоит ли его одного отпускать с женщинами? Места здесь не такие уж безопасные. Угрозу смертников никто не отменял.

– Пусть с ними староста Гун Чжэн едет, – снова озвучил я новую мысль. – Заодно дорогу покажет, чтобы не заплутали. Ну, и на обратном пути поможет если что. А когда к нашим приедут, сам даст показания. Только надо бы записку в отдел СМЕРШ передать. Чтобы там серьёзно отнеслись.

Добролюбов показал мне большой палец. Мол, идея отличная! Сел за стол, согнав бывшего директора, достал блокнот из планшета и убористым почерком стал что-то писать. Закончил минут за пять, сложил листок и отдал водителю. Тот бережно взял, сунул в нагрудный карман гимнастёрки.

Вскоре мы вышли. Опер попросил Кейдзо объяснить ждавшим снаружи женщинам, что они могут забрать свои личные вещи, если таковые имеются. Их сейчас перевезут в Мишань. Дальше ими займутся наши товарищи. Бедняжки безропотно поспешили в амбар за пожитками. Вскоре вернулись, и мы помогли им забраться в кузов студебекера.

Потом отправили двоих бойцов на поиски старосты, который вернулся в деревню. Привели его быстро, поскольку времени и так много потеряли со всей этой «станцией утешения». Гун Чжэн смотрел испуганно. Решил, видать, у нас к нему претензии. Когда услышал, что требуется сделать, расслабился и заулыбался. Пообещал помочь нашему водителю во всём, однако на женщин по-прежнему бросал презрительные взгляды. Да, Кейдзо прав: менталитет такой. Ничего не поделаешь, а значит мы поступаем правильно, что увозим несчастных отсюда.

Через несколько минут грузовик запылил по просёлочной дороге в сторону Эрренбана, и я вдруг почувствовал облегчение. Вот и спасли мы, сами того не ожидая, семнадцать душ. Я уж не стал никому говорить, что читал когда-то про эти «станции утешения». Как женщинам в них давали специальный препарат, вызывающий выкидыш, и он был настолько вреден, что у многих выживших потом возникало бесплодие. Как японцы относились к несчастным, словно к животным, и вытворяли с ними такое, отчего кулаки сжимаются и челюсти.

Но как я расскажу? Ведь эта информация пришла ко мне в первой четверти XXI века, а до неё ещё очень далеко. Потому и промолчал. Но решил про себя, что если только этот толстозадый Лэй Юньчжан хотя бы попробует какую-нибудь пакость нам сделать, – кончу самолично и не поморщусь. Думаю, про то, как он «заботился о женщинах», – это сам рассказал, – брехня чистой воды. Наверняка всё-таки пользовал сам, мерзкая тварь. Ну, поживём-увидим, что с ним делать.

Когда студер уехал, возник вопрос: что делать с виллисом? Было решено оставить его около амбара под присмотром того китайца с ржавой винтовкой. Оружие ему вернули, но с жёстким указанием от товарища Гун Чжэна: вычистить до блеска.

– И чтоб машину нашу охранял, как свою собственную! – передал через Кейдзо приказ Добролюбов. – Иначе – расстрел на месте по законам военного времени!

Напуганный крестьянин, вытянувшись по струнке, выкрикнул своё безоговорочное согласие со всем услышанным. Мы же, после того как разобрались с попутными делами, стали готовиться к дороге. Пообедали плотно, проверили снаряжение. Лэй Юньчжана с собой, кстати, трапезничать не позвали. Он ел отдельно, в сторонке, и теми продуктами, что остались от запасов «станции». Большую часть мы отдали женщинам в дорогу. Если понадобится, обменяют на одежду или лекарства. Ну, или просто подкормятся. Многие выглядели истощёнными.

Пока готовились, наступил вечер, за ним и ночь. Добролюбов приказал выставить охранение, остальным зайти в амбар. Там и будем ночевать. Не самое приятное место, но всё лучше, чем на открытой местности.