Текст книги "В театре и кино"

Автор книги: Борис Бабочкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 28 страниц)

Потом мы идем по узким кривым улицам городка. Нас обгоняют группы паломников, они спешат к храму, расположенному в другом конце городка. Мы не успеваем надивиться одной группой, как внимание отвлекает другая, еще более экзотическая, еще более живописная. В центре города – большая длинная площадь. Она тянется до второго городского храма, обнесенного стеной, но открытого для всех. На площади – базар, здесь много дешевых олеографий, гирлянд из золотой канители, бамбуковых тростей, зонтов и больших крокодиловых кож, а больше всего нищих. Нищенство здесь дошло до степени виртуозного и отвратительного мастерства. Нищий лежит в яме. Верхняя половина его туловища вместе с лицом и головой зарыта в землю, и жалобный, заунывный стон доносится, как из могилы... В шалаше на остатках погасшего костра неподвижно сидит осыпанный пеплом старик. Это святой.

Уже надвигались сумерки, когда на базар вышли два громадных слона с разрисованными, как и у людей, лбами. В этот момент у меня кончилась пленка в аппарате. Слоны -собственность местного раджи – невозмутимо прохаживались по базару. Лавируя в толпе и непрерывно трезвоня велосипедным звонком, пробежал почти голый потный рикша; в коляске восседала пожилая англичанка с вязаньем в руках... Мы возвращались в отель по тихой пустеющей набережной. Навстречу шли рыбаки с сетями на плечах, с серебряным уловом в плетеных корзинах, усталые и молчаливые. Их ждали на дороге женщины, голые ребятишки. Первобытная жизнь!.. Отель встретил нас сверкающим блеском электричества, строгостью ослепительно чистых террас, сервированными столами ресторана.

Раннее утро следующего дня было чудесным, и наше твердое решение отдыхать только укрепилось. Мы начали день с купанья. Рыбаки тянули на пляж невод. Эта тяжелая работа не была облегчена даже самым примитивным воротом, – ничего, кроме силы человеческих мышц. Вокруг ватаги сидели женщины, дети, они ждали улова. Вероятно, от этого улова зависело, сытый или голодный день проведет сегодня семья рыбака. Улов на этот раз был небогатый. При дележе рыбаки ссорились, и двое чуть не подрались. Они кричали, махали руками, и на глазах у одного из них выступили злые слезы. И это тоже мы увидели впервые в Индии. Требования желудка, очевидно, не всегда согласовываются с принципами индийской философии.

Обитатели отеля еще спали. Мы отлично выкупались и лежали на пляже, когда вдруг заметили группу индийских интеллигентов, направлявшихся к берегу. Мы переглянулись. "Это ИПТА", – сказал я шепотом.

Так оно и оказалось. Орисское отделение ассоциации, упустившее нас вчера, приняло энергичные меры розыска. Министр внутренних дел штата Орисса указал наш адрес, -ведь нас официально объявили гостями штата. Все это было трогательно, и мы так обрадовались нашей дорогой ИПТА, что никаких сожалений о прерванном отдыхе не было. Уже через полчаса мы катили на двух машинах назад, в Бхубанесвар, где есть много достопримечательностей. Город основан во II веке до нашей эры. В нем – замечательные памятники архитектуры, интересный археологический музей, директором которого оказался один из наших новых спутников, скромный и милый молодой человек, энтузиаст своего города и археологии.

Мы въехали в Бхубанесвар по другой дороге. У въезда нас встретил одинокий заброшенный храм бога Шивы, напомнивший старый ветряк где-нибудь на выселках приволжского степного села; такой же серый, печальный, никому не нужный, и так же свистит вокруг него степной ветер. Ни деревца, ни кустика...

