Текст книги "В театре и кино"

Автор книги: Борис Бабочкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

Самый крупный "кит" парижской театральной критики Жан Жак Готье посвящает спектаклю серьезный и по-своему аргументированный, но парадоксальный разбор в "Фигаро":

"...Здесь все, что составляет гений расы. Работа, которую показывает труппа Малого театра, обладает самым высоким качеством, таким качеством, что за него можно даже критиковать... Невозможно вложить больше забот и труда в воплощение произведения... Внешне – впечатление абсолютной красоты. Краски, нюансы освещения, живописные и конструктивные декорации, доведенные до совершенства, -во всем этом нет ни одной ошибки...". Готье перечисляет всех исполнителей, говоря, что они "прекрасно ведут свои роли", особо отмечая И. В. Ильинского и восхищаясь В. Д. Дорониным, его Никиту он называет "гигантом, колоссом с грубыми впечатлениями, с истинной силой натуры".

Ги Леклерк в "Юманите" пишет, что "Малый театр во "Власти тьмы" применил средства, которые кажутся исключительными, что исполнение, декорации и мизансцены равно впечатляющи... что русские персонажи, воплощенные русскими актерами, говорящими восхитительным языком Толстого, придают спектаклю особый вес... Они не нуждаются в том, чтобы делать из себя русских и играть в приблизительных декорациях. Все – подлинное, я уверен, вплоть до пуговицы на рубашке, до запора на двери: костюмы, вещи, освещение, шумы... Достоинства этого удивительного инструмента, который называется "Малый театр", обязывают к уважению, и каждый с большим любопытством и интересом ждет сегодняшнего вечера, когда в современном произведении [речь идет о "Коллегах"] возникнет новый аспект его работы и его таланта...".

И на фоне этого единодушия несколько странно звучит рецензия Поля Мореля, постоянного критика газеты "Либерасьон". Поль Морель очень своеобразно понял пьесу. Понимание это, с нашей точки зрения, глубоко ошибочно, но, судя по разговорам в зрительном зале, в известной степени отражает мнение некоторой части парижской публики о великом произведении русской классики. Отдавая должное (с некоторыми оговорками – о них я расскажу ниже) искусству Малого театра, Поль Морель подробно разбирает пьесу. Кстати, он единственный видит не только ее чисто русское локальное содержание: "Что касается пьесы Толстого, то это крестьянская драма во всей ее черноте. В этом смысле, если судить поверхностно, ее можно считать устаревшей. Но, в противоположность "Нашему Милану" итальянского автора Бертолацци, также написанному в конце прошлого века и только что показанному нам "Пикколо-театро", здесь [во "Власти тьмы"] все правдиво, психологически объяснимо и могло бы во многих своих деталях произойти и в наши дни, в других стенах... Совсем не редкость – я это повторяю – найти в современных газетах различные факты такой же напряженности".

Поль Морель очень высоко оценивает работу Малого театра, воплотившего пьесу "с солидным реализмом и силой без преувеличений, без единой фальшивой ноты". Но разбирая пьесу, детально пересказывая ее сюжет, он делает неожиданный вывод, что ее идейное содержание сводится только к одному: не доверяйте женщинам. "Все, что есть интересного и довольно неожиданного в пьесе, – это если не ее антифеминизм, то по меньшей мере род судебного процесса, который Толстой возбуждает против женщин. Драма этого парня [Никиты] – в желании... быть единственным настоящим мужчиной на десять лье вокруг, жить только для женщин, в окружении женщин, слишком большого количества женщин... Плохие в пьесе – только женщины, они ищут войны. Мужчины же миролюбивы, кротки, честны. Они ищут правды".

Приводя дальше большую реплику Митрича, полную осуждения бабам, критик замечает: "Эта резкость со стороны кроткого патриарха вегетарианства [имеется в виду Толстой] несколько удивляет. Возможно, у него самого были некоторые основания для жалоб. К счастью для наших дней, ситуация в этом плане изменилась к лучшему. Женщины многое поняли. Некоторые – в кабаке, громадное большинство – на работе, другие – в тюрьме или на войне. Упрек Толстого в том, что они "самое глупое и плохое сословие" больше не действителен. Во всяком случае не будем чересчур осторожными, но совет старого мудреца заслуживает того, чтобы быть всегда слышным: "Ребята, не слишком доверяйте женщинам!".

