Текст книги "Пешка и марионетка (ЛП)"

Автор книги: Бренди Элис Секер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

11

Сделка Иуды

Как только разнеслась весть о том, что Чекисс впервые за двадцать лет заговорил, меня вызвали в кабинет одного из шести членов совета лечебницы.

Иуды.

Его кабинет располагался на верхнем этаже. Преодолев множество ступеней, я вошла в его царство, напоминающее пещеру.

Темнота. Лишь тусклое мерцание свечей в подсвечниках освещало пейзажи на стенах – леса, окружающие нас, точно такие же, как у коттеджа Аурик в Северном Сафринском лесу.

И в этом мягком мерцающем свете я узнала его. Иссиня-черные волосы, щетина, ямочка на подбородке. Он стоял на ступенях в день моего собеседования.

– Прошу, садитесь. – Он жестом пригласил меня внутрь. Длинные пальцы легли на темно-вишневый стол. – Меня зовут Иуда. А вас – Скай.

Скайленна.

– Приятно познакомиться.

Нет, не приятно. Ты разрешаешь пытки. Ты допускаешь зло.

– Не стану тратить время на любезности. Я человек, который ценит прямоту. – Он наклонился вперед, не отрывая взгляда. – Скарлетт делилась со мной своим видением. И вы осуществили часть его всего через несколько дней после начала работы. Это впечатляет.

Что? Она рассказала ему свою теорию о том, что сострадание сильнее боли? О мечте уничтожить жестокие методы?

– Когда я узнал, что она погибла в том пожаре… я был опечален, что её мечта умрет вместе с ней. – Он откинулся на спинку кресла и вздохнул. – Полагаю, вы не хотели бы заключить ту же сделку, что я предлагал ей?

– Сделку?

Она никогда мне не говорила. Почему скрывала такую новость?

– Каждый член совета может раз в год внедрить новый метод по своему выбору. Большинство выбирают новые… способы лечения. Но я хочу дать вам доступ в каждую палату, чтобы вы, используя теорию Скарлетт, попытались добиться прогресса.

Подождите. Я буду единственной, кому это разрешено? Я стану новым методом? Лечением?

– Что выиграете вы? В чем суть сделки? – спросила я осторожно, почти шёпотом.

Он сузил глаза.

– Я хочу доказать совету, что есть другой путь. И если метод одобрят… мне нужно, чтобы вы добрались до тринадцатой комнаты. Это был бы самый убедительный аргумент.

Без колебаний. Даже не вздохнув, чтобы обдумать, – слово сорвалось с губ:

– Договорились.

12

Раздетый догола

Из всех пациентов, с которыми я работала, Найлз Оффборт оказался сложнее даже Чекисса.

Найлзу двадцать три года, и он верит, что он – Купидон. Его заперли за похищения людей, обычно мужчины и женщины, которых он запирал в подвале, чтобы те влюбились друг в друга. Это продолжалось годами, пока его наконец не поймали. Он убеждён, что обладает магическими способностями, позволяющими ему видеть, где прячется настоящая любовь.

Его рост – шесть футов и один дюйм, тело подтянутое и мускулистое, осанка как у ангела-воина, спускающегося с небес на облаке. Его карие глаза, полные непоколебимой сосредоточенности, в свете газовых ламп холла кажутся почти золотыми. Симметричное лицо, чёткие скулы, светлые волосы, уложенные волной на макушке – будто его вылепили из глины рукой скрупулёзного художника, прорабатывавшего каждую деталь тысячей мазков.

Двадцатиоднолетний парень с пожизненным сроком в этой клетке.

Его манеры, личность, само его существование завораживают меня. В отличие от Чекисса, он легко отвлекается и полностью погружён в собственный вымышленный мир.

С самого начала наших разговоров он отказывался говорить о себе. Только обо мне. Уход от темы. Только о том, кто станет моей идеальной парой. А поскольку я сама не люблю делиться личным, это было, мягко говоря, некомфортно.

