Текст книги "Пешка и марионетка (ЛП)"

Автор книги: Бренди Элис Секер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

21

Маяк

В этот день между Дессином и мной возникает безмолвная истина.

Нам не нужно говорить о ней – мы видим её в глазах друг друга. В этом узком просвете во вселенную души, потерянной во тьме и травме.

Я никогда не смогу произнести ни слова о том дне, когда умерла Скарлетт. Возможно, унесу это с собой в могилу, спрятанным глубоко в кармане, навсегда оставшись загадкой для остального мира. Она была слишком дорога мне, и её смерть – это бремя, которое мне придётся нести в одиночку.

И в сердце Дессина – та же участь. По крайней мере, пока.

Чтобы скоротать время, Дессин потакает моему любопытству. Меня интересует всё: история лечебницы, методы лечения, причины, стоящие за всем этим. И, как выясняется, я не могла бы найти лучшего собеседника. Он знает всё. Он всего на пару лет старше меня, но, кажется, разбирается в этой истории лучше, чем те, кто там действительно был.

Лечебницу создала горстка предвзятых, богобоязненных нарциссистов-расистов (это его слова, не мои – но не скажу, что он далёк от истины). Они объясняли психические расстройства религией. Если человек вёл себя не так, как обычно, значит, он одержим Сатаной. И, конечно, эта идея породила множество экспериментов: экзорцизмы, камеры пыток. Учёные и священники верили, что боль – лучший способ вернуть человека к его прежнему «я».

Он описывает лечение кипятком как самое распространённое. Обжигающе горячую воду заливали пациенту в горло, оставляя её выжигать желудок, что приводило к язвам или скорой смерти. Пациентов не лечили – заставляли жить с последствиями этих жестоких процедур. Они исторгали кровь, пока их сердце не останавливалось от истощения.

К моему ужасу, это ещё не самое худшее.

Было лечение подвешиванием за пальцы: людей вешали вниз головой на несколько часов, пока суставы не выходили из пазов. Кровь приливала к голове, а жгучий огонь лизал кожу, пока их не зажаривало, как свиней на вертеле. Были кислотные ванны, приём пестицидов, знаменитая электрошоковая терапия, вызывание аневризм и отсечение гениталий – последнее, что пугающе очевидно.

– Я хочу показать тебе кое-что, – говорит Дессин, поднимаясь на ноги.

Мы провели в этом туннеле уже несколько часов. Это время было подарком для нас. Никто не следил, не подслушивал, не осуждал. Никаких ограничений.

Мы были совершенно одни.

Он уверенно подходит к оружию, отодвигает ножи и клинки тыльной стороной пальцев, обнажая кожаный мешок. Вместо того чтобы снять его с крюка, он замирает, долго и пристально разглядывая. Погружается в его очертания, бережно прикасаясь, будто это любимый питомец, которого он считал погибшим, но нашёл живым спустя годы.

– Я хочу, чтобы ты изучила содержимое этого мешка, – говорит он, возвращаясь в реальность. Поворачивается ко мне, но тени скрывают его лицо. – Скажи, о чём они тебе напоминают. Назовём это… игрой в угадайку.

А, ещё одна игра.

– Как мне выиграть? – спрашиваю я.

Он тихо смеётся, качает головой и возвращается на своё место.

– Выиграть? – задумывается он. – А как вообще кто-то выигрывает?

Я не понимаю.

– Угадав правильно.

Ладно. Давай сыграем. Мне интересно, почему все считают этого человека таким пугающим. Он любит игры и иногда швыряет санитаров, как тряпичных кукол.

Дессин открывает застёжку мешка, и лёгкий запах засохшей смолы ударяет в нос. Он протягивает руки, держа мешок, будто в них лужица воды. Наклоняет голову, давая знак опустить руку внутрь. Я нерешительно запускаю пальцы в тёмный мешок, стараясь не наткнуться на что-то острое. Хватаю тонкий, лёгкий предмет размером с мой средний палец.