И эта рецензия – не пародия, не шутка, она напечатана в серьезной прогрессивной газете. Как ее объяснить? Я уже говорил, что, по моему мнению, истинное содержание "Власти тьмы", ее нравственная направленность остались непонятными многим. Для многих эта пьеса наполнена только адюльтерами, отравлениями и детоубийством, а не тем высоконравственным содержанием, которое отличает все творчество Льва Толстого. Непонимание этой стороны пьесы у того же Поля Мореля доходит до такого "своеобразного" вывода, что покаяние Никиты, который "вовсе не плохой парень, происходит неожиданно для него самого, во время приступа мазохистских угрызений совести в духе Достоевского". Дальше, как говорят, идти некуда.

Я не собираюсь в этой статье полемизировать с парижскими критиками и только, к своему великому сожалению, прихожу еще раз к обидному выводу: как мало еще знают за рубежом нас, нашу жизнь, нашу литературу, и современную и прошлую. Мы не привыкли отмахиваться от критики даже наших идеологических недругов, особенно если в этой критике можно найти справедливость, здравый смысл и знание дела. Если с ней и не во всем соглашаешься, то кое над чем стоит задуматься. В критических замечаниях по адресу нашей "Власти тьмы" доминировал упрек в излишней традиционности и даже "оперности" спектакля.

"Уже вечера Московского Художественного театра в 1958 году, а потом Ленинградского театра имени Пушкина совсем недавно, – пишет Ги Леклерк в "Юманите", – произвели на меня впечатление довольно любопытной двойственности в советских спектаклях: двойственности скрупулезного

реализма и "лирической" драматизации, которая наводит на мысль об "оперном" стиле (как в спектакле "Оптимистическая трагедия" в Театре имени Пушкина)".

Жан Жак Готье в "Фигаро" идет в этом направлении дальше. После восторженного признания великолепных качеств постановки "Власти тьмы", он пишет:

"Но первый упрек, который можно адресовать ансамблю спектакля в смысле его техники, излишняя традиционность. Никаких попыток обновления, никакой оригинальности. Никаких поисков. Это могло быть сделано и в 1908 году. Это "безупречно", но здесь нет ничего неожиданного, редкостного.

Второй упрек более серьезен. У меня было впечатление, что я слушаю оперу. Почти праздничный спектакль в царский день. Все так величаво, так благородно, так пышно, что эмоции тонут в помпезности и масштабах... Чтобы спектакль вызывал чувство отвращения к происходящему, к примитивизму характеров, к элементарности инстинктов и рефлексов, может быть, выгоднее было бы применять менее роскошное освещение, более простое построение кадра, и тогда мы задыхались бы от откровенного ужаса драмы. Здесь же, наоборот, я вижу вкус, хороший вкус, много, слишком много вкуса; меня убаюкивает увертюра, возносящая в поток музыки. Истинная поэзия составляется не из таких богатых гармоний...

То, что происходит в драме, отвратительно, а спектакль так отполирован, что в нем забываешь о звучании страшных вещей".

Я могу добавить уже со своей стороны, что в известной степени эти же самые упреки звучали в адрес постановщика спектакля еще пять лет назад, когда Художественный совет Малого театра принимал и обсуждал спектакль.

Но, вне зависимости от критических замечаний прессы в адрес спектакля "Власть тьмы", он имел в Париже большой и заслуженный успех, и явно несправедливой, злобной была рецензия, которую поместил французский официоз "Ле монд". Сравнивая "Власть тьмы" Малого театра с "Нашим Миланом" итальянцев, Б. Пуарэ-Дельпешномэи пишет:

"В то время как в "Пикколо" Джорджо Стрелер обновляет поэзию и критическую силу старого реалистического фельетона. Московский Малый театр ревниво сохранил в темной глубине драмы Толстого ее натуралистическую фактуру, ее высокопарное начало; все – как во времена Щепкина... и Антуана [?!]. Отсюда идет роскошь старомодной гравюры, напечатанной на глянцевой бумаге календаря. Что-то вроде "Ангела" Милле в цветном кино. Что касается актерской игры, то она также показатель всего наиболее грубого, искусственного, напоминающего немой кинематограф с его многословной банальностью..."