Зато другой храм, неподалеку от первого, уютен, красив и как бы обитаем. Он окружен высокими деревьями, и его украшает довольно большой и довольно чистый водоем. В нем купалась индийская женщина. Я заметил, что индийцы любят купаться в водоемах, находящихся около храмов. Купание для них одновременно и стирка. Женщины купаются в сари, одновременно стирая его, – это еще одно преимущество их универсального одеяния. Таких купальщиц-прачек мы видели очень много еще в центре Мадраса. Ими переполнен и водоем главного бхубанесварского храма – Лингараджа. Храм занимает весь центр города. Вообще весь Бхубанесвар – это храм с двумя-тремя десятками построек вокруг него. А то, что поразило нас своей унылой пустынностью в день приезда, -это новый Бхубанесвар, вновь выстроенный административный центр штата.

В этом новом городе (если его можно назвать городом) мы заехали в музей, чем доставили большое удовольствие его директору – нашему спутнику. Археологический музей расположен в двух длинных оштукатуренных бараках по обеим сторонам пыльной и пустынной улицы. Около бараков – целый склад древних скульптур. В музее собраны археологические богатства Ориссы, вероятно, весьма значительные. Замечательны коллекции древних рукописей, оружия. Несколько комнат отведено архивам английской колониальной администрации XVIII и XIX веков. В музее – небольшая библиотека на языке ории. Все собрано заботливыми руками сотрудников музея, которые очень похожи на своего директора. Это тихие молодые люди, энтузиасты своего дела, патриоты своей страны, своего языка.

К вечеру мы поехали в самый крупный культурный центр Ориссы – город Каттак. По дороге спустила шина, и мы остановились для починки невдалеке от небольшой деревни. К нам подошли двое прохожих. Узнав, кто мы, они страшно обрадовались. Один из них – секретарь местного отделения ИПТА, работает в Национальной музыкальной академии города

Каттак. Едва познакомились, как он заговорил о Станиславском, о Художественном театре, и я подумал: "Вот это – слава! В глуши Индии, на сельской дороге встречаешь человека, который счастлив поговорить с русским, соотечественником Станиславского". Он расспрашивает о методе физических действий, пытается побольше узнать о системе Станиславского, а сам не может скрыть своего восторга от того, что вот, наконец, он как бы сам прикоснулся к тени великого артиста... Вот это – слава! Слава Станиславского – это слава и гордость советского театра!

Каттак – небольшой город, но в нем есть колледж на тысячу восемьсот студентов, музыкальная и танцевальная школы, большой спортивный стадион и три профессиональных театра. Кроме того, Каттак – центр производства филигранных изделий из серебра. Мастера-ремесленники создают произведения уникального и тончайшего искусства, которые высоко ценятся во всей стране. Это город незаурядный и действительно крупный культурный центр Индии.

Прежде всего мы отправились в колледж, что, очевидно, было необходимо для нас, как для гостей штата. Ректор -накрахмаленный молодой человек с надменным лицом -встретил нас с ледяной любезностью. Колледж построен по типу восточных медресе, с террасами, выходящими на площадь большого двора. Из тысячи восьмисот студентов всего сто сорок пять девушек. За двенадцать лет обучения здесь можно получить все ученые степени: бакалавра, магистра и доктора наук. Сам ректор – доктор экономических наук, он учился в Англии, у Ласки. Слышали ли мы эту фамилию? Да, мы ее слышали, это один из лидеров лейбористской партии. Но вообще ректор – последователь экономических взглядов Веббов. Знаем ли мы что-нибудь о них? Да, мы о них знаем. Ленин пользовался для своих работ трудами супругов Веббов и переводил их сочинения. Слышал ли об этом мистер? Оказалось, что мистер об этом не слышал.

Ректор показывает нам колледж – аудитории, библиотеку и издали – лаборатории. Был ли мистер в Москве? Вероятно, ему было бы интересно посмотреть новый Московский университет. "Ах, это, кажется, самое большое здание в мире?" – в интонации г-на ректора слышится явная ирония.

