Текст книги "Пешка и марионетка (ЛП)"

Автор книги: Бренди Элис Секер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

8

Леди-кукла

Аурик оставил меня на попечение той же пожилой женщины, что встречала меня в охотничьем домике. Теперь она ждёт в моей спальне. Её седые волосы убраны в высокий пучок, а вечернее платье застёгнуто под самый подбородок.

Она наполнила горячей водой массивную медную ванну в моей уборной. Мягкий ковёр ласкал босые ноги, но её взгляд – нет. Она даже не попыталась смягчить удар от резких перемен в моей жизни.

На кровати уже разложены белая ночная рубашка, тапочки из лисьего меха и несколько стеклянных банок с маслами и кремами. Не дожидаясь моего согласия, она сняла с меня платье и помогла залезть в воду, пахнущую розами и лавандой.

Через час она натерла моё голое тело густыми цветочными маслами, заставила стоять у камина, чтобы высохнуть, а сама принялась вычёсывать узлы из моих волос. Дёргала, тянула, ворчала на непослушные завитки, с которыми я жила всю жизнь.

Когда капли масляной воды испарились, она нанесла второй слой крема с ароматом сладких сливок, затем третий – жасминовый. Волосы накрутила на тёплые бигуди, а лицо, шею и грудь покрыли густой фиолетовой смесью. Я чувствовала себя куском мяса, обмазанным в жиру.

– Как вас зовут? – наконец решаюсь спросить, сидя на табурете перед зеркалом, прямая как доска, пока она вытирает лиловую жижу с моих щёк.

– Дельфина, – отвечает она хриплым голосом курильщицы.

Она помогает надеть ночнушку, внушая никогда не ходить босиком и носить только новые меховые тапочки. Презрительно осматривает огрубевшие пятки, мозоли на пальцах и нерасчёсанные волосы.

– Утром вернусь, чтобы подготовить вас.

Она выходит неслышными шагами, оставляя меня под пуховым одеялом. Я лежу неподвижно – каждое движение усиливает ощущение жирной плёнки, оставшейся после её работы.

Перед сном я оглядываю спальню: густой аромат роз, ванили, жасмина и дров; бордовые обои с золотыми узорами из ангелов и ветвей; ореховый гардероб с позолотой; ряды флаконов духов, баночек с лосьонами и шкатулок с украшениями.

Я безучастно смотрю на новую роскошь, недоумевая, почему не чувствую восторга. Почему кажется, будто я открыла окно в новый мир, но, разглядывая раму, не могу его закрыть? И вот я уже теряю опору, падаю вниз, пока не погружаюсь в пучину, из которой нет возврата.

После ухода Дельфины меня накрывают мрачные мысли. Воспоминания, которые не хотят оставаться погребёнными.

Мой ад был в подвале.

Ад Скарлетт – в чулане.

Похоже, наши родители разделяли любовь к запиранию детей, словно диких зверей.

Наша мать заперла пятилетнюю Скарлетт в чулане – до пятнадцати. Там она сидела в собственных испражнениях. Там голодала и ела штукатурку, чтобы выжить. А когда мать вытаскивала её, Скарлетт молилась вернуться обратно.

Мне снова шестнадцать.

Из спальни в доме Скарлетт доносится глухой стук. Мы никогда не заходили в эту комнату. Здесь происходило плохое. Но сейчас звук становится громче.

Я стою перед закрытой дверью чулана, лихорадочно думая: открыть? Оставить её одну? Тогда ответ казался таким сложным. Я не понимала этого до дня её смерти.

Что бы ни было правильно, я не могу просто уйти. Ради себя самой – не могу.

Я поворачиваю ручку, инстинктивно закрываю глаза, прижимаю ладони к векам, пытаясь стереть картинку.

Скарлетт раскачивается взад-вперёд, ударяясь костлявой спиной о стену. Одежда разбросана вокруг. Кости выпирают под кожей. Хрупкая, такая хрупкая. Позвонки краснеют от новых ударов. Я кладу руку ей на спину, чтобы остановить.

