Текст книги "Оленин, машину! 2 (СИ)"

Автор книги: Дарья Десса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)

Глава 34

В ночной тайге найти укрытие – задача не из простых. Темнота словно сжалась вокруг, пронизанная редким шорохом и треском веток. Лишь одно утешало: десантники вряд ли рискнут углубляться в чащу, разыскивая своих инженеров. Даже самые отчаянные разведчики знают, что здесь каждый шаг может стать последним.

В густых зарослях легко встретить тигра или медведя, вкрадчиво скользящего в темноте. Волки тоже не отстают – их голодные стаи бродят в поисках добычи, следуя старым тропам. От боевых действий они держатся подальше, пока война наполняет леса запахом пороха, горячего металла и разлитого топлива. Тайга не прощает чужаков, но и своих она бережёт только до тех пор, пока не наступит момент показать, кто здесь настоящий хозяин.

Дикий край молчал, но напряжение висело в воздухе, пряча за каждым кустом опасность. Каждый шелест мог обернуться внезапным броском, каждое дуновение ветра – предвестником встречи, от которой не уйти. Потому я старался идти медленно, больше полагаясь на слух и обоняние, чем на зрение, от которого в такой густой темноте толку слишком мало. Тут поневоле пожалеешь, что не родился котом с глазами, умеющими в темноте видеть в разы лучше, чем человек.

Когда дошли до склона невысокой, – её вершина смутно виднелась на фоне звёздного неба, пробивающегося через верхушки деревьев, – я приказал остановиться. Подумал, как бы и самому не заплутать. Американцы со вздохами облегчения повалились на траву. Да, нелегко им дался этот переход, который протянулся на пару километров всего. Но я постарался сделать так, что наши преследователи, если постараются отыскать, запутались бы. Мы несколько раз переходили ручьи, некоторое время даже шли по их руслу, чтобы не оставлять следов на влажной земле.

Отдышавшись, инженеры уставились на меня, ожидая то ли распоряжений, то ли ещё чего. Но мне даже накормить их было нечем, а с собой они захватили только те два чемодана, всё остальное побросали от страха в овраге, где я их нашёл. «Вояки херовы», – подумал, да и себя помянул добрым словом. Не позаботился о людях, а ведь им чего-то жрать надо, не верблюды всё-таки! Пусть и враги, но полезные настолько, что мне за их потерю впоследствии не орден дадут, а девятью граммами свинца прямо в лоб. Ну, или отправят на камчатский курорт обзаводиться приятным загаром.

– Сидите здесь, – сказал я инженерам.

– Простите, мистер, – подал голос Циммерман. – Но нас же тут звери съедят. Бросите нас безоружными?

Чёрт, а ведь он прав. Если днём хищники к людям, от которых металлом и порохом за версту несёт, не сунулись, то это не значит, что не сделают этого ночью. Ну, и как быть? Отдать сержанту американской армии автомат? Вот уж хрен ему по всей морде. Я отцепил от пояса ножны с танто и протянул Майклу.

– Вот что я вам скажу, мистер Циммерман. Если по возвращении не обнаружу вас здесь, пеняйте на себя. Второго шанса не дам. Найду и перережу каждому ахиллесовы сухожилия. Боль жуткая, ходить не сможете очень долго, а возможно никогда. Но зато убежать далеко не сумеете. Всё ясно?

Они покивали, и даже в темноте я заметил, как напуганы. Сержант тот и вовсе даже кинжал положил рядом на землю, чтобы не держать в руках и не давать мне повода усомниться в своей готовности подчиняться.

– Так, а теперь давай-те ка знакомиться. Ты, – я ткнул пальцем в высокого. – Имя, фамилия, звание, должность.

– Доктор философии Ричард Штайнберг, профессор Массачусетского технологического института.

– Теперь ты, – я ткнул во второго.

– Доктор инженерных наук Ричард Миллер, Колумбийский университет.