Но я позволила ему копаться, выспрашивать и предсказывать.

Найлз уверен, что мужчина в рамках нашего строгого общества – не то, что мне нужно. Он считает, что я жду бунтаря. Того, кто нарушает правила, кто может ходить по грязи и лесам без нужды в перине и четырёхразовом питании.

И именно детский блеск в его глазах подсказывает мне вопрос:

– Знаешь, что помогло бы мне поверить всему, что ты говоришь?

Он поднимает светлую бровь.

– Если бы ты рассказал, откуда ты всё это знаешь. В какой момент жизни ты стал Купидоном. Как я могу принять твои слова? Каково это – быть тобой?

Он проводит пальцами по тонким красным губам, опускает подбородок и смотрит на меня сквозь густые ресницы. Долгий оценивающий взгляд.

– Ты хочешь знать, каково это – быть пациентом, над которым все смеются? Тогда почему бы тебе не поспать в этих палатах, не надеть эти цепи и не испытать пытки, на которые нас обрекают, как животных? КАК ТЕБЕ ТАКОЕ? – Он выкрикивает последние слова, ударяя ладонями по креслу.

Я смотрю на него в шоке, не в силах пошевелиться или даже дрогнуть от его внезапной вспышки. То, что он предложил, не было чем-то невероятным или несправедливым. Он имеет полное право требовать этого и злиться. Он устал от процедур, от отсутствия сострадания, от осознания, что никогда не выберется отсюда.

Теперь, как никогда, мне нужно доказать свою искренность.

Я прочищаю горло.

– У тебя гидротерапия через пять минут, да?

Его выражение лица мстительное, глаза широко раскрыты, лицо красное. Он моргает, смахивая слезу, тихо катящуюся по щеке.

– Да, – рычит он.

– Тогда пойдём?

Я жестом подзываю санитаров. Найлз не говорит ни слова. Он смотрит сквозь меня, будто я – комок грязи на подошве его ботинок.

Мои ноги дрожат, пока мы идём, кожа на лбу горит от предвкушения. Позади меня появляется Меридей с усмешкой.

– Наконец-то до тебя доходит! Болтовня – пустая трата времени. Это... – она указывает на дверь в кабинет гидротерапии —...единственный способ исправить поведение.

Я отказываюсь встречаться с её тёмными, разочаровывающими глазами.

– Тогда почему бы тебе не остаться на представление?

Я тщательно подбираю слова, стараясь, чтобы нервозность не просочилась в голос.

Она пожимает плечами и следует за мной.

Мы заходим в холодную комнату, где слышно, как вода капает из крана на кафельный пол. Естественный свет струится через матовые окна, толстый шланг валяется на полу.

Найлз стоически стоит в дверях, принимая обстановку, как солдат, идущий в бой. Но его руки дрожат, а шея покрыта испариной. Видимо, неважно, как часто тебя подвергают процедуре – страх каждый раз окутывает душу одинаково.

Но он не знает, что сегодня я не позволю ему идти на поле боя. Нет, сегодня я вооружилась для передовой.

Найлз смотрит на меня со злобой, жгучей, как удар кнута. Под этим взглядом он снимает рубашку, обнажая мускулистую грудь.

Я поднимаю руку, останавливая его. И он, и Меридей замирают.

Я смотрю на шланг, предназначенный для унижения пациентов. Долго смотрю. Затем, начиная с туфель, снимаю свою одежду.

– Что это значит? – ахает Меридей.

Найлз молчит. Он наблюдает в шоке.

Я снимаю платье и бросаю его в сухой угол. Затем лифчик и трусики. Не могу сдержать дрожь и замешательство. Эта процедура мне знакома. Отец заставлял меня раздеваться догола и сидеть в холодном подвале в наказание за слёзы.

Я глотаю воспоминание, как таблетку, застрявшую в горле. Холодный воздух ласкает кожу, как лезвие ножа. Я подхожу к стене и встаю в позу, типичную для пациентов: одна рука прикрывает грудь, другая – нижнюю часть живота.