И тут слышу её хрип. Звук, который издаёшь, когда плачешь так долго, что горло опухает.

– Скарлетт? – осторожно, ласково говорю я, чтобы не спровоцировать.

– ВЗГЛЯНИ НА МЕНЯ! – она кричит мне в лицо. Её изумрудные глаза опухшие, блестящие. Лицо в красных пятнах. Она указывает на окровавленный ковёр. Свежая кровь. Лужа под ней. Руки в крови. – ОНИ ВЕЗДЕ! ОНИ ТРОГАЛИ МЕНЯ!

Мне нужно время, чтобы осознать. И тогда всё складывается.

– Нет, их нет. Это просто твоё тело говорит, что ты стала женщиной. Это естественно. Не надо бояться.

Пытаюсь откинуть волосы с её мокрого лба, но она начинает мотать головой.

– НЕТ, НЕТ, НЕТ! ОНИ СДЕЛАЛИ ЭТО! ВЗГЛЯНИ! ВЗГЛЯНИ, ЧТО ОНИ СО МНОЙ СДЕЛАЛИ! ЧТО МАТЬ ПОЗВОЛИЛА ИМ!

Истерика возвращается. Её крики отражаются от стен. Она бьёт себя снова и снова туда, откуда течёт кровь.

Я цепенею. Не знаю, остаться или уйти. Что сказать, чтобы успокоить?

Поэтому не говорю ничего. Делаю то, что отец делал в редкие моменты раскаяния, когда выпускал меня из подвала.

Подхожу сзади, сажусь, обнимаю её. Прячу лицо в её шее.

Сначала она сопротивляется. Локоть впивается мне в рёбра, голова откидывается. Кровь струится из моего носа. В глазах темнеет, слёзы застилают взгляд. Но я держу крепче.

– Я здесь. Я люблю тебя. Всегда буду любить.

Её крики становятся рыданиями. Рыдания – тихими всхлипами.

И тогда она обнимает меня в ответ.

Мы качаемся так часами.

Воспоминание тихо возвращается в реку моих мыслей, погружаясь без лишних слов.

Замечаю про себя: утром нужно снова нарисовать ту куклу.

Вот что делает со мной одиночество.

9

Змеиное логово

Меня поставили в пару с Меридей – черноволосой, усмехающейся змеёй в женском обличье.

Или, как я мысленно её называю, Надзирательницей водных глубин. Вполне подходящее звание после всего, что я видела. Она не улыбается, её глаза черны, как смоль, а специализация – утопление пациентов.

Форму мне выдали в холле – тёмно-синюю, с бантом на груди. Перед выходом Дельфина нанесла мне на веки серые мерцающие тени, а на губы и щёки – алый румянец. Она сняла бигуди и провела ногтями по каждой локоне, превратив мои упругие кудри в мягкие волны, напоминающие золотистый атлас. Дымчатый макияж глаз раздражал меня куда больше. Дельфина уверяла, что он заставляет мои радужки светиться, как морская пена. Но мне казалось, что он придаёт мне вид застывшей садовой тропинки – вытоптанной, затвердевшей, существующей лишь для того, чтобы по ней ходили чужие ноги.

Меридей провела меня по столовой, бездушным взглядом указывая взять лишь пару продуктов с шведского стола. Я наблюдала, как её пальцы выбирают два кусочка сыра и клубнику. Мой желудок предательски урчал при виде сочных фруктов и дымящегося мяса. В итоге я ограничилась одним яйцом-пашот и горстью черники.

Придётся научиться таскать еду с кухни Аурика по ночам.

Как я смогу хоть о чём-то думать, если мой мозг будет занят лишь голодными спазмами?

Меридей не оглядывалась, скользя между столами в поисках свободного места. С бокалом апельсинового сока в одной руке и тарелкой в другой я ускорила шаг, чтобы догнать её у стола в самом центре зала.

