Текст книги "В театре и кино"

Автор книги: Борис Бабочкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

Между третьим и четвертым актами прошло около месяца -об этом можно судить по тому, что Рюмин за это время успел побывать в Крыму, загореть и поправиться. Обстановка та же, что и во втором акте. Только где-то на березе появилась первая золотая ветвь да кусты сирени лишились цветов. Время – от заката до ночи. Темнеет теперь раньше, и ночи стали темными.

"Дачники" М. Горького. Ленинградский Большой драматический театр имени М. Горького. 1938. Постановка Б. Бабочкина. Художник А. Босулаев.

Марья Львовна – Е. Путилова, Влас – Б. Бабочкин (Влас. Вы не поверите – порой так хочется крикнуть всем что-то злое, резкое,

оскорбительное...)

Влас – Бабочкин (Влас похож на молодого Горького)

«Дачники». Ленинградский Большой драматический театр.

Влас – Б. Бабочкин (Все эти люди.., Я их не люблю... не уважаю: они жалкие, они маленькие, вроде комаров.)

Калория – А. Никритина, Шалимов – А. Жуков (Калерия. Вдруг я

приму слова ваши, как правду...)

Варвара Михайловна – В. Кибардина, Рюмин – К. Михайлов (Рюмин. Надо мной тяготеет и давит меня неисполненное

обещание...)

"Дачники" М. Горького. Государственный академический Малый театр. 1964. Постановка Б. Бабочкина. Художник А. Босулаев.

Варвара Михайловна – Р. Нифонтова, Суслов – Б. Бабочкин (Смотрите, роль прямого человека – трудная роль)

Варвара Михайловна – Р. Нифонтова, Влас – Е. Ануфриев (Варвара Михайловна. ...хочется уйти куда-то, где живут простые, здоровые люди...)

"Дачники". Малый театр.

Суслов – Б. Бабочкин (Дачники – все одинаковые

Они для меня

– вроде как в ненастье пузыри на луже... вскочит и лопнет...

вскочит и лопнет)

Пустобайка – В. Котельников, Кропилкин – А. Гоузинский

Суслов – С. Маркушев, Юлия Филипповна – Э. Быстрицкая

(Суслов. Берегись, Юлия! Я способен... Юлия Филипповна, Быть

грубым, как извозчик? Я знаю)

Двоеточие – И. Любезнов, Варвара Михайловна – Р. Нифонтова (Двоеточие. Чужая вы всем тут... и я чужой.)

Юлия Филипповна – Э. Быстрицкая, Калерия – Г. Егорова, Варвара Михайловна – Р. Нифонтова (– Скучен наш пикник. – Как

наша жизнь)

Шалимов – Е. Велихов Замыслов – А. Ларионов, Басов – Н. Анненков, Двоеточие – И. Любезнов (Мужчинам весело)

Влас – Е. Ануфриев, Марья Львовна – Е. Солодова ( Влас. Вы подняли меня в моих глазах. Я блуждал где-то в сумерках...)

it ;i

Суслов – Б. Бабочкин, Рюмин – Н. Подгорный (Суслов. И как вы ни кривляйтесь, вам не скрыть того, что вы хотите пить, есть... и

иметь женщину...)

Суслов – Б. Бабочкин, Юлия Филипповна – Э. Быстрицкая (Давай застрелимся, друг мой! Сначала ты.. потом я!)

Дудаков – Г. Куликов, Ольга – О. Хорькова (Конечно – неправы мы оба.,,. Завертелись, закрутились... потеряли уважение друг к

другу...)

Варвара Михайловна – Р. Нифонтова, Шалимов – Е. Велихов (– А я... устал смотреть на людей... – Научите их жить лучше!)

Марья Львовна – Е. Солодова, Соня – Н. Корниенко (Ты уже создала одного хорошего человека... А пока – отдохни, мама, не

надо плакать!)

Басов – Н. Анненков, Суслов – С. Маркушев (– Благожелательный человек – эволюционист, он не торопится...)

Сцена из четвертого акта

Суслов – Б. Бабочкин (– Если человек философствует – он

проигрывает...)