– Очень приятно, господа учёные, – сказал я. – Меня зовут Алексей Оленин, я полковник Главного управления контрразведки «Смерш» народного комиссариата обороны СССР. Если и впредь будете меня во всём слушаться, то я гарантирую вам жизнь и, не могу исключать, возвращение в США. Но если попробуете обманывать, захотите убежать или прочее, то поступлю с вами по законам военного времени. Всё ясно?

Все трое закивали.

– А теперь я отлучусь на некоторое время. Сержант Циммерман, обеспечьте охрану своих коллег. Внимательно слушайте, а спать разрешаю только по очереди. Иначе в самом деле вас кто-нибудь сожрёт. Здесь тигры водятся, – нагнал я страху на американцев и скрылся в темноте.

Я продирался через густой подлесок, следя за каждым шагом. Ночной лес дышал холодом, и каждое шевеление иголок, листвы или веток под ногами казалось громче, чем взрыв. Добрался до края поляны, где тёмная громада разбитого фюзеляжа В-29 выделялась на фоне ночного неба. Огни фонариков метались среди обломков, освещая мертвенные тени на траве.

Прильнув к земле, медленно пополз вдоль края поляны. Трава была влажной от росы, а земля холодной, но я старался не думать об этом, сосредотачиваясь на шуме впереди. Вскоре взгляд выхватил тела моих товарищей – они были сложены в ровный ряд неподалёку фюзеляжа. Десантники их просто оставили здесь, но, к счастью, не стали охранять, решив, что это пустое занятие.

Я продолжил ползти, прячась в тени небольших кустов. Изнутри самолёта доносились приглушённые голоса и металлические стуки. Пригляделся – несколько американцев возились у креплений атомной бомбы. Похоже, они пытались освободить её, используя инструменты. На мгновение я замер, прижавшись к земле. Сердце гулко билось в груди. Враги были сосредоточены на своей работе, их действия казались поспешными, но уверенными. Я различил слова: пиндосы обсуждали, как лучше вытащить бомбу, чтобы не повредить её.

Мой взгляд скользнул обратно к телам товарищей. Где-то там Добролюбов. Надеюсь, что живой. Я медленно подполз к телам, стараясь не шуметь. Запах крови бил в нос, смешиваясь с пороховой гарью. Найти Добролюбова оказалось несложно – его худощавую фигуру невозможно спутать. Я легонько тронул его за плечо, наклонился и прошептал:

– Живой?

Секунду он не реагировал, но затем приоткрыл глаза и едва слышно ответил:

– Почти. Я уж думал, не придёшь.

– С хрена ли? – усмехнулся я, хотя сердце гулко билось от облегчения. – Нет уж, товарищ лейтенант, я тебя тут не оставлю. Иначе меня потом в СМЕРШ по допросам затаскают. А оно мне надо?

Он попытался слабо улыбнуться, но только качнул головой. Я продолжил:

– У меня, кстати, для тебя и нашего командования есть сюрприз.

– Какой? – прошептал он, в голосе мелькнуло что-то похожее на интерес.

– Увидишь, поймёшь. А теперь давай-ка, поползли. Сможешь?

Добролюбов медленно и осторожно перевернулся на живот. Он скрипнул зубами от боли, но голосом не издал ни звука. Видно было, что ему тяжело, но упрямство лейтенанта и желание выжить оказались сильнее.

– Сможешь? – спросил я ещё раз, прикрывая его сбоку и оглядываясь в сторону врагов.

– Справлюсь, – выдохнул он, отталкиваясь правым локтем от земли и стараясь не издать ни звука. Ну хотя бы ноги его слушались, и он полз за мной, несмотря на боль в раненой груди.

Мы двигались медленно, словно призраки, сливаясь с тенями. Времени было мало – я знал, что нас могут заметить в любую секунду. Но сейчас всё, что имело значение, – это вытащить Серёгу из этого ада.

Осторожно покинули поляну, стараясь не издавать ни звука. С каждым метром тени деревьев становились гуще, и напряжение понемногу ослабевало. Когда оказались за плотной стеной елей, я наконец подал Серёге знак остановиться.

– Передохнём, – прошептал я, проверяя, нет ли за нами преследователей.