Голоса за столиками из красного дерева стихли, перейдя в шёпот. Пианист в углу замедлил игру. Моё дыхание участилось, сердце заколотилось, словно барабан, предупреждающий о приближении врага.

– Как будто призрак увидела, – прошептал кто-то.

На мгновение я подумала, что это из-за моей новизны. Но этот шёпот напомнил: слухи уже разрослись.

Она убила собственную сестру.

Потому что они были близнецами? Потому что хотела украсть её жизнь?*

За этой надо присматривать.

Её самой стоило бы записать в пациенты.

Мне вдруг страстно захотелось, чтобы пол был устлан мягким ковром. Мои каблуки, цокающие по паркету, звучали теперь громче всего в зале, словно трубы, возвещающие о моём прибытии.

Меридей поманила меня с насмешливой ухмылкой.

Мне хотелось сгорбиться от стыда. Этот позорный путь к моим пяти ягодам черники. Я ожидала нежелательного внимания, но не такого. Это была энергия, разливающаяся по полу, наполняющая комнату людьми – осуждающими, негативными – поглощающая меня, как потоп, затягивающий под воду. Я даже задержала дыхание, чтобы не захлебнуться этим слишком быстро.

– Восхитительно, – тихо сказала Меридей, когда я села напротив.

Я не ответила.

Она не отводила тёмных глаз, медленно откусывая от завтрака, смакуя каждый кусочек. Я делала маленькие глотки сока, перекатывая мякоть по языку, выжидая несколько секунд, прежде чем снова встретиться с её взглядом.

– Слухи будут только расти, – продолжила она.

Я поняла, что она проверяет меня. Измеряет длину моего фитиля. Изучает мою выдержку.

– Уверена, что права, – ответила я, раздавливая чернику зубами. Кисло-сладкий взрыв на дёснах.

– А дамы и господа, стоящие за этими слухами, могут быть весьма жестоки.

– Скорее всего. Давай уже к сути, пока не заскучала до смерти.

– Тогда ты скоро поймёшь, как недолго тебе здесь осталось.

Её голова наклонилась механически, будто шестерёнки в шее покрыты толстым слоем ржавчины.

Я положила вилку и удерживала её взгляд, не моргнув ни разу. Однажды Скарлетт столкнулась здесь с женщиной по имени Белинда. Та угрожала ей в уборной. Скарлетт рассказывала, что смотрела на эту блондинку с ножом, не моргая, а затем начала истерически смеяться. Она сказала, что если её мысли кажутся непредсказуемыми, то и действия будут такими же.

Я пока не решалась смеяться как безумная. Но, возможно, взгляд, так напоминающий взгляд мёртвой девушки, сожжёт её изнутри.

– Но я уверена, ты справишься, – опустила глаза Меридей. Она слизала яичный желток с кончиков пальцев и слегка пожала узкими плечами. – Так же, как уверена, что обучение тебя сегодня будет самым весёлым.

Весь оставшийся день мой пульс бешено колотился под кожей. Остальные конформисты таращились на меня, когда я проходила мимо. Они поджимали губы, нарисованные брови взлетали в святом осуждении. Они перешёптывались, будто я печально известная шлюха, найденная в постели женатого мужчины.

Я последовала за Меридей в комнату для лечения привязыванием. Она назвала этот метод «скучным», потому что в нём не было азарта борьбы за выживание. Она считала, что именно эта часть имитации утопления заставляла пациентов подчиняться, вести себя так, как мы хотим.

Сегодняшней пациенткой была Сан Равенди. Её диагноз – тяжёлое обсессивно-компульсивное расстройство. Сан опасна для себя и окружающих. Когда её доставили в лечебницу, соседка застала её за мытьём себя и своей дочери хлоркой и другими химикатами. Трёхлетняя девочка кричала так громко, что соседи ворвались в дом, думая, что там убийство. Их кожа была обожжена и покрыта волдырями от горячей воды и химии. Обеих срочно доставили в Медицинский центр «Сюрвива», но дочь Саны не выжила. Вскрытие показало, что Сан подвергала трёхлетнюю девочку насилию с предметами, пропитанными хлоркой.