Я сбито смотрю на Дессина. Это просто палка. Но он наблюдает за мной с любопытством, будто ждёт озарения.

Опускаю взгляд на предмет, изучаю детали. Это не просто палка. Это крест. Две перевязанные тонкими лозами и сухими листьями веточки. Я осторожно провожу по нему, понимая, что любое давление сломает его.

– Это крест, – говорю я. Весёлая игра.

Но он всё так же пристально смотрит.

– Посмотри ещё раз.

Я вздыхаю, подношу крест ближе, чтобы свет фонаря осветил его. Он серо-коричневый, настолько старый, что кажется хрустящим. Снова смотрю на Дессина, поднимаю брови и пожимаю плечами.

– Старый крест.

Он улыбается, но, кажется, отчасти раздражён.

– Умно, – говорит он. – Продолжай.

Я опускаю руку в мешок и достаю ещё три деревянных безделушки. Это не резные фигурки, просто палки, перевязанные сухими лозами. Но, когда ноготь скользит по форме, я различаю девочку (в платье-треугольнике с листьями вместо волос), мальчика и животное – волка.

Я рассказываю ему о находках. Я-то думала, он гений. А это выглядит… примитивно. Он откидывается на стену, скрестив руки, явно разочарованный. Неужели это я его разочаровала?

– Но что ты чувствуешь? – Его взгляд – как колючая проволока. От этого вопроса не сбежать. Подчинись или разочаруй ещё больше.

Я собираюсь с мыслями. Что я чувствую?

Крест сам по себе – ничего. Но все четыре предмета… Внутри что-то шевелится, трепещет, щекочет под грудью. Лёгкость, как солнечные лучи после дождя. Но затем – без малейшего предупреждения – печаль. Печаль в самой тяжёлой форме, будто эти деревянные фигурки открутили крышку бутылки с депрессией в моей душе. Мне хочется швырнуть их обратно в мешок. Больше не хочу на них смотреть.

– Скайленна?

– Мне нехорошо, Дессин. – Я кладу палки на землю. В животе переворачивается ведро тошноты. Хочу домой. Не могу блевать при нём. Мне нужна уборная.

– Доиграй, – приказывает он.

В груди вспыхивает ярость, сдерживая подступающую желчь.

– Нет, – цежу я сквозь зубы. – Я хочу уйти.

– Скажи, что ты чувствуешь! – требует он, грудь вздымается.

– Нет! – Мы оба на ногах. – Всё! – Я бью ладонями по его груди, даже не задумываясь, кого толкаю. Его челюсть напрягается, выдаётся вперёд.

– Говори! – Он повышает голос, но сила в его тоне не пугает меня. Она зажигает во мне борьбу. – Сейчас, Скайленна!

Но я не могу сказать. Хочу перестать думать о том, что только что ощутила. Хочу, чтобы это исчезло. Спрятать в кожаную сумку и вернуть на место. Ненавижу это! Меня тошнит. Дайте прилечь.

– Выпусти меня! – Я снова замахиваюсь, чтобы толкнуть его, но его руки перехватывают мои в воздухе – так же, как он сделал с Мартином, сжимая с дьявольской силой. Неестественная мощь исходит от его мускулов.

Воздух вырывается из лёгких. Борьба покидает мои конечности.

– Боль, – шепчу я. – Сердечную боль.

То же безымянное чувство, что терзало меня, когда я переехала к Скарлетт. Я горевала целый год. Угасала, сжимаясь до крошки. Я почти забыла, что это тогда со мной сделало.

Он прижимает мои связанные запястья к своей груди, выдыхает в унисон со мной.

– Теперь мы можем идти, – говорит он.

22

Нить и Пешки

Скарлетт забрали из дома, когда ей было семь лет.

Пять дней её удерживал мужчина, от которого пахло табаком, а на ногах гнила плоть. Он жил один в крошечной хижине на краю Вешайской долины, пряча маленькую Скарлетт в платяном шкафу, трогая её там, где не должен был, и заставляя прикасаться к себе. Это продолжалось пять дней, пока наша мать не забрала её домой.