Влас – Е. Ануфриев (Маленькие, краденые мысли... Модные, красивые словечки,.. Ползают тихонько с края жизни Тусклые,

как тени, человечки)

Суслов – Б. Бабочкин (Позвольте теперь мне, тусклому человечку ответить на это. Я – обыватель – и больше ничего-с! Мне нравится быть обывателем!)

Финал спектакля. Басов – Н. Анненков, Шалимов – Е. Велихов (Все это, мой друг, так незначительно... и люди и события...)

При открытии занавеса на скамейке перед террасой, за шахматной доской сидят Басов и Суслов. Басов продолжает какой-то старый спор, и аргументы, которые он не успел предъявить своему партнеру, может быть, Марье Львовне, он сейчас выкладывает Суслову, внося в свои слова боевой пыл и некоторые остатки раздражения. Когда партнеры углубились в игру и замолчали, из-за дачи появились Марья Львовна и Влас. Басова и Суслова они не видят. Марья Львовна проводила Власа домой откуда-то, где происходило их последнее объяснение. Им трудно расстаться. "...Прощайте!" -говорит Марья Львовна, вероятно, уже не в первый раз. Влас приникает губами к ее руке: "...Мне хочется встать перед вами на колени... Как я люблю вас! И хочется плакать... Прощайте!".

Пересилив себя, Марья Львовна решительно поворачивается, чтобы уйти. Влас низко кланяется ей и, проводив ее взглядом, направляется к даче. Он подходит к террасе и видит своего патрона и Суслова – они были свидетелями его прощания с Марьей Львовной. Басов встает со скамьи, комически раскланивается и делает движение навстречу Власу. Очевидно, он хочет сказать что-то "остроумное", но его останавливает грозный окрик Власа: "Молчать! Молчать! Ни слова!". Влас идет прямо на них, и весь его вид, бледное лицо и дубинка в руке, которую он взял за тонкий конец, не предвещают ничего хорошего. Он проходит мимо Басова и Суслова, поворачивается и внушительно погрозив им дубинкой, скрывается на даче.

Если вспомнить сцену объяснения Власа и Марьи Львовны в третьем действии и сравнить ее с этим их прощаньем, станет ясно, как все изменилось для них с тех пор. Сегодня Влас уезжает отсюда. Может быть, они никогда не увидят друг друга. Сегодня кончилась его юность, начинается новая жизнь, и начинается она с тяжелого испытания. А впереди новые испытания, впереди борьба, впереди жизнь. И через всю эту жизнь пронесет он образ своей первой, чистой любви и сказанные Марьей Львовной на прощанье слова: "...не нужно ничего бояться... Не подчиняйтесь ничему, никогда..." – станут для него законом его новой жизни.

Сцена эта, конечно, печальна, но есть в ней что-то глубоко оптимистическое, и сам образ Марьи Львовны, серьезной и сосредоточенной, но не сломленной, а устремленной вперед, в будущее, должен запомниться Власу именно этими своими чертами. В сцене не должно быть никаких сантиментов. Даже Басов удивлен: "...Я знал это, но такое... эдакое

благородство... ах, комики!". Этого он не встречал еще никогда в жизни. А Суслов совершенно серьезно говорит: "А ведь она нарочно, для того, чтобы крепче парня в руки взять...".

Со следующей сцены необходимо значительно ускорить темп акта; он должен нарастать вплоть до начала ужина, до чтения стихов Калерии и Власа, стремительно приближая действие к развязке, взрыву, финалу. Никаких внешних поводов и причин для взрыва нет, все зависит только от внутреннего состояния действующих лиц. Как осенние злые, раздраженные и суетливые мухи, они вдруг закружились нестройным роем, наталкиваясь друг на друга, сцепляясь все теснее, для того чтобы в конце концов столкнуться и разлететься в разные стороны. Три предыдущих действия должны создать эту внутреннюю энергию персонажей и подготовить их

столкновение в финале. Вот почему нельзя играть теперь

каждую сцену так подробно и значительно, как это было правильно для первого, второго и даже третьего акта. Внутренний ритм каждого персонажа тревожен, стремителен. И режиссер должен добиться такого же стремительного, синкопического темпа всего четвертого акта.