Теперь, когда Сан заперта навсегда, за ней нужно постоянное наблюдение. Её одержимость чистотой гиперактивна. Меридей явно испытывала к ней неприязнь. К счастью, сегодня процедуру проводила не она, а мужчина по имени Эш.

У него были светло-рыжие волосы, орлиный нос и бледно-голубые глаза, которые казались блуждающими. Поначалу я подумала, что он, возможно, единственный здесь, кто по-доброму относится к пациентам. Кто проявляет к ним милосердие.

Эш усадил Сан в кресло по центру комнаты. Он ласково гладил её руки и что-то шептал. Она не выглядела встревоженной его нежными прикосновениями и тихим голосом так близко к уху.

На её лбу и бровях было множество морщин, хотя выглядела она не старше тридцати.

– Сан, ты должна понять: когда ты пытаешься очистить своё тело, тебе придётся пройти через это лечение. Как только ты остановишься, лечение прекратится. Мы поняли друг друга?

Несмотря на суть его слов, звучали они успокаивающе. Он погладил её по щеке. Она уставилась в пустоту и кивнула.

Он улыбнулся, один раз сжал её бедро и поднялся.

– Восемь часов пошло, – объявил он.

Эш взял длинную коричневую верёвку, завязал узел, привязал её за плечи к креслу, затем обматывал снова и снова, затягивая как можно туже. Лицо Саны скривилось от боли, когда верёвка укорачивалась. Он остановился, закрепил её, затем взял другую верёвку и начал с талии. Она застонала, когда её туловище сжалось, затем он связал её ноги. Я видела, как кровь прилила к её лицу, как нарастало напряжение.

– Она должна сидеть так восемь часов? – спросила я, беспокоясь, что у неё откажут ноги или сердце.

Меридей улыбнулась, взглянув на меня искоса.

– Да. Это мучительный процесс.

– Какой в этом смысл? – Я чувствовала, как во мне закипает возмущение от отсутствия человечности в этой комнате.

– Это учит её игнорировать позывы навредить себе, – защищался Эш. – Чем чаще мы это делаем, тем больше её мозг будет связывать эту боль со своими импульсами.

Мы наблюдали за ней ещё час. Видели, как она тихо стонет, как её пальцы синеют, как белки глаз розовеют. Я боролась с инстинктом развязать её и прижать к себе.

Остаток рабочего дня прошёл в классе, где мы изучали процедуры лечебницы. В обычный день конформист проверяет расписание в кабинете директора. Наш график меняется ежедневно. Иногда мы проводим целый день с пациентом: подвергаем его часам лечения, затем изучаем реакцию и изменения в поведении, если они есть. Я спросила, ведём ли мы записи об их прошлом, анализируем детство, чтобы понять, что могло спровоцировать их состояние. Меридей рассмеялась. Она объяснила, что нас учат не касаться их прошлого. Мы фокусируемся на будущем; возвращение к детству ухудшит их состояние и сведёт на нет весь прогресс.

После занятий мы вернулись в комнату Саны и развязали её. Я осмотрела её кожу, увидела синяки и пятна, заметила слёзы на щеках. Её душа, искалеченная в сломанном теле. Я погладила её руку и прошептала на ухо:

– Держись.

Когда меня отпустили, я задержалась в коридоре после ухода всех остальных.

В воздухе мелькали образы Скарлетт – она входила и выходила из палат пациентов. Её длинные медовые волосы, румянец на щеках, боль, застывшая в каждом её выражении. Она наблюдала за страданиями с планшетом в руках, кусая язык. Это тёмное, пугающее место, должно быть, стало частью того, почему Скарлетт так и не исцелилась от детских травм. Эта лечебница была словно ножницами, которые снова и снова разрезали её швы, заставляя истекать кровью.

Я рефлекторно зажмурилась, будто меня толкнули в воду.