Но часть Скарлетт верила, что это вообще не было похищением. Что наша мать получила выгоду от этой «поездки».

Когда меня вернули в реальность из нашего подземного убежища, перепуганные люди вокруг твердили слово «похищение». Но они не понимали. Они думали, что знают, кем была Скарлетт, но никогда не узнали бы, что её версия этого слова делала мою похожей на отпуск. Меня не похищали. Если честно, я бы пошла добровольно.

Аурик шатается по кухне, дезориентированный, ищет бутылку. Он уже слышал о том, что случилось сегодня в лечебнице. Встретил меня у экипажа на гравийной дороге, обнял, бормоча извинения. Я сказала ему, сказала всем – со мной всё в порядке.

– Этот пациент… трогал тебя иным образом? – требовательно спросил он, будто «иное» было хуже физического вреда.

Но теперь, когда я убедила его, что со мной всё хорошо – даже лучше чем хорошо – могу признаться только себе: я заряжена. Горю нетерпением перед новой встречей с Дессином. А Аурик может успокаивать душу веществами, в которых я участвовать не хочу.

Хотя кое-что приятное сегодня всё же случилось. Ломтик персикового пирога и стакан холодного молока. Да и Аурик разрешил мне пропустить мои кукольные процедуры. Яркая картинка: я скидываю форму и ныряю в пушистую, белую, перьевую кровать – вишенка на этом тёплом пироге.

Но сегодня Аурик – как тень от низко нависшего дерева. С каждым сладким кусочком, который я отправляю в рот, наслаждаясь липким послевкусием, он нависает надо мной, как мстительный призрак. Он агрессивно глотает коричневую жидкость, не сводя с меня горящих глаз.

– Он тебя изнасиловал? – брызги слюны падают на стол.

Я роняю вилку. И челюсть.

– Нет, – бормочу я.

Он фыркает, делает ещё глоток из дорогой хрустальной бутылки и садится рядом. Я вздыхаю с облегчением: он больше не стоит у меня за спиной.

– Рыжую насиловали. Однажды.

– Кого? – переспрашиваю я.

– Мою невесту. – Он проводит влажной рукой по своим чёрным волосам.

– Невесту?.. – Но он же говорил, что она мертва.

– Бывшую, – резко поправляет он, зажмуриваясь. – Я звал её Рыжей.

Этот день никогда не кончится. Я отправляю в рот последний кусочек пирога – похоже, вечер скоро испортится.

– Её изнасиловал мой отец.

Что? Хорошее решение доесть пирог. Кладу вилку. Теперь я вся – внимание.

Он расстёгивает рубашку до середины груди.

– Мой отец был холодным человеком с огромным эго и железной хваткой. – Ещё глоток. – Глаза как у змеи, а женщин он держал за марионеток. Но главным его оружием были слова. Одной фразой он мог обнажить самые глубокие страхи человека.

Он на секунду смотрит на мою тарелку с недоеденным пирогом, затем проводит пальцем по горлышку бутылки.

– Меня он никогда не трогал. Слишком горд, чтобы причинять вред своей плоти и крови. Но в ночь, когда я сделал Рыжей предложение, он прижал её и вошёл в неё.

Я прикрываю рот ладонью. Не верю, что он рассказывает мне это.

– Она сказала мне сразу после. Никогда не хранила от меня секретов. Мы делились всем, – резко добавляет он, снова глядя на меня.

– Аурик…

Он поднимает руку, останавливая меня.

– Поэтому мне так тяжело, когда ты оставляешь меня в неведении. Ты приходишь домой, делишь со мной ужин – и избегаешь вопросов о лечебнице. – Он наклоняется ближе, и воздух вокруг пропитывается бурбоном. – Ты мой друг. Друзья не закрываются друг от друга.

Я откидываюсь на спинку стула, и холодные пальцы страха впиваются в плечи, пригвождая к месту. Нет. Не заставляй меня уходить.