После ухода Марьи Львовны и Власа на сцене быстро появляются, один за другим, остальные персонажи, говорят почти одновременно каждый о своем, тема находит на тему, реплика на реплику, как зубцы шестерни. Нет времени для пауз, для раздумий. Еще не отыграно одно событие, а на него1 уже налетело новое. Басов не успевает рассказать Юлии о подробностях взаимоотношений Власа и Марьи Львовны, а уже в том же быстром темпе выходит нагруженный свертками Двоеточие, за ним – Рюмин.

Отъезд Двоеточия, приезд Рюмина – это два разных события, – автор соединяет их в одно, которое к тому же переплетается с предыдущими, еще далеко не исчерпанными темами: сплетней о романе Марьи Львовны и сообщением о несчастье на постройке Суслова. Внутри каждой сцены завязываются узлы разных тем, разных интересов, разных событий. В этой стремительности – своеобразие акта, его трудность.

Чтобы преодолеть эту трудность, нужна виртуозная четкость в чередовании тем, в сохранении нервного, быстрого темпа и полной логичности поведения каждого персонажа. Нужно добиться полифонического звучания этих кусков, например несколько декламационному тону Рюмина должна аккомпанировать суета Двоеточия; самодовольству Басова -светская любезность Юлии, тревога Варвары и так далее.

В отличие от предыдущих актов, построенных на чередовании сцен, в которых занято по два, по три персонажа и каждая из которых представляет собой более или менее законченный кусок действия, – большая часть четвертого акта состоит из незавершенных фрагментов, на первый взгляд, разрозненных, но на самом деле тесно связанных друг с другом и объединенных одновременным присутствием на сцене почти всех героев пьесы.

Вся большая сцена, начинающаяся с выхода Двоеточия и Рюмина, – это один кусок, события и темы внутри которого необходимо четко разграничить; они должны не сливаться, а как бы входить одно в другое, составляя при всем своем разнообразии органическое целое. Сквозное действие этого несколько сумбурного по содержанию куска, как катящийся под откос снежный ком, обрастает все новыми и новыми мелкими событиями, увеличивающими его вес и ускоряющими его движение. Если в сцене не будет этого непрерывного калейдоскопического движения, как внутреннего, так и внешнего, – действие остановится, игра окажется статичной и, значит, скучной, а это, разумеется, очень опасно для спектакля.

Кульминацией всей этой сцены является столкновение Власа и Суслова по поводу несчастного случая на стройке. И хотя противники воздерживаются от открытого скандала, тем не менее атмосфера не разряжается, а сгущается еще больше. Отношения между персонажами обостряются все сильнее и сильнее: не только равнодушие Суслова к судьбе рабочих, погибших по его вине, возмущает Власа, – его приводит в ярость Басов со своими сплетнями, раздражают нытье Ольги Дудаковой, высокопарные разглагольствования Калерии... И Влас уже не считает нужным скрывать чувство злобы к "дачникам" или хотя бы маскировать его шутовскими выходками, как делал это раньше; нарастает конфликт между Варварой и Басовым; еще глубже становится пропасть, разделяющая супругов Сусловых; попытка Ольги Алексеевны восстановить дружбу с Варварой терпит полнейшую неудачу. Рюмин с его культом страдания и призывами к жалости: "Жалоба человека красива" – вызывает гнев и презрение Варвары, которую поддерживают Двоеточие и Влас.

На этом фоне взаимной неприязни, а подчас и откровенной вражды начинается диалог двух единомышленников -Шалимова и Калерии. Они понимают друг друга, их связывает идейная близость, а главное – одно и то же чувство ненависти к их общему врагу: "зверю и варвару" – демократу.

Не могу согласиться с ремаркой, по которой Шалимов говорит "скучно, лениво". Его брезгливо-холодные интонации и высокомерное барство должны быть не равнодушными, а злыми, тогда он внесет в эту сцену еще большее раздражение.