В конце коридора, у тринадцатой комнаты, раздался звук металла. Затем другой – будто отодвигают засовы.

Дверь тринадцатой комнаты медленно открылась, словно весила двести фунтов, и вышла Сьюзиас. Она закрыла дверь, затянула два засова, затем прислонилась лбом к металлу. Белым платком она промокнула щёки, и с каждым вдохом раздавался тихий всхлип.

Я тихо юркнула за угол, чтобы не нарушить её момент слабости. Но даже когда я отошла на несколько шагов, её приглушённые рыдания продолжали преследовать стены, словно потерянный призрак, скорбящий о том, что скрывается за дверью тринадцатой комнаты.

10

Другой тип человека

Лицо моего отца, нависающее надо мной.

Квадратная челюсть. Тёмные растрёпанные волосы. Его фирменная коричневая кожаная куртка. Грубый, как кабан – настоящий великан в глазах ребёнка.

Кровь и пот стекают по его вискам. Он вселяет в меня страх, как солнце встаёт на рассвете и садится на закате.

И вот резкое движение. Тыльная сторона его ладони. Сапог, вонзающийся мне в рёбра. Его злые слёзы, когда он кричит мне в лицо. Дубина, со свистом рассекающая воздух, прежде чем обрушиться на мой затылок.

Кошмары приходили и уходили с самого детства. Но после того, как Джек ударил меня дубиной по голове, они задержались, словно нежеланная болезнь.

Когда я спросила Сьюзиас о теории общения с пациентами, о вопросах про их травмы и прошлое, она предложила мне поработать с Чекисом – чтобы напомнить, что достучаться здесь невозможно. Это должно было показать мне фатальность этой работы. Что здесь всегда будет место безнадёжности.

Я расслабленно опустилась в металлический стул рядом с кроватью Чекиса. Глубоко вдохнув, я разглядывала его черты. Смотреть на его лицо – словно всматриваться в морскую пучину: тёмную, бездонную, хранящую обломки кораблей на своём дне. Его голова склонилась набок, тёмно-зелёные глаза пустые, но полные тревоги о следующей процедуре. Ему чуть за пятьдесят, хотя его худощавое тело скорее напоминает подростковое.

Я не совсем знала, что сказать. Я знала о нём лишь минимум. Он убил свою жену и дочь. Я не знала как. Не знала почему.

Однажды я нашла мышь в капкане на чердаке у Скарлетт. Она провела там несколько дней, голодая, постепенно слабея. Когда я освободила её, она не двинулась с места, не попыталась убежать в поисках еды. Она просто смотрела с безнадёжностью, пронизавшей её крошечное тело. Даже сладкий вкус свободы не заставил её шевельнуться.

Ноги Чекиса попали в такой же капкан. «Родственные души», подумала я. Интересно, что было бы, если бы я освободила его.

– Меня зовут Скайленна. – Медленно протянула руку для рукопожатия.

Он посмотрел на неё, как пёс, не решающийся обнюхать. Затем потерял интерес и отвернулся.

Взгляд Сьюзиас окатил меня, как ледяной душ.

Что я вообще могла сказать, чтобы отличаться от остальных?

– Здесь холодно, – пробормотала я, потирая руки. – Здесь всегда так?

Единственный признак жизни – его грудь, поднимающаяся и опускающаяся, как морские волны. Вдох. Выдох.

– Конечно. – Я вздохнула. – У ада есть чувство юмора.

Его глаза оживились и скользнули ко мне. Не встречаясь с моими, а задерживаясь на моих руках, сложенных на коленях. Мягкий свет газовой лампы высветил веснушки, рассыпанные по его носу и щекам.

Я не позволила проблеску надежды отвлечь меня. По моим венам текла тихая река интуиции, подсказывая, как пробиться через сомнения – увидит ли он меня. Настоящую меня. Ту, что пришла помочь.

– Когда я видела, как тебя топят в той комнате… я ждала вспышки гнева. Ярости. – Его внимание снова уплыло в пустоту. – Но я не увидела ничего. И думаю, это может означать только одно. Ты считаешь, что заслуживаешь этого лечения. Этой боли.