– Начинай, – приказываю Меридей.

Она стоит с открытым ртом. Ледяная вода собирается вокруг моих ног, я напрягаю все мышцы, получая первое предвкушение дискомфорта.

– Ты с ума сошла?!

– Возможно.

– Что ты пытаешься доказать?

Меридей переводит взгляд между мной и Найлзом. Я в последний раз смотрю на него. Злоба рассеялась, сменившись ужасом.

– ДЕЛАЙ! – кричу я. Голос эхом разносится по комнате. С каждой секундой мне становится холоднее, и я внезапно хочу, чтобы это поскорее закончилось.

Без лишних слов Меридей хватает шланг и направляет на меня. Мы обмениваемся взглядом. Взглядом, от которого ноги деревенеют, а щёки лишаются крови.

Ей это понравится.

Она дёргает рычаг, и струя бьёт в меня, как молния, ударяющая в дерево. Меня сбивает с ног, тело крутится в воздухе, щекой я ударяюсь о стену. Удар по носу заставляет глаза наполниться слезами. Во рту – вкус крови, смешанный с солёными слезами. Холодная вода словно иголки впивается в кожу. Я пытаюсь не показывать слабость, но напор слишком силён, температура граничит с замерзанием, а невозможность дышать невыносима.

Я кричу, когда вода попадает в рот, крошечные брызги проникают в лёгкие.

Паника от чувства утопления охватывает меня. Я откашливаюсь, поворачиваюсь к стене, чтобы избежать прямого потока. Мне удаётся прочистить дыхательные пути, но это неважно – вода отражается от стен и летит со всех сторон.

Сосредоточься. Сосредоточься на том, когда это закончится.

Но я теряю чувство времени. Не могу сказать, длится это тридцать секунд или три минуты. Незнание распространяет панику по телу, как вирус, впрыскивая дозы обречённости.

Я слышу, как мои колени ударяются о кафель, когда я падаю. Прикрываю голову руками, пытаясь найти позу, в которой будет менее больно. Это помогает дышать, а значит – кричать. Я кричу снова, громче, чем раньше, пока крик не переходит в стон.

Вода выключается.

Кожа горит, давление не отпускает. Тело трясёт, как стёкла после раската грома. Что-то тёплое оборачивается вокруг плеч, окутывая меня. Облегчение, как старый друг, прогоняет ужас. Я поднимаю голову и вижу члена совета Иуду – он закутывает моё голое тело в большое белое полотенце.

Найлз потерял румянец, его кожа посерела, глаза широко раскрыты, полны слёз.

Иуда смотрит на Меридей.

– Отведи Найлза обратно в палату.

Она смотрит на Иуду, рот открыт, затем фыркает в мою сторону.

– Тебе обязательно нужно привлекать внимание?

– Это Его Благородие, – поправляет её Найлз, выходя с Меридей.

Иуда помогает мне встать и отворачивается, пока я одеваюсь. Я не могу перестать дрожать. Сильно дрожать.

Вытираюсь и натягиваю платье.

– Чья это была идея? – наконец спрашивает он.

Я вытираю полотенцем мокрые волосы.

– Моя.

– Это не было каким-то ритуалом посвящения?

Значит, он знает, какова Меридей.

– Нет.

– Тогда зачем ты это сделала? – отрывисто спрашивает он.

– Я хотела доказать свою точку.

– Это я понял. Какую именно?

Я подхожу, давая понять, что он может повернуться.

– Они должны знать, что могут мне доверять. Как я могу ожидать, что они откроются мне, расскажут о своих страхах и боли, позволят помочь, если я для них – чужак?

У него лицо священника и учёного библиотекаря – спокойное и любопытное.

– Довольно радикальный способ доказать точку зрения.

Он хмурит брови.

– Это радикальные случаи.

И перед тем, как мы уходим, мне кажется, что в его глазах – искра гордости.