Очевидно, Шалимова продолжают мучить и вопросы творчества. Об этом свидетельствует вторая его сцена с Калерией. Он все же слишком умен, чтобы не сомневаться в себе, в своих писаниях, настроение по этому поводу часто бывает у него скверное. Но... слаб человек! Стоит Калерии, которую он считает разбирающейся в литературе, высказать горячую и несомненно искреннюю похвалу его декадентским, упадочным творениям, как настроение его резко меняется. "Благодарю вас...", – говорит он, улыбаясь, и перед нами – уже другой Шалимов, наивно-самодовольный и счастливый, как ребенок.

Этот маленький кусочек очень важен, вот почему он и выгорожен из общего калейдоскопа событий четвертого действия. Он как бы дает нам возможность заглянуть в потаенный уголок души Шалимова и объясняет многое в его поведении вообще. В этой сцене продолжается прерванная линия сюжета о взаимоотношении и взаимодействии литературы и жизни. Эта линия сейчас займет центральное место в развитии четвертого акта.

В благодарность за преклонение Калерии перед его талантом Шалимов просит, чтобы она прочитала свои новые стихи. Но когда, после довольно длительной паузы, сконфуженная, взволнованная, осчастливленная вниманием любимого писателя, молодая поэтесса спрашивает: "Хотите – сейчас?", Шалимов, оказывается, уже не помнит о своей просьбе. Разумеется, он старается загладить этот промах преувеличенной любезностью и только, проводив Калерию до террасы и убедившись, что она уже не может его видеть, "пожимает плечами и делает гримасу" (ремарка Горького).

Во время своего диалога Калерия и Шалимов находятся на сцене вдвоем, остальные разошлись кто куда, большая часть всей компании собралась на даче Басовых. Только в паузе, последовавшей за словами Шалимова о стихах Калерии, из леса выходят Юлия и Влас, который садится в стороне, а его спутница быстро поднимается на террасу и скрывается в комнатах. Оттуда, после ухода со сцены Калерии, слышен взрыв горячего спора, точно так же как это было во втором действии.

С общего выхода всех персонажей начинается центральная сцена четвертого действия, его кульминационный пункт. Все действующие лица собираются в саду басовской дачи, потому что гостеприимный хозяин решил устроить торжественный ужин в честь уезжающего завтра Двоеточия. Басов распорядился накрыть стол в саду, и сюда приходят все, чтобы попрощаться с Семеном Семеновичем и Власом (они уезжают вместе). Но начавшийся еще в комнатах спор настолько серьезен, что сразу же ставит под угрозу осуществление басовской затеи.

Замыслов, очевидно, возражая Варваре на какую-то высказанную ею мысль, говорит: "Именно эта сложность нашей психики делает нас лучшими людьми страны – сиречь интеллигенцией, а вы... . А она – грустная, тихая, застенчивая Варя, какой мы знали ее до сих пор, – отвечает такой взволнованной, страстной, резкой отповедью всему обществу "дачников", что ее речь производит ошеломляющее впечатление. На какой-то момент воцаряется тишина, которую первым нарушает Влас. Его негромко, но сильно сказанное: "Браво, Варя!" – тотчас же подхватывает Двоеточие: "Умница! Верно!".

Диаметрально противоположную реакцию вызывают слова Варвары у представителей лагеря "дачников": Рюмин,

однажды уже прервавший Варвару, обвинив ее в жестокости, теперь рвется в бой, его останавливает Калерия, повторяя слова Варвары: "Надо иметь мужество молчать...". "Как она стала говорить, смело... резко!" – шипит Ольга Дудакова, обращаясь к Басову, который, очевидно, стремясь оправдать свою репутацию остроумного человека, изрекает: "Да,

заговорила Валаамова...", но, спохватившись, делает комически испуганные глаза и зажимает себе рот рукой, чтобы не произнести слово "ослица".

Одна Варвара не заметила бестактной выходки мужа. Все остальные слышали его слова и теперь испытывают чувство неловкости: Суслов, покашливая, переходит с одного места на другое, Замыслов со смехом убегает куда-то в глубину, Марья Львовна приближается к Варваре – словом, общее замешательство внешне выражается в перемещении по сцене почти всех действующих лиц. Варвара наконец понимает, что произошло что-то неладное: "Я, кажется сказала что-то... может быть, резкое, грубое?.." – спрашивает она. Влас вызывающе громко отвечает: "Это не ты сказала грубость...".