Как отражение в воде, я видела Чекиса, задыхающегося, с холодной водой и слюной, стекающими по его слабому телу. Моё сердце сжалось за него.

– И я знаю, что ты сделал с женой и дочерью. Любой, способный на такое, должен быть бездушным – так? Даже капли раскаяния не чувствовать?

Его неопрятная бровь дёрнулась.

– Если бы это было так, почему ты считаешь, что заслуживаешь этих страданий? Разве что...

Дверь со скрипом открылась.

– Мисс Эмброуз? – Сьюзиас молча указала мне выйти.

Я взглянула на Чекиса перед тем, как дверь закрылась, и к моему удивлению, он встретил мой взгляд – будто ждал, что я закончу фразу.

День за днём я возвращалась. Садилась напротив него. Вела обычные разговоры, пока проверяла его состояние и задавала вопросы после процедур. Говорила о еде, лечении, погоде. Он даже не смотрел в мою сторону. Иногда он кряхтел – я поняла, что так он даёт знать, что хочет спать или побыть один.

Большую часть времени он с трудом дышал – последствия утоплений. Его губы приобрели голубоватый оттенок. Под глазами залегли тени.

Даже в контролируемых условиях утопление вырывает куски из психики, из самой жизни. Я искала способы получать от него ответы. Когда я придумала первую форму общения, я увидела, как он выпрямился, его водорослево-зелёные глаза сосредоточились на мне, полные любопытства.

Я придумала игру: он стучал по моей руке, если соглашался с моими словами. Это было почти весело, как игра с ребёнком.

Иногда кажется, что они нанимают психически нестабильных людей, чтобы те мучили пациентов.

Тук.

Меридей и Белинда, похоже, получают удовольствие, причиняя боль.

Тук-тук.

Наверное, ты скучаешь по прежней жизни.

Ничего. Это уже информация.

Мы попробовали игру с числами. Я задавала вопрос, а он показывал пальцы в ответ.

Сколько тебе лет? Пять на одной руке, два на другой.

Сколько лет ты здесь? Двадцать.

Значит, тебя заперли в тридцать два?

Тук.

Спустя три с половиной недели я поняла: нужно копать глубже, искать слова, которые он ждёт от меня. Я тщательно записывала все детали, которые он мне открывал, в блокнот, спрятанный в кармане платья.

Когда я шла по коридорам лечебницы, мне в спину летели шёпоты и смешки. На меня смотрели с осуждением за попытки общаться с Чекисом по-человечески. На меня глазели, как на ребёнка-урода. Но я научилась их игнорировать. Я представляла, как вхожу в тринадцатую комнату, осторожно ступая, гадая, знает ли та комната, что я нацелилась на её порог.

Но сначала нужно было разобраться с Чекисом. Если я хотела, чтобы меня воспринимали всерьёз, чтобы моё слово что-то значило, начинать нужно было здесь.

Я протянула ему миску с фруктами – клубникой, яблоками, бананами. Чекисс покачал головой. Заставить его поесть – всё равно что сломать ствол дерева голыми руками.

Меня тошнило от вида, как санитары засовывали ему в глотку трубку, чтобы влить сырые яйца.

– Ничего. Вообще-то я принесла их для себя. – Я пожала плечами. – Здесь не любят, когда женщины едят. Только так могу урвать кусочек.

Это была не совсем ложь. Я голодала.

Чекисс сморщился, нахмурившись.

Я положила кусочек банана на язык, прижала к нёбу, наслаждаясь сладким вкусом.

– Я готова продолжить наш разговор, если ты не против.

Он с любопытством наблюдал, как я беру клубнику.

– Наш первый разговор. Я сказала, что чувствую: ты считаешь, что заслуживаешь того, что с тобой здесь делают.

Он задумался, затем кивнул. Его глаза, цвета морских водорослей, полуприкрылись. Пальцы скользнули по его коротким седым волосам.