Добролюбов тяжело выдохнул, привалившись к стволу сосны. Я быстро достал из укрытия флягу, которую оставил здесь, прежде чем отправиться на поляну. Открутил крышку и сунул её ему в руку.

– Пей, – коротко сказал я.

Серёга жадно припал к горлышку, зажмурившись от наслаждения. Горло его громко забулькало, пока он глотал воду большими, торопливыми глотками.

– Полегчало? – спросил я, опуская взгляд на его раненую грудь.

– Нормально, – выдохнул он, возвращая флягу. – Но долго не сидим, да?

Я кивнул, обдумывая следующий шаг. Времени действительно не было. Но прежде чем двигаться, следовало бы Серёгу перевязать. У меня имелся при себе перевязочный пакет, однако решил не рисковать: слишком близко от самолёта. Услышат, если лейтенант начнёт стонать или, чего доброго, заорёт благим матом.

Потому я прицепил флягу на пояс, помог Добролюбову подняться:

– Сам идти сможешь?

Он кивнул.

– Тогда следом за мной. Не спешим. Не надо, чтобы ты на сук напоролся или в овраг улетел.

– Принято.

Мы двинулись к тому месту, где я оставил пленных инженеров-атомщиков.

Глава 35

Я не успел командиру за время пути, поскольку переход для него, раненого, был очень трудный, рассказать о своих пленных. Да и, если уж совсем откровенно, даже не особо надеялся найти их там, где оставил. Подумал, что стоит мне отойти подальше, как, наплевав на предупреждения, постараются вернуться к своим. Ночь, не ночь, лишь бы шкуры свои спасти от плена.

Тем удивительнее было обнаружить трёх американцев на прежнем месте. Они изрядно перетрухали, услышав наше приближение, поскольку видимо решили, будто эти к ним медведь идёт или тигр. Но, когда мы с Добролюбовым устало повалились рядом на землю, тяжело дыша, послышались вздохи облегчения. Мне стало понятно: инженеры искренне рады моему возвращению.

– Знакомьтесь, господа, – сказал я им, показывая на своего спутника. – Мой товарищ, лейтенант СМЕРШ Сергей Добролюбов. Вы должны помочь мне доставить его к своим. Если с ним по вашей вине что-нибудь случится… ну сами понимаете.

Все трое согласно закивали. Циммерман тут же подошёл, протянул мне кинжал. Я забрал оружие, прицепил обратно к поясному ремню. Потом подумал, что надо бы сделать Серёге перевязку. Пожалел, что нельзя развести костёр и обогреться, обсушиться. Пока ползали по поляне и тащились по тайге, оба вымокли до нитки. Представляю, что у меня в сапогах творится, – несколько дней портянки не менял. Если сейчас сниму обувку, то запах будет такой, – можно в качестве химического оружия использовать.

Хотя один я такой, что ли? Американцы тоже не розами пахнут, отсюда ощущаю. К своим запахам-то привык, а чужие всегда острее воспринимаются. Ну ничего. Будет и мне хорошая баня. С веничком, шайкой и здоровенным куском мыла, чтобы смыть всякую дрянь, накопившуюся за эти дни. От мыслей о бане я вернулся к необходимости перевязать командира. Странно. Уже и отряда нет, и Серёга давно меня воспринимает иначе, а всё-таки отчего-то считаю его здесь главным.

Сам ответственности боюсь, что ли?

Нет, просто так лучше сохранять легенду. Я же типа тут полковник СМЕРШ. Добролюбову от этого, полагаю, тоже на душе полегче. Есть кто-то высокопоставленный, принимающий решения. А он, простой лейтенант, к тому же опер, ну что может? Своих людей и то не уберёг. Я видел в его глазах сомнения и тоску. Знаю, о чём речь. На недавней войне, которая поставила жирную точку на биографии Владимира Парфёнова, коим я был до перерождения в 1945 году, мне трижды доводилось переживать подобное.