Желая предотвратить скандал, Марья Львовна бросается к Власу, отводит его в сторону, к Соне, а сама начинает говорить, опять-таки для того, чтобы загладить выходку Басова, но постепенно увлекается и впервые в присутствии

"дачников" высказывает откровенно революционные мысли -мысли человека, вышедшего из народа и готового отдать ему все свои силы.

Содержание и смысл монолога Марьи Львовны – это и есть содержание и смысл спектакля; здесь нельзя ограничиться одним бытовым оправданием монолога, нужно, чтобы он дошел и запал в душу зрителя. Его убедительность всецело зависит от внутренней убежденности актрисы. Она должна в него вложить не только свое уменье, но и всю душу свою... В конце монолога Марья Львовна садится на скамью рядом с Варварой. Эффектной концовки здесь не требуется. Сила монолога – в содержании, а не во внешних эффектах.

Дудаков, подойдя к Марье Львовне, громко, для всех, произносит: "Вот!.. Это так! Это правда!". Он взволнован и обрадован тем, что говорила Марья Львовна. Это и его мысли, может быть, до сих пор еще не высказанные... Ольга быстро подбегает к нему и отводит в сторону, очевидно, чтобы прекратить его "опасные" излияния и, кстати, с наслаждением рассказывает ему, как "зло" говорила Варвара и как отличился Басов.

Бестактность Басова все еще не забыта. "Благовоспитанный" Шалимов хочет окончательно замять ее, но, предлагая вниманию присутствующих декламацию Калерии, он преследует и Другую, более важную для него, цель: ослабить впечатление, произведенное монологом Марьи Львовны.

Предложение Шалимова принимается, и Калерия начинает читать свои "Снежинки". Она читает, как все поэты, не заботясь о логике, а подчеркивая ритм и мелодию стиха. Все вежливо и внимательно слушают, а по окончании чтения остаются на местах, словно ждут еще чего-то. И это "что-то" действительно происходит:

"Я тоже сочинитель стихов, я тоже хочу прочитать стихи! -возбужденно выкрикивает Влас и, не обращая внимания на предостережения сестры и Марьи Львовны, выходит на середину сцены. Он читает "ясно и сильно, с вызовом", как пишет в ремарке Горький. Уже первая строчка – "Маленькие, нудные людишки" – бьет всех, как обухом по голове. Слушатели начинают волноваться. После небольшой паузы Влас продолжает:

...Ходят по земле моей отчизны,

Ходят и – уныло ищут места.

Где бы можно спрятаться от жизни.

Эти слова вызывают общее движение, повторяющееся затем после каждой строфы, – окончания строф действуют, как удары бича... Произнеся заключительную строку стихотворения, Влас вопросительно вглядывается в лица слушателей, но ни в чьих глазах не находит ответа. Наступает хотя и короткая, но мучительная, неловкая пауза. Первыми высказывают свое мнение Дудаков, Юлия Филипповна и Двоеточие – им понравились "скандальные" стихи Власа. Но их одобрение не встречает поддержки. "Грубо... Зло... зачем?", -спрашивает потрясенная, оскорбленная, расстроенная Калерия.

Обмен мнениями между остальными персонажами прерывает резкое движение Суслова. Выдвинувшись вперед, он говорит со злостью: "Позвольте теперь мне, тусклому человечку, ответить на это...". Он обращается к Марье Львовне, как к "музе этого поэта", как к человеку, который стремится "на всех влиять, всех поучать", и произносит монолог, до такой степени циничный и откровенный, что Шалимов считает нужным немедленно от него отмежеваться, ибо Суслов позволяет себе говорить не только от собственного лица, но и от лица всех людей своего круга, а к этому кругу принадлежит и Шалимов. Последние слова монолога Суслов опять адресует прямо Марье Львовне: "...И, наконец, наплевать мне на ваши россказни... призывы... идеи!", потом отходит немного в глубину и торжествующе оглядывает всех.