– Если бы ты был настоящим монстром… ты бы злился во время процедур. Ты бы не чувствовал вины за содеянное. Но ты чувствуешь, да? Скорбишь о том, что с ними случилось.

Я замерла с кусочком яблока у губ, ожидая его реакции.

Он смотрел на меня неподвижно, как бетон, сосредоточенно, как лев перед прыжком.

Я кивнула, понимая.

– Они думают, что я сумасшедшая. Другие конформисты. Смеются, что трачу время на разговоры с тобой. Но я их игнорирую… Потому что у меня есть теория. Идея, от которой я не готова отказаться.

Чекисс протянул руку к миске, взял горсть фруктов и начал медленно есть. Я сдержала улыбку при виде этого маленького достижения.

– Ты любил их. Всё ещё любишь, да? И, возможно, ты не хотел их убивать. Может, это был несчастный случай. Я не могу отпустить эту мысль. Не могу двигаться дальше, пока не узнаю правду.

Я осторожно изложила свои догадки, будто кладя их перед ним.

– Это не был несчастный случай.

Гром среди ясного неба.

Он. Заговорил.

Его голос напоминал хруст мёртвых листьев и рычание медведя.

Мой пульс участился, будто крошечные фейерверки взрывались под кожей. Я не могла моргнуть. Не могла даже закрыть рот.

– Ты не хотела, чтобы меня топили, – сказал он, глядя в пустоту. – Когда тебя привели на процедуру. Ты хотела остановить это.

Я вспомнила свой тошнотворный ужас. Как старалась не шевелиться, пока Чекисс бился, как мокрая бешеная тварь.

Я дважды стукнула по его руке. Не могу ответить. За нами наблюдают.

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул – будто после долгих десятилетий наконец смог вдохнуть полной грудью.

– Я всё ещё люблю их. Но я хотел их убить. И сделал бы это снова.

– Хотел? – Моя челюсть отвисла.

Чекисс рассказал, что леди-кукольный режим свёл его жену и дочь с ума. Одержимость голодом и безупречной кожей поглотила их. Это было как вирус, разъедающий их мозги. Они вели себя неадекватно на публике, вызывали рвоту на улицах, чтобы доказать свою силу воли. Общественные стандарты сломали их. И Чекисс видел лишь пустые оболочки тех, кого любил.

Скоро их поведение привело бы их сюда, в эти палаты.

И тогда он подарил им быструю смерть. Задушил подушкой, а тела отнёс к Делилианскому замку. Раздел их, чтобы мир увидел, что его правила сделали с его семьёй.

– Так что, если бы ты ничего не сделал… Они были бы здесь. Переживали бы эту… участь.

Ледяные пальцы отчаяния сжали мои плечи. Он защитил их от этого ада.

Я взглянула на окно и увидела не только растерянные глаза Сьюзиас, но и Меридей с другими незнакомыми людьми.

Чекисс слабо улыбнулся.

– Надеюсь, ты стоила моего молчания и правды. Они не простят тебе этого.

Я начала вставать, но резко остановилась.

– Подожди, – прошептала я. – Ещё кое-что… Ты знаешь, что в тринадцатой комнате, в конце коридора?

Его слабая улыбка сменилась лёгким страхом, который просочился мне в грудь.

– Любопытство сгубило кошку.

– Пожалуйста.

Он сдался.

– Я лишь слышал слухи.

Я взглядом умоляла продолжать.

– Говорят, там есть пациент. Его боится даже совет. Самый опасный человек здесь.

Голоса за дверью стали громче. Он ускорился.

– Раньше здесь была конформистка по имени Серн, она курировала его. По слухам, он парализовал её с шеи до пят.

Мурашки побежали по спине.

– Конечно, лекари могли исцелить её тело, но не разум. Теперь она пациентка в этом здании. Не в нашем крыле, а где-то… спокойнее.

Если этот слух правда, мне нужно узнать, кто каждую ночь спит в той комнате.