Столько раз я умудрялся выживать после нескольких дней тяжёлых боёв, оставаясь из своего отряда совершенно один. Потому теперь, глядя на Серёгу, прекрасно понимал состояние его души, и было оно гораздо тяжелее, чем телесное. Стянул с него гимнастёрку, пропитавшуюся в одном месте кровью. Потом снял бинт, пролив водой из фляги, чтобы кровь отклеилась. Наложил свежую повязку, слушая, как лейтенант скрипит зубами, стараясь сдержать стон.

После сел рядом с ним, устало откинулся на ствол дерева и прикрыл глаза. Сил и так мало осталось, почти никаких, а уж как жрать хочется! От одной мысли о борще Зиночки едва слюной не захлебнулся.

– Лёха, что дальше делать будем? – спросил Добролюбов после долгого молчания.

– Отдохнём, а потом я вернусь к самолёту. Буду ждать наших на той сопке, где вы оборонялись с Микитой Сташкевичем. Уж мимо неё не пройдут, она там господствующая высота.

– И как думаешь, долго ждать придётся?

– Не знаю, – честно признался я. – Но буду оставаться, пока не придут.

– А как же я?

– Ты здесь, с пленными.

– Думаешь, смогу? – невесело усмехнулся опер.

– Выбора у тебя нет, Лёха, – в тон ему ответил я. – Или придётся вас, лейтенант Добролюбов, отдать под трибунал. Сам знаешь, что в СМЕРШ делают с теми, кто не оправдал высокого доверия.

– Да уж знаю, – вздохнул Добролюбов.

– Ну, чего ты раскис, в самом деле? – я легонько ткнул его локтем в бок. – Прорвёмся! Оставлю тебе автомат, чтобы гавриков, – кивок в сторону пленных, – охранять. – Ну и вообще… зверья тут наверняка много всякого.

– Успокоил, блин, – хмыкнул опер.

– А ты не кисейная барышня, церемониться с тобой, – в шутку ответил я. – Спи давай, через два часа разбужу, сменишь меня.

Добролюбов устроился поудобнее, насколько это было возможно в наших условиях и с его раной, и заснул. Пленники тоже повалились и, довольные тем, что теперь есть люди, ответственные за их безопасность в этой чёртовой тайге, принялись сопеть и даже похрапывать. Вот уж кому пришлось изрядно понервничать: то этот ненормальный русский, который грозился их убить, то хищники вокруг, желающие сожрать вместе с костями, но теперь всё почти закончилось.

Для них, но не для меня. Я продержался отведённое время, потом растолкал Серёгу и, сдав дежурство, повалился на еловые лапы, которые настругал, пока дежурил, и тут же провалился в глубокий сон. Очнулся спустя некоторого время, глянул на небо, которое едва виднелось за верхушками деревьев, – оно светлело, а значит уже было примерно часов восемь утра. Сел, потирая глаза, зевнул и прислушался. Вокруг тишина. Птицы поют, насекомые возятся. Но ни выстрелов, ни взрывов. Значит, наши ещё не дошли до места падения В-29.

«Хреново», – оценил я обстановку и глянул на инженеров. Те, прижавшись друг к другу, благополучно дрыхли. Рядом со мной, свесив голову на грудь, безмятежно спал Добролюбов, прижимая к себе автомат. «Аника-воин, твою мать!» – подумал я и хотел было отвесить ему крепкий подзатыльник, – мы всегда так в училище будили того, кто спал на посту, – да вовремя задержал ладонь. Он всё-таки офицер, нехорошо будет, если пиндосы увидят, как я луплю товарища.

Потому просто потыкал его в здоровое плечо:

– Серёга, проснись, – сказал негромко. – Мне пора уходить.

Он всхлипнул, прогоняя сон:

– Прости, дружище. Я не должен был… – тут же окончательно пришёл в себя. – Виноват, товарищ полковник! – и чуть не вскочил.

– Куда! Сиди! – я ухватил его за рукав, удержал на месте. – Короче, Серёга. Я пошёл к самолёту. Если до полудня наши не вернутся, приду сам. Надо же вас накормить, в конце концов.