Замечательный исполнитель роли Суслова – В. Я. Софронов (Ленинградский Большой драматический театр) ставил после этого монолога еще одну, очень яркую, психологически верную точку. После паузы он неожиданно хлопал в ладоши и, заложив руки в проймы жилета, начинал плясать канкан и петь:

Научила меня мама Танцевать кэк-уок.

С этим танцем, гиканьем и почти истерическим хохотом Суслов – Софронов скрывался по направлению к своей даче.

Вопреки горьковской ремарке, теперь необходима большая пауза. Все в недоумении, не знают, что сказать, что делать после этого скандальнейшего выступления, возмутительного даже в глазах Шалимова, Рюмина, Калерии...

"Да, это истерия! Так обнажать себя может только психически больной!", – говорит Марья Львовна, подходя к Варваре Михайловне. Юлия чувствует, что ей неудобно оставаться здесь – ведь Суслов все-таки ее муж, и уходит в сопровождении Замыслова.

Зараженный истерикой Суслова, Рюмин обращается к Варваре: "...этот ураган желчной пошлости смял мою душу... Я ухожу навсегда. Прощайте!". Все, что говорит сейчас Рюмин, в высшей степени значительно, важно и серьезно – так ему кажется. И самое обидное, что это не производит на Варвару никакого впечатления: она не бросается ему на шею, не пытается его утешать, жалеть, не раскаивается в своей слепоте и нечуткости, погруженная в свои мысли, она просто не слышит слов Рюмина. Со стоном отчаяния он убегает, так и не дождавшись от Варвары ни слова сочувствия.

А в это время на сцене возникает новый скандал: Басов требует, чтобы Влас извинился перед Шалимовым, Сусловым, Рюминым. "Ступайте к черту!.. Вы шут гороховый!", – кричит ему Влас. Разъяренные противники готовы броситься друг на друга, но Шалимов уводит Басова в комнаты, а Власа заставляет уйти Марья Львовна, поручив его попечениям Сони. Пообещав брату последовать за ним, Варвара уходит вместе с Марьей Львовной в комнаты, куда уже удалилась Калерия. Сад у дачи Басовых почти опустел. С глубоким вздохом направляется к даче Суслова Двоеточие, и на сцене остается только чета Дудаковых.

Кончился большой кусок акта, состоявший из целой серии бурных взрывов. Но и наступившая после них тишина обманчива: сцена Ольги и Дудакова – это тоже взрыв, но взрыв бомбы замедленного действия. Долго сдерживавшая свои чувства, Ольга дает наконец им волю. "Вот так

!

..", – восклицает она, и в голосе ее звучит такой восторг, такое блаженство, такое упоение этим скандалом, на какие может быть способна только самая закоренелая, самая отъявленная мещанка. Она готова просидеть здесь хоть до утра, лишь бы дождаться продолжения скандала.

Дудаков отнюдь не разделяет настроения жены – он равно возмущен и выступлением Суслова, и реакцией Ольги на все происходящее. Сейчас уже совершенно ясно, как чужды друг другу эти два человека и каким тяжким бременем для доктора являются супружеские цепи, навеки сковавшие его с вздорной, грубой, до отвращения пошлой женщиной. Их сцена кончается ссорой и очередной истерикой, которую Ольга разыгрывает с еще большим техническим совершенством, чем в первом действии. С этой истерикой она и уходит домой в сопровождении своего действительно глубоко несчастного мужа.

На сцене опять воцаряется тишина; становится значительно темнее, в комнатах дачи зажигаются огни. С террасы спускаются Шалимов и Басов, который никак не может успокоиться после стычки с Власом. Шалимов пытается его урезонить. К приятелям быстро подходит Суслов – он вернулся, чтобы попросить извинения за свою

несдержанность. Он оправдывается тем, что его довела до этой вспышки Марья Львовна. Разговор переходит на тему о женщинах, которых Шалимов, оказывается, считает "низшей расой". Басов утверждает, что они "ближе нас к зверю" и что мужчина должен подчинять их своей воле, применяя "мягкий, но сильный и... непременно красивый деспотизм . Со свойственным ему цинизмом Суслов заявляет: "Просто нужно, чтобы она чаще была беременной, тогда она вся в наших руках". Друзья так увлечены решением этой "проблемы", что не слышат раздавшегося в лесу выстрела (это – неудачная попытка Рюмина покончить с собой) и не замечают, как в середине их разговора из комнат вышли Варвара и Марья Львовна.