Я вхожу в палату Найлза, как оголённый нерв. Раздетая. Ношу свой страх и травму на шее, как петлю. И я знаю, он это видит.

– Мне так жаль. Ты терпишь это ежедневно, а я лишь раз. Я… мне так жаль.

Я воздерживаюсь называть его Найлзом, зная, что ему это не нравится. Но и называть его «Его Благородие» сейчас я не могу, поэтому обхожусь без имени.

– Не могу поверить, что ты сделала это ради меня.

Его глаза всё ещё блестят от слёз, что недавно текли свободно.

– Я сделаю это снова… Если потребуется.

– Почему ты здесь? – Его глаза сужаются, в уголках морщинки.

– Я пришла спасти вас. Я хочу прекратить жестокость здесь.

– Зачем?

– Ты помнишь ассистентку по имени Скарлетт?

Её имя всё ещё колит незаживающую рану в груди.

– Девушку, которая выглядела, как ты. – Я киваю. – Говорят, ты убила её.

Он изучает меня, будто наши роли поменялись.

– Когда она была жива, она нашла цель – остановить эти процедуры. Она хотела, чтобы здесь относились к людям по-человечески. И когда она умерла, я уверена, это было её последнее желание. Я должна это сделать.

Его руки скручиваются на коленях, будто он выжимает мокрое полотенце. Обычно его язык тела излучает уверенность, но сейчас – нервозность.

– Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе ужасные моменты своей жизни. Те, за которые меня осуждают. Но я не люблю осуждения. Осуждение – противоположность любви.

Но он всё равно рассказывает.

Он рассказывает, как его семья жила на окраине города, отец работал лесорубом, а мать покалечилась в несчастном случае с топором. Но в итоге отец ушёл, и им не на что было жить. У Найлза было двое братьев и сестёр, а также больная мать, о которых нужно было заботиться.

На этом моменте он осторожно поднимает на меня взгляд, в глубине зрачков – предостережение.

– Меня могут тихо казнить за то, что я расскажу дальше.

Я уверяю его, что хотя это место и небезопасно, я – безопасна.

Найлза не научили ремеслу отца, поэтому он отправился искать работу в городе и почти сразу был схвачен за «дикий» вид. Люди, забравшие его с улиц, предложили ему работу. Но о такой работе не говорят вслух. Большинство делают вид, что её не существует.

В городе есть особняк с видом на замок и респектабельным владельцем. Но под его фундаментом, на акрах земли, дети всех возрастов работают на своеобразном «колесе». Их услуги – их тела, а потребители – взрослые. Особого рода взрослые – те, у кого редкий аппетит, о котором не говорят в приличном обществе.

– В детстве меня научили, как ложиться со взрослыми. И с мужчинами, и с женщинами. Мне показали пути удовольствия и утоления их аппетитов. Это ремесло, которому обучают для множества предпочтений.

Капли пота выступают у меня на шее, словно паучки, вылупляющиеся и бегущие по спине.

Для таких взрослых нет слова. По крайней мере, не в этом городе.

Он щадит меня, не вдаваясь в подробности своего первого раза, не рассказывая о приобретённых навыках. Но упоминает, что смог содержать семью, приносить еду и давать им всё необходимое.

Он адаптировался к новой жизни, где у него было только голое тело, нежеланные прикосновения, ласки и звуки чужих людей, которые могли быть родителями – даже дедушками и бабушками для юного Найлза.

Он справлялся, хотя приступы плача и мысли о самоубийстве посещали его после долгих изматывающих ночей.

Он выдерживал.

До шестнадцати лет.