– А где еду возьмёшь? – удивился Добролюбов.

– Одолжу у наших недругов, – я с усмешкой кивнул на американцев. – У них же там целый лагерь. А народу стало намного меньше, так что, полагаю, сухпайки найдутся.

– Удачи.

– Спасибо. Глаз с этих не своди. Пусть всегда будут на виду. Ты английский знаешь?

– Нет, мы в школе немецкий учили.

– Ладно. Придётся их предупредить самому.

Я разбудил инженеров. Заставил сесть и обозначил правила: быть всегда не виду у товарища лейтенанта. Если кто попытается напасть или убежать, – у него приказ стрелять на поражение. Американцы испуганно покивали головами. Ещё пришлось их предупредить, что товарищ мой их язык не понимает. Потому пусть не пытаются что-то объяснить словами. Захотят по нужде – пусть гадят в десяти шагах, за деревом. Ни воды, ни еды у нас пока нет. «Но я озаботился этой проблемой», – сказал, чтобы их успокоить, и добавил, что вернусь к обеду.

Хоть и жутко мне не хотелось этого, – всё надеялся, что скоро здесь окажутся наши войска, и больше не придётся вступать с американцами в огневой контакт, как говорили во времена, откуда я сюда попал, – но пришлось тащить свою задницу к тому, что когда-то было надеждой США на быстрое завершение Второй мировой войны, а теперь являлось обломками самолёта «Enola Gay».

В отличие от предыдущего раза, мне повезло больше: десантники закончили суетиться. Насколько я понял, они так и не смогли вытащить «Малыша» из обломков фюзеляжа. Оно и понятно: чтобы провернуть такое дело, нужен тягач, ну или хотя бы с полсотни крепких мужиков. У этого же отряда осталась, насколько я смог посчитать, всего дюжина бойцов, а остальные откинули лыжи благодаря нашим стараниям. Ну, если ещё не считать тех троих балбесов, которые торчали теперь перед глазами Добролюбова.

Двенадцать человек при всём желании не смогут дотащить до озера Танка боеприпас весом почти 4,5 тонны. Им это не под силу. По асфальтированной дороге, на тележке, – да, вполне. Но через тайгу, по пересечённой местности, – никогда. Они же с самого начала операции это понимали, потому и потащили с собой инженеров. Я их выкрал из-под носа полковника Маршалла, и теперь вся операция оказалась под угрозой. Да, десантники пытаются отыскать своих. Но они не знают местных условий, у них нет собак-ищеек, и потому все потуги тщетны.

Я заметил, какими были растерянными выражения лиц американцев. Особенно у их командира, который сидел на краю вырытого нами окопа, курил сигареты одну за другой и напряжённо думал. Вернее, скорее ждал возвращения тех, кого отправил на поиски пропавших физиков. «А вот это хер тебе во всей морде, господин полковник», – ядовито подумал я, глядя на него через бинокль.

Чтобы держать американцев на виду, я забрался на вершину той сопки, где Добролюбов вместе с Микитой держали оборону. Трупы своих бойцов пиндосы отсюда уже убрали; пулемёт, которым отбивался наш радист, был разбит и потому брошен, а вот патроны враги забрали с собой. Видимо, тоже подумали, что пригодятся. Я залёг в окопчике, который выкопали лейтенант со Сташкевичем, и принялся наблюдать сверху за десантниками.

Они никуда и не спешили. Ждали возвращения поисковых групп. Я пролежал, глядя на них, часа полтора, и в душу постепенно стала закрадываться тревога. Что, если найдут Добролюбова со своими инженерами? Опера сразу пустят в расход, он им не нужен. Физиков заберут и потащат сюда, к самолёту, чтобы помогли поскорее бомбу разобрать.

Я вдруг понял, что совершил глупость. Не надо было оставлять Серёгу. Чертыхнувшись, прихватил с собой вещмешок Микиты, – он оставил его здесь, американцы же не тронули, – и поспешил обратно. Успел вовремя: когда быстро шёл по лесу, почти напоролся на четверых десантников, которые медленно двигались к тому месту, где находился Добролюбов со своими подопечными. Вчера ночью мы с лейтенантом прошли здесь и были не слишком аккуратны: наоставляли следов. По ним теперь враги и двигались.