В этом куске находит завершение и окончательные формулировки та линия пьесы, которую мы условно назвали "Мужчины и женщины" и развитию которой посвящено все третье действие. Тонкий, умный Шалимов, либеральный Басов и грубый, хамоватый Суслов – все объединились в своем отношении к женщине. Здесь между ними нет никакой разницы. Сцена и все три ее персонажа должны производить и смешное и отвратительное впечатление.

"Какая гадость!..", – негромко, но сильно говорит Варвара.

Оторопевшие на мгновенье мужчины быстро овладевают собой. Несколько растерянным остается только Басов – не очень-то приятно узнать, что жена была свидетельницей столь откровенного "мужского" разговора. Ничуть не сконфуженный Суслов неторопливо уходит, заложив руки в карманы и притворно покашливая. В ответ на возглас Варвары: "Вы! Вы!", Шалимов роскошным жестом снимает шляпу и невозмутимо, с беспредельной наглостью, говорит: "Что же я?".

Марья Львовна уводит Варвару с собой, подальше от басовской дачи. Недовольные женщинами, Сусловым, друг другом, Шалимов и Басов скрываются в комнатах.

Пьеса почти кончена. Не хватает последней капли, чтобы переполнить бурлящую чашу противоречий. Этой последней каплей и будет финальный кусок акта, в котором два размежевавшихся враждебных лагеря вступят в открытый бой. Естественным поводом для возвращения на сцену всех основных персонажей служит появление раненого Рюмина, которого приводит из леса ночной сторож Пустобайка. В это время в саду сидит одна Калерия. На ее крик выбегает Басов, за ним Шалимов. Один бежит за Марьей Львовной, другой идет к даче Сусловых, и вскоре вокруг незадачливого самоубийцы собирается вся недавно разошедшаяся компания. Рана Рюмина оказалась неопасной; тем не менее его попытка покончить с собой не могла не отразиться на общем настроении, и без того довольно мрачном. И, быть может, под впечатлением этого "печального водевиля" (как назвал Замыслов историю с Рюминым) несколько размякший Шалимов решает как-нибудь исправить неловкое положение, в которое он попал перед Варварой, нечаянно подслушавшей "мужской" разговор. Но это ему не удается: не желая слушать его извинений и обращаясь не только к нему, но и к своему мужу, и к Суслову, и ко всем "дачникам", она дает, наконец, волю своим чувствам. "...Я ненавижу всех вас неиссякаемой ненавистью. Вы – жалкие

!

", – говорит она тихо, но с огромной

внутренней силой.

К ней присоединяется Влас, бросая в лицо их общим врагам жестокое, но справедливое обвинение в лицемерии, пошлости, разврате мыслей. Марья Львовна пытается остановить их обоих, но Варвару уже невозможно удержать. Ее монолог – не только обличение, но и боль, и страдание, и обида, накопленные за много лет. Сейчас это все прорвалось, и когда она произносит свои горькие и гневные слова, в ее голосе слышатся рыдания.

Но к финалу сцены, к моменту, когда она окончательно порывает с Басовым, с "дачниками", Варвара обретает мужество и веру в возможность новой, осмысленной и деятельной жизни. Перед ней открывается перспектива борьбы, и она пойдет на эту борьбу смело и радостно. Вот почему театр, ставящий сегодня "Дачников", должен отказаться от выполнения ремарки, которую Горький внес в последнюю реплику Варвары: "...кричит с отчаянием".