– Я открыл своё новое предназначение в ту ночь, когда Шарлотта запросила мои услуги на три дня. Она щедро заплатила и даже предложила оставить мне украшения для моей матери. Но за эти долгие часы, в течение трёх дней и ночей, я быстро понял, что Шарлотта родилась мужчиной. – Его глаза стекленеют, будто его насильно тащат через воспоминание, которое он хотел бы забыть. – Я видел много странного в том особняке. Много. Тогда это не было самым странным, поэтому я не беспокоился. Шарлотта носила густой макияж, задавала правильные вопросы о моей жизни, о семье, осыпая меня комплиментами о том, каким красивым юношей я стал. – Он сжимает губы и вздыхает, как мужчина, признающийся жене в измене. Стыд заставляет его закрыть глаза, пока он подбирает слова. – Когда я расскажу, что было дальше… ты почувствуешь отвращение в глубине живота и больше не сможешь смотреть мне в глаза. Всё, что ты увидишь – это уродство того, что я сделал.

Впервые он выглядит человеком. Маленьким мальчиком, наивным и испуганным. Никакой маски Купидона. Даже мании пациента. Просто Найлз.

Прежде чем я успеваю открыть рот, чтобы возразить, он продолжает.

– Шарлотта оставила украшения и деньги на столе, когда наше время закончилось. Я был в восторге, увидев, сколько она переплатила… Пока не увидел оставленное для матери ожерелье. Золотая цепочка с медальоном, на котором был изображён младенец Купидон, стреляющий из лука. Когда я перевернул его, там было написано: «Гармония и Чарльз Оффборт». – Он смотрит на меня ожидающе, будто я должна понять скрытый намёк. – Чарльз Оффборт – мой отец. Он взял ожерелье, когда ушёл. Чарльз Оффборт стал Шарлоттой.

13

Любовь Купидона

Нет.

О Боже. Горячая слюна скапливается у меня под языком. Ногти впиваются в бёдра. Я задерживаю дыхание, запирая его в груди. В голове мелькают образы: Найлз проводит три дня с женщиной, у которой мужские гениталии. Его детство с отцом, который рубит дрова, укладывает его спать. И всё привело к этому.

– Найлз… – Моя челюсть не смыкается.

Закрой рот.

– Мир стал таким уродливым, не так ли? Любовь растворилась, как дым от сигары. Унеслась ветром. После этого я знал только отвратительную любовь. Такую, как у Шарлотты. Но настоящая любовь – нежная, сладкая, с пушистыми крыльями – она возрождается из пепла уродства.

Грудь горит от отвращения. Не к Найлзу, а к его отцу.

– Тогда я решил, что это моя миссия. Мой священный долг. Найти настоящую любовь и выкопать её из пепла.

Он рисует на губах грустную улыбку.

– Поэтому ты начал похищать людей? Запирать их в подвале на дни?

Сьюзиас рассказывала, что его поймали за удержанием молодых мужчин и женщин. Только по двое в подвале. Женщин насиловали, обоих морили голодом.

– Я подбирал пары. Убеждался, что они – родственные души. Затем похищал их, оставляя без выбора, кроме как найти любовь в тёмном и безнадёжном месте. Мужчина находил в себе смелость защитить женщину, в которую влюблялся.

– Но зачем?

Найлз бьёт кулаками по матрасу.

– Потому что я не могу жить в мире, где единственная любовь, которую я видел, была от таких, как Шарлотта!

И это я могу понять.

Так он справлялся с ужасом, наполнявшим его сердце.

– Сказав это вслух… ты понимаешь, почему твой разум цеплялся за образ Купидона?

Найлз хмурится, его взгляд становится жёстким.

– Ты всё ещё не веришь, что я Купидон, – обвиняет он с ноткой предательства в голосе. Он быстро отводит взгляд. – Кто я, если не любовь? – вздыхает он.

– Ты злишься и испытываешь отвращение к себе, – отвечаю я. – Ты должен простить не только отца, но и себя. Думаю, тот, кем ты был, – неизмеримо лучше этой новой личности, которую ты себе придумал.

– Почему ты так считаешь?

– Не у каждого хватит смелости и самоотверженности пойти на нечто гораздо хуже, чем просто неприятное, особенно в детстве, только чтобы спасти семью. – Я наклоняюсь ближе. – Я бы выбрала того человека в друзья, а не Купидона.