Мне повезло: американцы оказались ко мне спиной. Потому не успели даже сообразить, что происходит, когда я кинулся к ним, крепко сжимая в руке кинжал. Схватка была настолько быстротечной, что десантники не успели сделать ни единого выстрела. Войдя в режим берсерка, – так ощущал себя в эти несколько минут, – я вырезал этот крошечный отряд, не дав врагам ни единого шанса.

Остановился, тяжело и часто дыша, когда понял: конечно. Передо мной в разных позах лежали, дёргаясь в конвульсиях, четыре здоровенных мужика, которых я смертельно ранил. Двоим перерезал глотки, одного уложил ударом в сердце, и лишь третий страдал, дико вращая глазами, – кинжал вонзился ему в печень. Жить бойцу оставалось недолго: без операции он не протянет и нескольких минут и умрёт из-за большой кровопотери. Я подошёл к нему, чтобы прекратить мучения. Быстрое движение, и минус один враг.

У меня не было сожалений на этот счёт. Арифметика тут простая: или мы, или они.

Собрав оружие, разобрав его и разбросав детали, я также обшарил карманы убитых. Обнаружив три шоколадки и несколько сухарей, бросил всё вместе с дисками, заполненными патронами, да четыре гранаты в вещмешок Микиты и поспешил к командиру.

Глава 36

Когда я вернулся, то сразу же поделил припасы поровну. Каждый получил свою долю, но, как только протянул еду, американцы буквально набросились на неё, словно голодные волки, не видевшие пищи несколько дней. Их движения были резкими, глаза горели, а руки дрожали от нетерпения. Казалось, они готовы были проглотить всё за считанные секунды, не обращая внимания ни на что вокруг.

Но тут я не смог сдержать удивления. Мои брови взлетели вверх, а на лице появилось выражение, которое, видимо, говорило само за себя. Они заметили это. И вдруг, словно по команде, притормозили. Их движения стали более сдержанными, взгляды чуть более осознанными. Они начали вести себя с намёком на солидность, как будто пытались показать, что всё под контролем, что они не те, кем только что казались. Я не смог сдержать усмешки. «Актёры, блин, из погорелого театра», – подумал, глядя на их внезапную трансформацию.

Мы продолжили есть, но теперь уже в тишине. Только звуки пережёвывания пищи и редкие глотки воды нарушали молчание: чтобы напоить всех, я достал свою флягу и, не говоря ни слова, пустил её по кругу. Вода была набрана из ручья, и, хотя раньше бы десять раз подумал, прежде чем пить из неизвестного источника, сейчас такие мысли казались пустяками. Жажда и усталость взяли верх. Мы пили, не задумываясь о возможных последствиях. Например, что можно подцепить какую-нибудь заразу. В тот момент это было неважно. Главное – выжить здесь и сейчас, а нам с Добролюбовым ещё и дождаться своих.

После еды меня накрыла такая усталость, что глаза начали слипаться сами собой. Я едва успел возложить на опера обязанности дежурного, вручив ему автомат с коротким напутствием: «Смотри в оба». Он кивнул, но я уже не обращал внимания на его реакцию. Улёгся рядом, положив голову на импровизированную подушку из свёрнутой шинели, накрылся плащ-палаткой и буквально через мгновение провалился в сон.

Не знаю, сколько времени прошло. Может, час, может, меньше. Но вдруг я услышал выстрел. Резкий, отчётливый, словно щелчок хлыста, он разорвал таёжную тишину. Раскрыв глаза, я сел и прислушался. Добролюбов и американцы тоже глядели в ту сторону. Звук шёл оттуда, где находились обломки В-29. Я мгновенно проснулся, но ещё не успел сообразить, что происходит, как прозвучал второй выстрел. А потом… Потом потревоженное лесное спокойствие разорвал яростный стрёкот автоматов и пулемётов. Звуки сливались в оглушительную какофонию.