Мы проходим в другой двор, где расположен ботанический сад. Нас встречает профессор ботаники, очень приветливый, простой и обаятельный человек. В саду много цветов, но деревья, как мне показалось, самые обычные для Индии. Я говорю, что даже между такими далекими друг от друга странами, как Индия и Советский Союз, все же больше сходства, чем разницы. Вот, например, эти цветы. У нас их называют львиный зев, а это – георгины, вот астры, а вот на ветках – наши воробьи. Профессор ботаники смеется. "Да, но у нас это – зимние цветы. Летом у нас цветут совсем другие". Был ли здесь кто-нибудь из советских ученых? Ректор колледжа не помнит, профессор ботаники дает точный ответ: "Нет, никто не был".

Я спрашиваю, сколько стоит обучение в колледже. На этот вопрос ответа не последовало. Изучают ли студенты европейскую классическую литературу ?"Да, на филологическом факультете изучают английскую литературу". Имеют ли студенты колледжа возможность знакомиться с советской литературой? Лицо ректора становится каменным. Он вообще ничего не знает о советской литературе. Мы откланиваемся, желаем колледжу процветания и отправляемся в клуб искусств.

Встреча с ИПТА происходила, как и раньше, в атмосфере самых теплых, дружеских отношений с индийскими

товарищами по искусству. Театр "Джанта", где состоялась встреча, – профессиональный театр, принадлежащий другой демократической театральной организации. Она также присутствовала здесь вместе с ИПТА. Помещение театра, по-видимому, бывший склад, переделанный в кино, где, вероятно, уже потом была построена маленькая примитивная сцена. Сейчас половину зала занимает избранная публика – врачи, адвокаты, поэты, композиторы, учителя. Это все члены ИПТА и группы "Джанта". Среди них – трое известных драматургов.

На сцене появляется неизменная фисгармония, и в нашу честь исполняется народная песня Ориссы. К нам обращается президент местного отделения ИПТА, г-н Ашок Рао. Он говорит о том, что после получения Индией независимости индийское искусство вместе со всей страной вступило в период бурного развития. "Может быть, у нас не все еще благополучно, -говорит Ашок Рао, – но мы работаем, и у нас есть определенная цель. Дружба между Индией и СССР развивается, и мы верим, что получим помощь в области искусства. Мы ждем ее от нашего благородного брата, от прекрасной страны, начавшей эру спутника". Потом выступает с приветствием директор театра "Джанта", после чего нас знакомят с каждым из присутствующих в отдельности и исполняют еще несколько песен.

Из театра мы идем в колледж искусств. Он находится под эгидой Всеиндийской академии танца, музыки и драмы в Дели. Профессора и учащиеся школы знакомят нас со своим искусством. Опять барабаны и мелодичное, монотонное, как бы равнодушное пение. Вот дуэт влюбленных: он обещает ей золотые горы; она полна сомнений. Но он уверен, что его большое чувство все равно тронет ее. А она неожиданно спрашивает: "Ты скажи лучше откровенно, сколько раз ты уже обманул меня".

Мы сидим на стульях, остальные на полу. У стены, тоже на полу, – две дамы в сари и золотых очках (очки здесь почти обязательны) и с золотыми украшениями в ноздрях. Они обращаются к нам в перерыве между номерами: они надеются, что мы успели по достоинству оценить старинную архитектуру Бхубанесвара. Мы отвечаем, что город произвел на нас очень большое впечатление. Выясняется, что они приехали сюда специально, чтобы встретиться с советской делегацией.

Слева направо: М. Зимин, Б. Бабочкин, А. Ходжаев. Бомбей

1954

Б. Бабочкин с индийскими артистами. 1954

Б. Бабочкин с участниками спектакля 'Май фэр леди' 1960

Артисты Малого театра на аэродроме. Париж. 1962

Но уже начался следующий номер – песня, прославляющая бога Джаганагх. "Я смотрю на твое лицо, бог, и забываю свои печали" – вот ее содержание. Победоносно посматривает на окружающих автор этих слов, находящийся здесь же. Это немолодой человек, который непрерывно что-то жует. Его представляют нам как самого знаменитого лирика Ориссы. Впрочем, в Индии вообще очень много знаменитых, замечательных, выдающихся, первых и даже великих. Я думаю, что эти эпитеты говорят и о заслугах артистов, и о склонности к восточному красноречию, и об особой вежливости, свойственной народу Индии.