Не замечая противоречия, критик из "Ле монд" буквально на следующей же строчке очень хвалит актеров, особенно Доронина, Ильинского и Блохину, но резюмирует опять "за упокой", утверждая, что "Власть тьмы" – богатое свидетельство наивности и натурализма, которые вменяются в обязанность и успешно увековечиваются в России".

Несмотря на эту неквалифицированную ругань (автор называет пьесу Толстого мелодрамой и считает, что Щепкин и Антуан жили в одно время), мы все-таки можем надеяться, что "Власть тьмы" надолго запомнится парижанам и что замечательные актеры Малого театра подняли высокий престиж советского искусства на новую ступень.

Что касается "Коллег" Аксенова и Стабового, то здесь дело обстояло проще. Оказалось, что спектакль почти понятен французам, даже если бы шел без перевода. Мне говорили многие, что "Коллеги" явились для них полной и притом приятной неожиданностью. (Кстати, это же пришлось мне потом слышать и в Праге, и в Братиславе.)

Французский врач, который предупредил меня, что вообще не любит театра, подошел ко мне после спектакля и выражал свои восторги уже с полной непосредственностью: он пытался доказать мне, что все это очень похоже и на Францию. Те же проблемы. Та же молодежь. Та же дружба. А сцена в сельской больнице "вполне могла бы произойти во французской деревне".

Эльза Триоле, Луи Арагон, Жорж Сориа провожали меня по улице от выхода из зрительного зала до артистического входа за кулисы и все жали мне руки, и лица у всех были растроганные и довольные. После спектакля в артистических уборных – целая толпа, нельзя протолкнуться; рукопожатия, благодарности на русском и французском языках, цветы, дружеские объятия.

Но всеобщим вниманием сразу завладел старик-эмигрант, который обратился к нам с целой речью, спичем или даже докладом. Этот худой человек в старомодном костюме, который с годами стал ему страшно велик, с каким-то удивительным достоинством в голосе, с интонациями старого профессора стал говорить о том, что он, вероятно, самый давний поклонник Малого театра из тех, кто еще живет на земле; он хорошо помнит и Ермолову, и Федотову, и Яблочкину, и так далее.

Он очень рад, просто счастлив увидеть, что культура Малого театра, с одной стороны, полностью сохранилась, а с другой, -приобрела новые и очень ему приятные черты сдержанности, целомудрия в проявлении чувств. Он также рад, что судя по пьесе лучшие черты русского демократического студенчества сохранились полностью, и побывав на "Коллегах", он как бы побывал на родине, узнал ее и обнял. Речь была произнесена тоже сдержанно, несколько важно, но видно было, что эта сдержанность старику дорого стоит.

"Французы считают, – продолжал он, – что мир обязан своей культурой Франции. Это заблуждение и самомнение. Культурой мир обязан России. Ваш спектакль еще одно этому доказательство. Я – эмигрант. Эмиграция исчезает просто физически, по возрасту. А культура русская живет и будет жить всегда, и за эту культуру большое вам русское спасибо".

Старик был и жалок, и трогателен, и важен одновременно. Во всяком случае мы увидели искреннего человека, который нашел нужные и, вероятно, для него очень важные, а для нас очень приятные слова. Кто он, никто из присутствовавших не знал. Ему ничего от нас не нужно было. Я думаю, что мы все запомним этого старого русского интеллигента, который не назвал себя, не навязывался к нам в друзья, он произнес свою речь и торжественно и одиноко ушел из театра...

21 июня, когда "Коллеги" шли в последний раз, они сделали самый большой сбор за все время гастролей. Кстати, о сборах. Аншлаги в Театре наций практически невозможны. Этот театр не преследует никаких коммерческих целей, и на каждый спектакль приходит большое количество публики, приглашенной бесплатно. Театр может быть полон, как, например, было на премьере, а сбор будет совсем маленький, -в продажу пошли только места, оставшиеся после того, как разосланы были все приглашения. Успех "Коллег" в Париже был таким, что, я думаю, мы могли бы их играть ежедневно в течение нескольких месяцев. В оценке спектакля пресса была еще более единодушна.