– Ты прав… Прости. Ты был так добр ко мне – несправедливо скрывать всё. Просто… Увиденные мной пытки преследуют меня. Я не хотела, чтобы мой друг тоже нёс этот груз.

И в этот вечер я доедаю десерт и рассказываю ему о лечебнице. О жестокостях, «лечении», крови, пациентах, их историях. Мы сидим на моей белой пушистой кровати, и он слушает. Я говорю о своих планах, о том, что рассказывала Скарлетт. Рисую яркие портреты Чекисса и Найлза. И после всего этого я чувствую себя невесомой, будто вот-вую взлечу к потолку и меня унесёт ветром – потому что больше ничто не держит меня на земле.

Конечно, не совсем ничто. Я не посмела рассказать о моментах с Дессином. О тех фигурках, что вытащили наружу самые уродливые чувства из моей души. О моём одержимом желании встретиться с ним снова. Я сказала лишь минимум.

Потому что это не мой секрет.

Он наш.

23

Исход 23:20

После знакомства с Ауриком всё, чего я хотела, – это бродить по лесу в одиночестве. Осмыслить смерть сестры. Горевать. Страдать. Купаться в своём отчаянии без свидетелей.

Но был один момент, который вырвал меня из этого оцепенения.

Лес неподвижен, укутан ночью и снегом – спящий океан перед штормом. Я присела на корточки, обхватив колени руками. В кармане пальцы наткнулись на маленькую коробочку – шершавую, картонную. Спички.

Щелчок.

Как будто кто-то наступил на сухую ветку.

Я чиркаю спичкой.

– Аурик? – зову я.

Ещё один хруст. На этот раз звук чёткий – слева, за деревьями, и он близко.

Животные. Большие.

Пламя добирается до моих пальцев, я вскрикиваю и роняю спичку. Она шипит, падая в снег.

Достаю следующую. Маленький огонёк вспыхивает, переходя из синего в ярко-жёлтый.

И тут – рычание.

Не совсем рычание. Скорее, мерзкий звук, будто что-то втягивает воздух через зубы и ноздри.

Я отпрыгиваю назад, спотыкаюсь о корень. Рычание перерастает в горловой булькающий звук, затем – в шипение.

Несколько шипений.

Шипение превращается в визг. Пронзительный, как будто крысу жарят заживо.

И оно приближается.

Я поднимаю огонёк и вижу, как из-за дерева выходит серое существо. Сгорбленное, с длинными руками, почти касающимися земли.

Серое – это не мех.

Это кожа.

Голая, сухая, как пергамент. Глаза белые, будто слёзы из молока. Пасть – нечто среднее между мордой и человеческим ртом. Конечности длинные, тонкие, растопыренные, как у паука.

Ночной бродяга.

Я задыхаюсь. Из его пасти капает свежая кровь – значит, где-то рядом труп животного.

Я начинаю ползти назад, пальцы немеют в снегу. Дышу тихо, тихо, как учил отец.

Ночные бродяги – высокоинтеллектуальные существа. У них нет меха, но они выживают в холоде, питаясь кровью и органами других животных. Они рождаются слепыми, но их длинные руки и ноги позволяют им карабкаться и догонять добычу. Их чутьё обострено: они чуют кровь, как акулы, за мили. И, что страшнее, слышат падение листа с такого же расстояния.

В детстве мне запрещали уходить далеко в лес. Особенно с открытой раной. Особенно зимой.

Я опускаю взгляд и понимаю: у меня месячные. Тёплая кровь медленно стекает по внутренней стороне бедра.

Он чувствует меня.

Я не убегу. Даже газель не убежит.

Решаю замереть. Он ещё не напал. Его ноздри раздуваются – он сбит с толку: запах есть, а звука нет.

Я рискую остаться неподвижной, дышу в ладонь.

Сердце колотится, как дикий зверь в клетке.

Бродяга фыркает, будто в раздражении, издаёт пронзительный шип.

Решает, что здесь никого нет, и уходит.

Его походка почти человеческая.

Мурашки бегут по коже, как плотоядная инфекция.

Жди. Не двигайся, пока шипение не стихнет.