Из колледжа искусств мы едем во второй колледж, но по дороге заезжаем в магазин – выставку кустарных изделий, оттуда в магазин – выставку филигранных работ по серебру. Это действительно нечто изумительное. Работа такая тонкая, что структуру какой-нибудь броши или браслета можно сравнить со структурой снежинки. Я не понимаю, как, какими инструментами сделаны эти тончайшие шедевры народного творчества. Чтобы не обидеть хозяев, мы покупаем какие-то

пустяки. В книге отзывов магазина мы не пожалели слов восторга перед замечательными изделиями мастеров Каттака.

В музыкальном колледже снова приветственные речи, гирлянды цветов, запах сандалового дерева и благовонных свечей, опять стучат барабаны и звенят бубенцы на ногах танцовщиц, опять "самый знаменитый" дирижер Ориссы играет свои произведения на скрипке, держа ее пяткой правой ноги за гриф, а нам от усталости, духоты, тесноты все это кажется каким-то сном.

Наконец мы выходим на душную улицу, но еще заезжаем в драматический театр, смотрим одну картину драмы, в которой не успеваем разобраться, опять обмениваемся приветствиями с артистами, выражаем свое самое искреннее сожаление по поводу того, что не смогли посмотреть их спектакль от начала до конца, и только поздно ночью возвращаемся в Бхубанесвар. По дороге обсуждаем трудный вопрос: встать ли нам в три часа утра или в пять, ведь завтра перед вылетом в Калькутту нам еще предстоит длинное путешествие к знаменитому храму Солнца. В храме Солнца нужно встречать восход. Говорят, что это необычайно красивое зрелище, в некоторые праздничные дни туда собирается больше ста тысяч паломников, чтобы увидеть эту чудесную картину. Однако мы все-таки проспали.

...Два с половиной часа живописной дороги через бамбуковые заросли, через множество очень красивых деревень, где стены глиняных домов разрисованы тонким орнаментом, нанесенным, очевидно, по трафарету мелом. Кокосовые пальмы, пруды, заросшие лотосами, почти голые люди с раскрашенными лицами, женщины с вычурными украшениями в ноздрях, голые ребятишки с ожерельями пониже пояса, красная почва, красная пыль над дорогой – все необычно, красиво вокруг.

И вот наконец это чудо из чудес – Черная пагода, или храм Солнца. На дне громадного, вырытого в земле глубиной в три метра котлована – пирамидообразное сооружение высотой в семиэтажный дом. Двадцать четыре каменных колеса на фундаменте здания делают его похожим на гигантскую колесницу. Каждое колесо, как и все здание, сверху донизу в скульптурах, сейчас уже полуразрушенных. Но многие из них сохранились, как сохранился иногда и слой краски. Раньше все это было раскрашено. Есть скульптуры небольшие, есть

выше человеческого роста. А содержание скульптур не поддается описанию. Этот храм посвящен земным радостям, и самая безудержная фантазия меркнет перед этим

исступленным гимном плотской любви и наслаждению.

Мне кажется, что ни в одной религии нет ничего подобного, и странно, что эти настроения уживаются рядом с самым суровым аскетизмом, которым отличается индуизм. Наш проводник – директор Орисского археологического музея дает по этому поводу весьма туманные объяснения. Он утверждает, что здесь не было храмовой проституции, и в то же время говорит, что скульптурные изображения – это, в сущности, практическое руководство в любви.