Если проследить за всем ходом развития роли, если понять причины и результат происходящего в душе Варвары переворота и проанализировать его процесс, то станет ясным, что нам важно сейчас показать в ней не отчаяние, а силу и волю к борьбе. И пусть она запомнится зрителям именно такой – решительной, смелой, устремленной вперед. Она должна посылать свое проклятие "дачникам", находясь в центре сцены, в луче яркого света. Отсюда ее уводит Влас, за ними следует Марья Львовна, потом Двоеточие и наконец Соня с Калерией. После паузы, в наступившей тишине, Юлия "спокойно и как-то зловеще" обращается к мужу: "Ну, Петр Иванович!.. Идем... продолжать нашу жизнь...". Суслов медленно и торжественно подходит к ней, смотрит на нее и, повернувшись почти спиной к публике, предлагает жене согнутую руку. Юлия подает свою, потом сильным движением подбирает длинный шлейф платья. Они быстро уходят к своей даче, куда после небольшого раздумья направляется и Замыслов.

Последними покидают сцену Дудаков и Ольга. Оскорбленный, недоумевающий, растерянный Басов остается вдвоем с Шалимовым. Они подходят к накрытому столу. "Все это, мой друг, так незначительно... и люди, и события... -говорит Шалимов. – Налей мне вина!.." И поднося к губам полный бокал, продолжает: "Все это так ничтожно, мой

друг...(Пьет.)".

"В лесу тихо и протяжно свистят сторожа".

Медленно идет занавес...

Идейная сторона четвертого действия ясна по тексту Горького. Но в его постановке есть специфическая трудность. Мы уже говорили о ней. Она заключается в том, что на сцене одновременно находятся почти все персонажи пьесы; при этом они не служат только фоном для основных героев (тем более что в "Дачниках" все роли, за исключением чисто эпизодических, имеют первостепенное значение), а действуют самостоятельно, и у каждого из них есть самостоятельная и очень важная для спектакля тема. Все это обязывает постановщика к особенно тщательной и детальной разработке мизансцен (а их в четвертом действии очень много), которые, несмотря на сложность построения, должны быть естественными и динамичными.

Каждый переход любого персонажа в данном случае – это акцент в его действии. А сочетание всех этих переходов и дает в результате ту напряженную внутреннюю жизнь, ту тревожную атмосферу, которые нужны для подготовки последнего взрыва, так сильно заканчивающего пьесу. Очень важно, чтобы этот взрыв являлся органическим завершением событий и конфликтов трех первых актов и чтобы в четвертом акте не только с исчерпывающей полнотой раскрывалось внутреннее состояние героев, но и были бы найдены абсолютная точность и одновременность действия, четкость переходов от сцены к сцене и предельная выразительность мизансцен.

В заключение надо сказать несколько слов о внешней атмосфере всего спектакля, о его оформлении. Я не хочу предрешать вопрос о степени его реалистичности, оформление, на мой взгляд, может быть и весьма правдоподобным, и весьма условным; решить этот вопрос -неотъемлемое право режиссера. Речь идет о другом. Сатирическая сторона пьесы может толкнуть постановщика на неверное решение пейзажа.

Когда я начал работать над постановкой "Дачников" впервые, я едва не сделал этой ошибки. Так и хотелось воспроизвести на сцене запыленный, замусоренный участок дачной местности в окрестностях большого города, с ободранной афишной тумбой, с киоском, где продают мороженое, с чахлой зеленью и обрывками газет на земле. Одним словом, то самое место, где:

Вдали, над пылью переулочной, Над скукой загородных дач, Чуть золотится крендель булочной, И раздается детский плач.

Правильность такого решения как будто подтверждается сентенциями Пустобайки, который говорит, что дачники всю землю захламили, что только "хлам да сорье и остается после них", что они "появятся, насорят... А ты после их него житья разбирай, подметай...".

Однако при более глубоком проникновении в пьесу выясняется, что нужно показывать не захламленный участок земли, не "скуку загородных дач", а природу, которую жалко, грешно портить и засорять. Земля прекрасна, и жизнь на этой земле должна быть прекрасной. И природа, окружающая "дачников", это – чудесная русская природа. Это ощущение можно передавать реальными или условными декорациями, можно играть пьесу вообще без декораций, но актеры и через них зрители должны чувствовать и запах сосен, и свежесть близкой реки, и красоту заката, и лунный свет. Исходя из этого ощущения нужно строить мизансцены спектакля и находить всю его атмосферу.