"Новое советское поколение" – так назвал свою статью в "Юманите" Ги Леклерк. Он пишет:

"Пьеса Аксенова и Стабового – неоценимый документ о сегодняшнем дне Советского Союза. Прежде всего документ театральный. Что спектакль больше похож на отрывки романа, чем на пьесу в собственном смысле слова, что диалог, пожалуй, слишком распространен, что некоторые ситуации кажутся слишком условными, что некоторые события только намечены – все это очевидно. Но – и именно здесь вторгается документ – в "Коллегах" есть прежде всего очень интересные

поиски, которые свидетельствуют о желании освободиться от сценического конформизма, найти новые средства сценической выразительности: простой, яркий,

освобожденный от всяких шаблонов язык; мизансцены (Бориса Бабочкина) свежие, в них остроумно использована вертящаяся сценическая площадка и проекционные декорации; исполнение – еще более юное, свежее, живое, динамичное -вызывает симпатию.

Но самое важное, что это – документ о современном этапе жизни советского общества... Двойное столкновение – идей с реальностью каждого дня, стариков с молодежью – сообщает произведению, может быть, слишком многословному, но такому правдивому, такому смелому, особый интерес и обаяние. Несмотря на свои несовершенства, оно дает нам возможность предчувствовать, что должен быть, что уже есть советский гуманизм; он раскрывается в новой манере касаться новых проблем в безбоязненном показе отрицательных сторон вещей, в отсутствии малейшей погрешности против истины..."

Успех и интерес к "Коллегам" полностью признает и "Комба". Критик Марсель Гарпон пишет:

"После "Власти тьмы" артисты Московского Малого театра в "Коллегах" В. Аксенова и Ю. Стабового показали новый образец своего репертуара и новые грани своего таланта. "Коллеги", или, как говорят у нас, "Копэн" [кореши], выносятся на сцену течением ловкой, быстрой, проворной смены коротких картин. Советская "новая волна" – это, так сказать, парнишки, которые, как и все молодые люди мира, мира, их создающего, допытываются до смысла существования, стараясь решать проблемы соответственно своему темпераменту, у одних – скептическому, у других -верующему; одни склонны к нерешительности, другие бросаются сломя голову в действительность.

И одни, и другие, естественно, сильно заинтересованы женщинами и любовью. Случайные встречи направляют их жизнь, личную и профессиональную. И они начинают постижение жизни, так же как это делали в свое время их отцы, через противоположность, которая всегда существует между поколениями, через вечный спор старых и молодых.

Все это полно верных наблюдений, забавных замечаний, все это мило и трогательно даже в комедийных моментах... Очень симпатичны также актеры, которые играют этих молодых людей, и молодых девушек, и молодых женщин с естественным очарованием.

Но мы знаем, что эта естественность, эта непосредственность – результат работы. И мы восхищаемся результатом этого соединения талантов и техники".

Анатолий Торопов – исполнитель роли Карпова – узнал из этой рецензии, что его шансы певца в Париже не меньше, чем у Ива Монтана: "И когда актер поет, голос так красив и столько искусства в его манере исполнения, что хочется его слушать и дальше".

Клод Беньер в "Фигаро" высказывает самое положительное мнение о спектакле:

"В тексте, игре, мизансценах, драме, юморе, во всем духе этой вещи столько простоты, что она могла бы показаться несколько монотонной, если бы не была выражена с таким чувством нюансов, изяществом, подвижностью и, наконец, мелодраматичностью, которые никогда не ослабевают... Это грань жизни трех студентов-медиков, которые друг друга знают и узнают снова, теряют друг друга из вида... вновь находят и, наконец, спасают друг друга. Они – так называемая "новая волна" коммунистического режима; они уважают храбрость пионеров [старых революционеров], но любят и удовольствия, мечтают о коньяке, американских сигаретах, иностранной валюте; они цитируют Шекспира и Сирано де Бержерака. Они очаровательны изобретательностью и доброй волей... И мы видим их спокойно выполняющими свое обычное дело, возмущающимися несправедливостями, радующимися каждому проявлению всеобщего братства.

Вращающаяся площадка, удачно освещенная прожекторами, обозначает различные места действия. Подаются только необходимые аксессуары: стол, стул, буфет, книги...

Кинематографический проектор обозначает место действия. Это одновременно лаконично и эффектно.

Образы трех героев и их партнеров развиваются, порой они кажутся ошеломленными в этом маленьком мире. Они улыбаются публике, радуются и вздыхают, находя тон, общий для всех коллег всего мира".