Он обращает наше внимание на то, что самые нижние скульптуры, те, которые могут рассмотреть дети, совсем приличны: это изображения зверей, птиц. Выше идут

скульптуры уже совсем другого характера, дети их не видят из-за своего маленького роста. Но дело в том, что среди экскурсантов есть семьи, которые гуляют по храму с детьми-школьниками. Они-то все видят, и не только внизу. Интересно, что говорят матери своим любознательным детям по этому поводу. Но если отбросить эротический характер скульптур (кстати говоря, внутри храма их нет), то здание Черной пагоды нужно признать удивительным, грандиозным. Можно себе представить, какое все это производило впечатление семьсот лет назад, когда был построен храм.

На обратном пути мы снимаем чудесные деревни, превосходные пейзажи и ведем разговоры с нашим симпатичным собеседником – директором музея. Он жалуется на свою судьбу, на свою жизнь. Он мечтает написать книгу по археологии, но для этого нет никаких возможностей, у него нет даже необходимого для этой цели фотоаппарата. "Бедность нас заела", – говорит он.

Мы долго сидим на пустынном аэродроме, где свистит степной ветер. Перед закатом солнца прилетела старая "Дакота", которая странно выглядела на фоне унылого первобытного пейзажа. Вечером она поднялась в воздух, и под нами вновь заблестел Бенгальский залив. Мы приближались к последнему пункту нашего путешествия – к загадочной для нас Калькутте.

Калькутта

С воздуха Калькутта производит очень внушительное впечатление. Громадный город, освещенный вечерними огнями, эффектен. Но вот мы въезжаем на узкие улицы Калькутты, и это впечатление блекнет. Бедность, дошедшая до грани нищеты, бросается в глаза с первых же кварталов, по которым мы едем с аэродрома в центр города. И когда маленькие азиатские постройки ближе к центру сменяются громадными домами европейского типа, – ощущение бедности только усиливается.

Город наполнен угарным дымом, трудно дышать, трудно смотреть – дым ест глаза. На тротуарах, в подворотнях домов горят маленькие костры, под жестяными таганами тлеют угли, отравляя вокруг воздух, уже и без того отравленный. Бездомные готовят свою скудную пищу здесь же, на улице. В Калькутте их больше миллиона на пять миллионов населения. А сколько в Калькутте безработных, – этого, я думаю, никто не знает. Беженцы, бездомные и безработные – вот что определяет лицо Калькутты. И хотя есть в ней и роскошные магазины, и громадные дома, и кварталы богатых особняков, и целые "комбинаты" разнузданного веселья, – нищета, бедность и грязь – вот ужасающие особенности этого города-спрута, города-ада. Самое гнетущее, самое тяжелое, самое печальное впечатление в моей жизни – это впечатление от Калькутты.

Кажется, что все вековое горе ограбленного, обиженного, униженного народа воплотилось здесь. Мы, советские люди, ненавидим колониализм, мы полны сочувствия к странам, освобождающимся от колониального гнета, мы воспринимаем несправедливость колониализма как аксиому. Но только тот, кто видел Калькутту, в полной мере поймет ужас колониализма. Калькутта полна памятников, оставленных здесь англичанами. Лучшее здание города "Викториа мемориал" – музей-памятник королеве Виктории. Но эти памятники – пустяки по сравнению с тем памятником колониализму, который представляет собой весь кошмарный облик современной Калькутты с ее бедностью, нищенством, проституцией, с ее беженцами и бездомными, с ее безработицей, кабацкой роскошью и антисанитарией.

Импозантный фасад Калькуттского гранд отеля был нам знаком уже давно по многочисленным рекламным фотографиям туристских компаний Индии. Вблизи он оказался не таким уж роскошным. Мы долго заполняли анкеты в вестибюле гостиницы и расписывались в разных гроссбухах. Потом шли по каким-то закоулкам, маленькими дворами, под пальмами, около пивных баров, под оглушительный грохот джазов, пока не нашли свой подъезд и не поднялись на грязном лифте на шестой этаж одного из корпусов отеля. Да, этот номер, как говорят, видал виды... Сам воздух комнаты, выходящей на крышу, казалось, наполнен миазмами столетней грязи и беспутства. После идеальной чистоты государственных отелей Индии в комнате Калькуттского гранд отеля, принадлежащего английской компании, мы почувствовали себя потрясенными. Но делать было нечего, в чужой монастырь со своим уставом не лезут. Единственное, чего мы все-таки добились – нам сменили грязное постельное белье. И его сменили на такое же грязное, но выглаженное.