Я вскакиваю и бросаюсь к огоньку дома – такому далёкому, что вряд ли я успею добежать.

Но я бегу.

За спиной – визг.

Ледяной рёв зимы.

Шаги, от которых дрожит земля.

Холод сдирает кожу с костяшек.

Порыв ветра касается затылка – дыхание хищника.

Дом становится ближе, детали чётче.

И тут удар – сильнее лошадиного пинка.

Меня швыряет в дерево.

Рёбра будто сломаны. Я соскальзываю по коре, не в силах вдохнуть.

Падаю между корнями, торчащими из чёрной земли.

Боже, я умру...

Воздух врывается в лёгкие как раз вовремя, чтобы я закричала, когда он прижимает меня к земле своими узловатыми лапами.

Я дёргаюсь, извиваюсь.

Белые глаза изучают меня, расширенные от голода и адреналина.

Ещё один визг. Слюна брызгает из уголков пасти.

Клич победы.

Я, наверное, легче добычи, на которую он обычно охотится.

Длинный жёлтый коготь медленно проводит по моему животу – почти хирургически точно.

Я ору.

Мой голос режет лес, как мачете – масло.

Он засовывает окровавленные когти в пасть, закрывает глаза и мычит от удовольствия.

Я смотрю в ужасе, суставы одеревенели.

Я умру вот так.

Кровь приливает к шее и ушам, бурля, как морские волны.

И тут чёрная масса – будто клубок дыма – врезается в бродягу с силой поезда.

Я визжу от неожиданности, вес с моей груди исчезает.

Это зверь.

Чёрный зверь рвёт бродягу на части.

– Боже… – выдыхаю я.

Глаза зверя вспыхивают, встречаясь с моими – корично-рыжие.

Теперь я вижу детали: волк.

Огромный чёрный волк.

Но рыжие отметины на лапах, груди, надбровьях…

Ротвейлен.

Они весят 200–250 килограммов.

Прекрасные существа.

Но их никто не видел.

Не с момента первых поселений.

Агрономы возле нашего дома рассказывали истории об истреблении ротвейленов. Говорили, их призраки до сих пор бродят в дубовых лесах.

Их были сотни.

Целая стая на вершине пищевой цепи.

Чтобы первые поселенцы смогли добраться до центра континента, им пришлось уничтожить их всех.

Я не знала, что вообще что-то может одолеть ночного бродягу.

Волк рычит на меня между укусами – низко, громово.

Приказ.

Уходи. Сейчас же.

Я замираю на мгновение, наполовину парализованная.

Затем вскакиваю, прижимая руку к порезу на животе, и бегу к дому.

Передняя дверь распахнута.

Аурик дома.

Но прежде чем я делаю шаг – он уже передо мной.

С арбалетом, направленным на массу чёрной шерсти и кровавых лоскутов.

– Нет! – я бросаюсь к нему, сбивая оружие.

Успеваю увидеть, как волк бросается в бегство, перепрыгивая через изуродованное тело бродяги.

Аурик смотрит на меня, потом на труп.

– Что за чёрт?!

Я провожаю взглядом чёрного волка, несущегося по снегу, едва касаясь земли.

Спасибо.

Вздыхаю с облегчением, чувствуя, как жжёт порез.

– Скай? Какого чёрта?! – Аурик хватает меня за плечи. – У меня был идеальный выстрел!

Я убираю руку с живота. Ладонь и пальцы в крови.

– Ай… – морщусь.

Но когда он видит, что порез неглубокий, его раздражение сменяется беспокойством.

И я не могу сдержать улыбку.

Широкую, пропитанную адреналином.

Он откидывает голову, ещё больше запутавшись.

– Ты… в шоке?

Пожимаю плечами, разводя руками.

– Я чувствую… не знаю… просто…

Он улыбается в ответ, кивая.

– Живой.

Прежде чем я успела войти в лечебницу, чтобы встретиться с последствиями побега Дессина, Иуда остановил меня на ступенях.