Я вскочил на ноги, сердце бешено колотилось в груди. Командир посмотрел на меня тревожно:

– Что происходит? Как думаешь?

– Полагаю, что это наши. Наконец-то! – обрадовался я.

Стрельбу разбавили звуки гранатных взрывов. Бой нарастал, достигая бешеного накала, как это часто бывает, когда кто-то идёт в атаку, а кто-то сопротивляется изо всех сил. Спустя несколько минут всё начало стихать. Пальба от сплошной сократилась до коротких очередей. И вдруг – тишина. Лишь несколько одиночных выстрелов, скорее всего пистолетных, прозвучали вдалеке, словно поставили жирную точку. Всё смолкло. Тайга снова поглотила звуки, но теперь тишина казалась зловещей, будто сама природа затаила дыхание, ожидая, что будет дальше.

Я забрал у Добролюбова автомат, сунув ему в руки пистолет. Сам проверил патроны в рожке, попрыгал, проверяя, не звенит ли чего. Перед тем как двинуться я окинул взглядом американцев. Они сидели на земле, сгрудившись вместе. Их лица были бледны, глаза бегали от леса к нам с лейтенантом и обратно. Во взглядах читалась тревога. Не понимали господа инженеры, что происходит, и это было видно. Лес вокруг нас, ещё минуту назад казавшийся спокойным, теперь выглядел угрожающе.

Я глубоко вздохнул и, обращаясь к лейтенанту, сказал по-русски:

– Отправляюсь на разведку. Всем оставаться здесь. Товарищ лейтенант, если пленные попытаются сбежать – расстрелять на месте.

Затем, чтобы американцы поняли, повторил то же самое по-английски. Их глаза расширились, но никто не произнёс ни слова. Они лишь обменялись быстрыми взглядами, словно пытаясь понять, насколько серьёзно говорю. Добролюбов кивнул, его лицо стало твёрдым, почти каменным. Он сжал пистолет в руке, и я понял, что он выполнит приказ без колебаний.

Я ещё раз оглядел всех, убедившись, что всё под контролем, и шагнул в сторону места крушения самолёта. Туда пришлось двигаться быстро, но осторожно. Главное – не нарваться на пули своих же. Когда добрался, высунувшись из густых кустов и оглядывая в бинокль поляну с обломками В-29, вздохнул с облегчением: там уже вовсю орудовали наши бойцы. Десантников не было видно. Чтобы ничего дважды не объяснять, я вернулся за Добролюбовым, а потом мы вместе отконвоировали пленных к «суперкрепости», над которой теперь можно было с полной уверенностью ставить алый советский флаг.

Когда вышли из леса, на нас сразу уставились несколько стволов.

– Стой! Стрелять буду! – воскликнул молоденький младший лейтенант, выхватывая ТТ из кобуры и неумело целясь. – Кто такие!

Добролюбов на правах старшего представился. Сказал, что он командир спецотряда СМЕРШ, который выполняет здесь особое задание штаба фронта. Что у нас с собой трое пленных американцев, и они чрезвычайно важны в качестве «языков».

– Оружие на землю! – крикнул офицер. – Руки поднять вверх!

– Старшего позови, – не выдержал я.

– Молчать! – взвизгнул фальцетом младлей, потрясая пистолетом.

Чёрт, как в этот момент я искренне пожалел, что нет у меня удостоверения полковника СМЕРШ! На погоны старшины офицерик смотрел, как на пустое место. Добролюбов было дёрнулся, чтобы просветить парня, с кем тот на самом деле разговаривает, но я дёрнул командира за рукав и прошептал: «Серёга, мои документы остались в штабе фронта, это же секретная операция». Добролюбов кивнул. Нам пришлось выполнить приказ, и я перевёл его для американцев. Те, впрочем, как увидели наших солдат, так сразу вскинули руки.

– Старшего позовите, товарищ младший лейтенант, – потребовал опер.

Младлей спешно ушёл к фюзеляжу. Вскоре вернулся оттуда с майором в полевой форме.