Ночью мы с теплым чувством вспоминали и бомбейских петухов, и мадрасских комаров. Потому что перед ночными шумами Калькуттского гранд отеля меркнет все. Три джаза в разных ресторанах транслировались по радио и гремели до трех часов ночи. Они прерывались только хором "прекрасных герлс", и трудно сказать, что было хуже. Это была поистине тревожная ночь. От шума, духоты и вони наших комнат мы решили спастись на улице. Но это была ошибка: на улице всего этого было еще больше.

На тротуарах около каждого дома валялись бездомные. Нищие здесь "работают" ночью, буквально не давая прохода. Это наглые профессионалы, от которых нельзя отделаться небольшой подачкой, – наоборот, она их вдохновляет на еще более энергичные действия. Всю ночь торгуют маленькие ларьки сигаретами и мелкими аптекарскими товарами. Это, пожалуй, даже неудивительно в условиях уличной жизни Калькутты. А вот то, что почти всю ночь открыты книжные лавочки, где наряду со всякой дребеденью есть много хороших книг, – это удивительно. Может быть, владелец такой лавки тоже бездомный и ему все равно некуда идти?

На каждом шагу к прохожим пристают отвратительные молодые люди – комиссионеры, предлагающие ночные развлечения всех наций и континентов. С большой грустью глядели мы на индийскую девушку с сигаретой в зубах, с подчеркнуто расхлябанной походкой и американской жаргонной руганью на устах. У подъезда дома остановилось такси, и из него вывалился какой-то "бледнолицый брат наш", на рубашке которого фосфорически светились нарисованные обнаженные красавицы. Горланя песню, он ввалился в дверь. Дети, почти голые, несчастные, бродят по тротуарам до поздней ночи и тоже что-то предлагают, куда-то зовут. Дантов ад! Мы вернулись в отель и заснули тяжелым сном под визг "прекрасных герлс", продолжавших свое выступление на открытой эстраде во дворе отеля.

Следующий день был посвящен осмотру города, и этот осмотр только подтвердил первое гнетущее впечатление. Правда, днем город не развлекается, а торгует, но и в этой тотальной торговле есть что-то несерьезное, пустое, обманчивое. Большинству этих людей, зазывающих нас в магазины, в лавки, расхваливающих свои товары, торговать нечем. Это все – комиссионеры, "люди воздуха", зарабатывающие свой "бакшиш". Мы зашли в здание большого не то крытого рынка, не то пассажа в центре города. Это какой-то лабиринт мелких лавок, из которого трудно выбраться. Боже, какой крик там поднялся! Нас хватали за руки, преграждали дорогу, чуть не насильно заставляя зайти в какую-нибудь лавку, которая совсем нам не нужна. Зазывали, ругались между собой, но когда мы, избежав опасности, проходили мимо, ругали, кажется, и нас вдогонку. Хотелось перекреститься и прошептать: "Чур меня!".

Мы с трудом вырвались на улицу, залитую жарким и тусклым от смрада солнцем, стали в тень и огляделись. Вавилонское столпотворение! И над всем этим на террасах громадных зданий, как флаги расцвечивания на океанском корабле, треплется на ветру разноцветное белье, вывешенное для просушки.