Он беспокоился, что я пережила травму – что стану как Серн.

Он не назвал её имени, но я знала, о ком он думал.

Мой позвоночник цел, но кто знает, не повредил ли Дессин что-то ещё?

Возможно, да.

Этими фигурками.

– Я хочу, чтобы тебя осмотрели. Знаю специалиста по травмам от лечебницы.

Он сказал, что совет хочет поговорить со мной о происшествии.

Но сначала он должен убедиться, что я действительно невредима.

Теперь я у дома Иуды.

Тот самый «специалист» ждёт меня здесь. Готова разобрать меня по кусочкам.

Дверь открывается, и передо мной возникает женщина с гибким, змееподобным силуэтом.

Пышные алые волосы, острый нос, чёрное вечернее платье.

– Проходите, мисс Эмброз. – Её голос мягче вина и заката над океаном. Низкий, с чувственным оттенком.

Я вхожу в просторную гостиную с кирпичными стенами и антикварными картинами.

Свечной воск стекает по подсвечникам – единственным источникам света.

На круглом столе – газовая лампа и ваза с розовыми тюльпанами.

– Устраивайтесь поудобнее, – она указывает на бархатный диван.

Я сажусь, поправляя платье, как приличная девушка. В комнате пахнет пылью и женскими духами.

– Вино? – она наливает себе бокал.

Её пальцы длинные, изящные. Кожа – фарфоровая, безупречная.

Ей на вид лет двадцать пять.

Глаза цвета лесного ореха смотрят на меня.

– О… – я возвращаюсь в реальность. – Нет, спасибо. Можно узнать ваше имя?

– Линн. – Она отставляет бутылку. – Вы стали главной темой для разговоров в городе.

Я киваю. Её голос мог бы усыпить меня – мягкий, как арфа летними вечерами.

– Иуда беспокоится о возможных травмах после инцидента.

– Он ваш муж?

Она давится вином.

– Нет. Старый друг. Как брат. – Вытирает губы салфеткой. – Я живу уединённо, но помогаю в таких случаях. Скажите… У вас уже были травмы до этого?

Мне хочется засмеяться.

Отец. Сестра. Мать.

– Были.

– Этот случай был страшнее?

– Менее.

Она поднимает брови.

Ой. Кажется, это был неправильный ответ.

– Эти травмы… Они были физическими или эмоциональными?

– И те, и другие.

Она делает паузу, потягивает вино.

– Иногда для исцеления нужна встреча с тем, кто причинил боль. Есть ли способ связаться с этими людьми?

Какое это имеет отношение к Дессину?

– Нет. – Одно слово. – Они все мертвы.

Тишина.

Её брови сдвигаются.

– Тот пациент… Он причинил вам физический или эмоциональный вред?

– Нет. Он был джентльменом.

Его руки подхватили меня, когда я падала с лестницы.

Он заставил меня сжать его ладони, когда я задыхалась от паники.

Он был… добр.

– Вас мучают кошмары или навязчивые мысли о случившемся?

Она выискивает хотя бы намёк на повреждённую психику.

Но мне нечего сказать.

– Единственные кошмары – из детства. Ничего не изменилось.

– Но вас взяли в заложницы. Разве это не вызывает страха?

Она откидывается в кресле, искренне озадаченная.

– Звучит безумно, но я не думаю, что была в опасности. Член совета Мартин собирался ударить меня, думая, что я виновата в побеге. А пациент остановил его.

– Как вы думаете, почему он помог вам, а потом приставил нож к горлу?

Линн вертит в пальцах кулон.

Я пожимаю плечами.

– Думаю, он пытался вытащить меня из неприятностей. Если я жертва, значит, я не виновата.

Она задаёт ещё несколько вопросов, прежде чем убедиться, что я в порядке.

Внутри и снаружи.

После вежливых разговоров, где голоса становятся выше, а позы – неудобными, она говорит:

– Я хотела бы увидеться снова.

Я вежливо киваю.

Но «снова» значит, что она хочет мои травмы.

А они мои.

Так и останется.