– Ты думаешь, мы друзья? – в его глазах мелькает надежда.

– Зависит. – Я усмехаюсь. – Ты Купидон или Найлз?

Он откидывает голову на стену.

– Найлз, – сдаётся он.

– Прежде чем я уйду, можно задать вопрос? – Он проводит пальцем по нижней губе и кивает. – Можешь рассказать что-нибудь о тринадцатой комнате?

Найлз расплывается в опасной озорной ухмылке.

14

«Я знал, что ты придешь за мной»

Страстью моего отца была архитектура.

Он построил наш дом на опушке тайного леса из красных дубов. Это было место, где скрывались потайные любы и секретные комнаты. Он говорил:

«Дом – не дом, если в нем нельзя спрятать свои тайны».

Перед тем, как его разум окончательно погрузился в безумие, он мечтал, чтобы мы жили в самом сердце дубового леса. Он хотел возвести дом на утесе над лагуной, вплетя в его основу самый большой дуб, сделав створ сердцем дома.

И теперь, снимая синюю форму лечебницы, чулки и кожаные туфли, я думаю – смогла бы я воплотить его мечту? У него наверняка остались чертежи.

Но моя спальня напоминает: это не моя жизнь.

Розовые атласные простыни, полупрозрачный балдахин, украшения, сверкающие в свете камина.

Найлз был прав.

Я предпочла бы любовь, которой не нужна пуховая постель.

Это – не моя жизнь.

Я снова стою в подвале.

Босые ноги мерзнут от каменного пола, кровь стекает с носа на подбородок. Я жду у маленькой двери, сидя под узким окошком. Ожидание прокалывает нервы – я и взволнована, и испугана, и жду с нетерпением.

Темнота пугает.

Я кричу.

Бью кулаками в дверь, умоляю спасти меня.

И вдруг – сквозняк, порыв ветра.

Дверь открывается.

Чья-то рука тянется ко мне.

– Ты спишь, как землетрясение, – доносится приглушенный голос.

Я переворачиваюсь на бок. Аурик?

– Или мне ворваться и разбудить тебя как следует? – спрашивает он из-за закрытой двери.

Я улыбаюсь сквозь сон.

– Заходи, подглядывающий.

Он приоткрывает дверь, выглядывает с хитрой усмешкой.

– Мне звонили, пока ты спала. Из «Изумрудного озера».

Тело мгновенно напрягается.

– Что сказали?

Аурик помешивает кофе, пожимает плечами.

– Хотят, чтобы ты встретилась с… Пациентом Тринадцать.

Во мне что-то взрывается – смесь визга и крика. Я вскакиваю с кровати, лихорадочно хватаю косметику.

Я счастлива. Больше, чем счастлива.

Каждая клетка тела ликует.

Почему?

Вот в чем вопрос.

Та комната в конце коридора. Та, куда не заходят даже конформисты.

Лишь Сьюзиас – и та вышла оттуда в слезах, на грани срыва.

Почему?

Мистическое притяжение? Шепот теней, зовущих разгадать тайну?

Возможно, всё сразу.

Щеки горят, пальцы покалывают.

– Похоже, это хорошие новости, – усмехается Аурик.

– Потрясающие.

Я качаю головой, не веря своему везению.

Это для тебя, Скарлетт.

– Я нервничаю, – говорю я.

В последний раз, когда я видела Чеккиса, его глаза были запавшими, с темными кругами, будто выдолбленными лодочками. Губы – потрескавшиеся.

Но теперь, когда он заговорил, утопления прекратились.

В щеках вернулся румянец, а в его грудных глазах – просвет.

– Я тоже нервничаю, – сочувствует он, но его тревога иная. – Мне не хватало наших разговоров.

Я улыбаюсь.

Я тоже скучала.

Печально, но факт: с некоторыми пациентами мне говорить приятнее, чем с «нормальными» людьми.