– Оленин! – узнал он меня и широко улыбнулся. – Ты откуда здесь взялся, чертяка?

Я с улыбкой смотрел, как ко мне подходит сам начальник разведки полка Демьян Мартынович Грозовой собственной персоной. Мы пожали руки, майор даже сграбастал меня в свои крепкие объятия и потискал немного.

– Не знаю почему, но очень рад тебя здесь видеть, Алексей. И вас тоже, товарищ лейтенант, – он протянул руку Добролюбову, но, заметив повязку, пожал ладонь осторожно. – А это и есть ваши «языки», о которых младший лейтенант сказал?

– Так точно, – кивнул мой командир. – А что с десантниками, которые здесь были?

– Вы про тех американцев? Так мы их перещёлкали.

– Всех? Даже полковника?

– Того здоровяка с пышными усами? – уточнил Грозовой.

Я кивнул.

– Да, – нахмурился майор. – Троих наших убил в рукопашной, паскуда. Ну, мы его из «дегтяря» и положили. Вон там валяется, – он мотнул головой куда-то неопределённо.

«Вот и кончилась ваша военная карьера, мистер Маршалл, – подумал я. – Не судьба вам выполнить своё слово офицера корпуса морской пехоты США и обеспечить меня деньгами до конца дней моих». В моих мыслях была некая ирония. Я подумал, что прав был князь Невский, когда сказал: «Кто с мечом к нам придёт, тот от меча и погибнет». Приехал бы Маршалл ко мне в гости пиво пить, другое дело. Угостил бы от щедрости русской души. Ну, а раз вот так припёрся… Навечно в этой тайге и останется.

– Так вы не полк сюда привели? – спросил Добролюбов, оглядываясь.

– Эк ты хватил! – засмеялся Грозовой. – Целый полк! Командование фронта, как получило твоё сообщение, так стало думать, сколько сюда людей направить. Вот, рота разведки. Всё, что смогли выделить. У нас всё-таки наступление полным ходом, все заняты борьбой с японцами. Так что привёл сюда, кого смог. Правда, семерых мы потеряли. Пятеро убитыми, двое тяжело ранены. Ещё несколько легко, но в строю остались. Ладно, лейтенант, я хочу знать, что это за херовина там, в самолёте. Вроде как бомба. Поясни-как мне.

Добролюбов посмотрел на меня.

– Товарищ майор, – сказал он Грозовому. – Вы только не удивляйтесь, но товарищ старшина в этом лучше меня разбирается.

– Неужели? – поднял начальник разведки полка мохнатые брови. – Очень интересный коленкор получается. С каких это пор водители у нас стали экспертами в вооружении?

– Это долгий разговор, товарищ майор, – сказал я. – Нам бы поговорить вдвоём где-нибудь без лишних ушей.

Я глянул на Добролюбова: не обиделся? Но он понимающе кивнул. Ну да, я ведь для него только внешне старшина, а на самом деле персона куда более значимая и секретная. Пусть так и будет, мне же спокойнее. Да и поговорку «меньше знаешь – крепче спишь» никто не отменял.

– Ну хорошо, давай побеседуем, – согласился Грозовой.

– Только, пожалуйста, выделите охрану для этих троих. Они очень важные персоны. Очень, – повторил я.

– Что в них такого особенного?

– Это касается объекта, – я сделал акцент на последнем слове. – Высший государственный приоритет.

– Оленин, а ты точно тот, за кого себя выдаёшь? – усмехнулся Грозовой, но глаза остались серьёзными.

– Демьян Мартынович, давайте я вам кое-что расскажу.

Мы прошли в фюзеляж самолёта, к «Малышу». Я бросил на бомбу заинтересованный взгляд: во время перестрелки не пострадала ли? Нет, вроде целая. Хотя в нескольких местах пули чиркнули по корпусу. Впрочем, он толстый, его хоть из автомата расстреливай. Только бы не бронебойными.

– Слушаю тебя, Оленин, – сказал майор после того, как он дал знак, и трое бойцов спешно покинули «помещение».