Мы осматривали гигантский порт Калькутты, расположенный в устье Ганга. Огромные пароходы, могучий мост, который у противоположного берега теряется в мутном пыльном тумане. Вдоль берега целые флотилии барок. В них постоянно живут люди, и здесь, в Калькутте, это не вызывает сожаления: все же у этих людей есть какое-то подобие дома... Жарко и смрадно. Ослепительно белое здание "Викториа мемориал" царит над всей окрестностью. Есть в Калькутте громадные парки с чудесными газонами, и не такие пыльные, как весь город. Но там почему-то никто не гуляет. В деловом городе вся жизнь концентрируется вокруг торговых улиц и базаров. Большая площадь одного из парков огорожена забором – там загон для коров, которые становятся бедствием города. Их некуда девать, и они плодятся без зазрения совести. Странный город!

Вечером мы поехали в театр "Бишварупа", старый профессиональный драматический театр Бенгалии, насчитывающий уже восемьдесят лет существования. Мы долго ехали по путаным улицам, пробиваясь через толпу рикш, повозок, людей, коров, сворачивали с одной узкой улицы в другую, еще более узкую, иногда стояли вместе со всем потоком, потому что впереди деликатно прогоняли разлегшуюся посреди улицы корову. Наконец мы доехали до театра, похожего на бетонный сарай. Там вместо фойе оказался дворик с цветами, а перед входом стоял небольшой памятник, как на могиле.

Прежде всего нас познакомили с хозяином театра. Для этого пришлось подняться на крышу, где в небольшой каменной будке с надписью: "Дирекция", сидел толстый молодой

индиец, одетый по-европейски. Он весьма равнодушно позволили нам осмотреть сцену. На этом наше знакомство кончилось.

Но наши коллеги – бенгальские артисты оказались хорошими товарищами. Они, очевидно, были взволнованы нашим визитом и проявили большое радушие. За кулисами бенгальского театра нам было все знакомо. Все в общем такое же, как у нас. И актеры такие же. Очевидно, наша профессия кладет свой отпечаток на человека, независимо от его национальности. Пожилые тихие актеры были приветливы и вежливы по-особенному, как могут быть любезны, добродушны и вежливы только старые актеры. Они тихо говорили нам, что будут очень счастливы играть сегодня, зная, что их смотрят представители великого искусства Советской страны. А молодые старались показать свою независимость и незаинтересованность в нашей оценке их игры.

За кулисами все ходили без грима, в тех костюмах, которые обычны для индийцев среднего класса, скорее бедных, чем зажиточных. Никто не гримировался. Мы подумали, что еще рано. Нам показали сцену, довольно примитивную, низкую, но необычно глубокую, с нашей точки зрения. На ней уже стояла декорация, изображавшая улицу. Печать провинциализма лежала на всем. Это напоминало театр в небольшом губернском городе до революции. Правда, на сцене калькуттского театра был оборудован вращающийся круг. Это, очевидно, было гордостью театра, на него обращали наше внимание несколько раз.

Приближалось начало спектакля. Мы еще раз посмотрели на фотографии артистов в коридоре и вошли в зал. Театр -большой, около тысячи мест, с одним балконом. На потолке вместо люстр большие железные вентиляторы. Нас посадили в первый ряд и принесли крепкого чаю с молоком. Зал постепенно наполнялся. Сегодня шла современная пьеса бенгальского драматурга Б. Бхотточардже "Голод", шла в стовосьмидесятый раз. Кроме этой пьесы, театр пока ничего не играет, так как спектакль делает хорошие сборы.

Признаюсь, что я не ждал от этого спектакля ничего особенно интересного. Может быть, потому, что Калькутта так разочаровала нас вообще. Занавес открылся, мы увидели примитивную декорацию, примитивное освещение. Первые реплики актеров, появившихся без гримов, понравились -показались очень естественными. Мы стали присматриваться к происходившему на сцене и все с большим интересом прислушиваться к переводу пьесы. А еще через четверть часа мы уже были в плену замечательной пьесы и изумительно талантливой игры бенгальских артистов. Началось то чудо, которое и есть настоящий театр, настоящее большое искусство! Но оно может возникнуть только на основе сильного драматургического произведения, и пьеса бенгальского драматурга Бхотточардже дает эту основу.