– Я тоже скучала, Чеккис.

Он смотрит на меня две секунды, сдерживая слова, которые не должен произносить.

– Мисс Скай… тебе не стоит заходить в ту комнату.

Я наклоняю голову.

– Почему?

– Если ты войдёшь туда… ты уже не будешь прежней.

Слова впиваются в живот, как лезвие.

– Почему ты так думаешь, Чек?

Он потирает сухие ладони, и раздается шелест, будто от бумаги.

– Если я расскажу… ты пообещаешь быть осторожной, а не любопытной?

Он торгуется за знание.

Я выпрямляюсь.

Мне нужно знать всё, прежде чем войду туда вслепую.

– Обещаю.

– Этот пациент… единственный, кто добровольно сюда лег. И… Совет боится его.

В животе тяжелеет, будто от куска сырого мяса.

– Откуда ты знаешь, что они его боятся?

– Шесть членов Совета. Вначале все навещали Тринадцатого. – Он хрустит костяшками, хмурится. – Но большинству хватило одного визита, чтобы больше не возвращаться. И принять все меры, чтобы он никогда не выбрался.

– Зачем кому-то добровольно ложиться сюда?

– Странно, да?

У меня был план.

Чеккис мог дать мне крупицы информации.

Но был еще один, кто знал больше всех.

Серн.

Конформистка, приставленная к Тринадцатому.

Она вышла из той комнаты с переломанной шеей и разрушенным рассудком.

Теперь она живет в отдельном крыле лечебницы.

Я стою в дверях, изучаю ее, прежде чем она замечает меня.

Ее темная кожа отливает серым даже в свете бра. Она рассеянно царапает растрепанный пучок волос, уставившись в каменную стену.

– На кого работаешь? – спрашивает она, не выходя из транса.

Хотя она не кричит, по хриплому голосу и широким глазам я понимаю: она была громкой.

Той, что рассказывает истории слишком оживленно.

Чьи слова звучат, как труба.

И несмотря на спутанные волосы и потрескавшиеся губы… Когда-то она была образцовой леди.

– Я работаю здесь, – отвечаю я.

Ее бровь дергается.

– А за тобой не следили?

Я моргаю. Следили?

– Хорошо.

Она опускает веки, и я понимаю: это не безумие. Она заточена в гробу депрессии.

– Серн, мне нужно задать тебе важный вопрос.

Я делаю шаг к кровати.

– Лучше бы тебе не двигаться дальше, – ее голос низок, как у женщины, преданной мужем. – Твое имя.

Я замираю.

– Скайленна.

– Скайленна? – Она неподвижна, как дуб зимой. – Это твое настоящее имя?

Я киваю.

Серн качается, словно лодка на волнах.

– И ты работаешь здесь?

– Да.

Она выдыхает.

– Это заняло меньше времени, чем я думала.

На миг в ее взгляде прояснение – будто все остальное было спектаклем.

– Что это значит?

Я прислоняюсь к стене, ощущая шероховатость камня.

– Не могу сказать. Они слушают каждое слово.

Ее темный палец стучит по белой больничной рубашке.

– Сегодня я встречаюсь с Тринадцатым. Мне нужны ответы.

У меня нет времени на игры.

Ее тело каменеет.

Глаза расширяются, губы дрожат.

– Пациент Тринадцать… – повторяет она, будто прокручивая мысли.

– Что-нибудь, что подготовит меня?

Ее глаза наполняются слезами, подбородок дрожит.

– Это… – голос срывается. – Скоро все закончится.

Я сглатываю.

Просто скажи что-нибудь!

– Правда, что он сломал тебе шею?

Она глубоко вдыхает.

– Что ты знаешь?

Она поворачивается, и теперь ее взгляд ясен, как вода перед купанием.

– Мисс Эмброз?

Я леденею. Я не называла свою фамилию.

– Не бойся. – Она смотрит прямо на меня. – Он ждал тебя.