Образы пьесы правдивы, реальны, сложны, действие развивается по законам жизни, а не по театральной схеме, идейное содержание пьесы гуманно и благородно. Она ставит острые, важные вопросы современной жизни Индии, она задевает зрителей за живое, заставляет задуматься над многим, и в этом секрет ее успеха. В пьесе показана грустная история трех молодых индийских инженеров-неудачников. Много времени бродят они по улицам Калькутты в поисках работы и уже стали похожи на нищих, полуголодное состояние стало для них естественным. Все трое снимают комнату в семье небогатого домовладельца за пятнадцать рупий в месяц, но они уже давно перестали быть аккуратными плательщиками и превратились в безнадежных должников. Внучка домовладельца Маноби любит одного из неудачников, Рома, и ночью приносит ему лепешки, зная, что инженеры страдают от голода.

Проходят месяцы. Однажды голодные неудачники приходят в чужой дом на свадьбу с одной лишь целью – наесться. Их разоблачают как мошенников, и слуги хозяина, жестоко избив их, выбрасывают на улицу. Тогда жених Маноби – Рома оставляет друзей и невесту и уходит искать счастье в одиночку. Счастье улыбнулось ему – он становится главным инженером шахты. Хозяин шахты уже подумывает о том, чтобы женить его на своей дочери. Но накануне помолвки Рома узнает о страшной судьбе Маноби и своих друзей: домовладелец умер, семья разорена, Маноби стала донором -это единственный способ заработать деньги. Она отдает свою кровь несколько раз в месяц под разными фамилиями -это практикуется среди безработных Калькутты. Друзья-неудачники стали грузчиками, но одному из них раздробило на работе руку. Рома отказывается от своего благополучия, он спешит к Маноби и к друзьям. Однако он возвращается слишком поздно – его невеста умирает от истощения.

В этой простой и печальной истории автор нашел предельно правдивые интонации, сумел глубоко заглянуть в психологию персонажей и, с моей точки зрения, выразить главное, что составляет "жизнь человеческого духа" в современной Индии. Актеры, чутко уловившие авторский замысел, обогатили его своим прекрасным реалистическим мастерством и создали замечательный по глубине спектакль. Самое ценное в спектакле то, что в нем актеры начисто отказались от сентиментальности, от стремления вызвать жалость публики. Несмотря на грустный сюжет, мы видим людей твердых, верящих в будущее. Весь спектакль пронизан удивительным чувством юмора и оптимизма. Посмотрев его, я понял, почему индийские актеры так живо интересуются системой Станиславского. Их стихия – реализм, жизненная правда, и в этом смысле игра актеров театра "Бишварупа" безукоризненна, ей можем позавидовать даже мы, признанные поборники реализма и правды.

Мне трудно было бы перечислить всех замечательных исполнителей, да я и не пишу рецензию. Но после этого спектакля мое чувство глубокого уважения к индийским актерам выросло еще больше. Среди них есть великолепные художники, и весь коллектив театра "Бишварупа", несомненно, очень ценный художественный организм. К сожалению, внешнее оформление спектакля отстает от уровня актерского мастерства, иначе этот спектакль нужно было бы назвать выдающимся явлением театрального искусства. Мы были взволнованы и очарованы бенгальскими артистами, и наше волнение, наша благодарность глубоко растрогали их. Во время встречи после спектакля у некоторых наших друзей я заметил слезы на глазах. Мы снимались вместе с бенгальской труппой на их сцене, в декорациях "Голода", и эта фотография – один из лучших сувениров нашей поездки.

Нам показали макет самого древнего в Индии санскритского театра, существовавшего более тысячи лет назад. Удивительно, что зал и сцена театра очень похожи на современное театральное здание, а места для зрителей, пожалуй, даже более удобны, чем в современном театре. Между прочим, самое древнее руководство и теория актерской игры – "Трактат Бхараты по искусству актера" ("Бхаратия натьяшастра ), приписываемый полулегендарному танцору Бхарате, относится к IV веку до нашей эры и написан на санскрите в Индии.