Вывод, сделанный критиком "Фигаро" из всего им сказанного, несколько неожиданный, – он кончает статью фразой: "Идеологическая пьеса? Нет, приемлемая комедия бульвара".

Вероятно, критик "Фигаро" этой фразой пытается отмахнуться от идеологического воздействия спектакля. Между тем мы были свидетелями того напряженнейшего внимания, которое возникало в зале во время именно самых острых в условиях Парижа, самых идеологических сцен. Мы слышали аплодисменты большей части зрителей в конце сцены Зеленина и Егорова, когда на вопрос Зеленина – Подгорного: "Сергей Самсонович, а вы верите в коммунизм?", Егоров -Константинов отвечал, как будто вбивал гвоздь с одного удара: "Я же член партии".

Вероятно, своей последней фразой критик "Фигаро" хотел сделать нам комплимент: выражения "театр бульвара", "пьеса бульвара" на французском языке не несут в себе презрительного оттенка, как на русском. Критик, очевидно, хотел сказать: "пьеса, приемлемая для широкой публики". Ведь именно в театрах бульвара идут лучшие современные и классические пьесы – французские и зарубежные. В одном из театров бульвара в течение двух сезонов ежедневно шел "Милый обманщик" (переписка Бернарда Шоу с Патрик Кэмпбелл), в котором играли Пьер Брессер и Мария Казарес. Именно в театрах бульвара играет труппа Жана Луи Барро и Мадлен Рено, только что гастролировавшая в Малом театре. В театрах бульвара Мари Бель играет "Федру". А где же в Париже идут идеологические пьесы? Нигде. Уж не в "Комеди Франсез" во всяком случае.

Как бы развивая мысль критика "Фигаро", Б. Пуарэ-Дельпешномэи в "Ле монд" пишет: "Вопреки традиции, очень официальная московская труппа решила дать очаровательное современное театральное представление, не спектакль исканий, как "Клоп" Маяковского, недавно поставленный Барсаком, но произведение, эквивалентное по качеству (и по триумфу) нашему буржуазному бульвару...".

Но зато в рецензии на оба спектакля, напечатанной в "Франсобсерватер", Клод Саррот назвал главу, посвященную "Коллегам": "Кусок чистой пропаганды". "Сюда следуешь с интересом туриста... Это большое преимущество Театра наций: заменить авиабилет на билет в метро. Таким образом, мы узнаем, что в СССР тоже бывают случаи, когда молодая девушка предпочитает студента окончанию курса учения. Это – кусок пропаганды, под которой я лично подписываюсь. Двумя руками... Чтобы судить об этом искусстве, нет другого критерия, кроме утилитарности и эффективности. По, всей видимости, и то, и другое здесь соединено. А кроме этого, -красивый спектакль...".

Мы уезжали из Парижа и усталые, и счастливые, увозя с собой много новых, ярких впечатлений, новых планов, которые предстояло осуществить... Но главным было чувство радости от сознания того, что, гастролируя в столице Франции, Малый театр с честью выдержал еще одну проверку своего оружия – старого и вечно нового оружия сценического реализма.

1962 год

А. Березина. Творческий путь Б. А. Бабочкина

«Если я имею право говорить об основной теме своего творчества, то этой основной темой я называю героическую жизнь нашего народа», – сказал Борис Андреевич Бабочкин 3 июля 1963 года в посвященной ему радиопередаче. Эти слова являются точным определением той идейно-художественной программы, которую Бабочкин осуществляет на протяжении почти пяти десятилетий своей жизни в искусстве.

Разумеется, "основная тема" не значит – единственная, тем более что в данном случае речь идет о художнике, круг интересов которого безгранично широк, а сила таланта и творческая энергия неисчерпаемы. И наряду с утверждением своей главной темы, темы романтики революции и героики современности, Бабочкин создает спектакли и образы, пафос которых в обличении пороков прошлого, в борьбе с их пережитками в настоящем. Играет ли он роль героя-современника, ставит ли спектакль о наших днях, создает ли исторический образ, возрождает ли к новой сценической жизни классическое произведение, он всегда смотрит на драматургический материал "свежими, нынешними очами", в идейном содержании пьесы, сценария, роли находит и акцентирует те мотивы, которые не могут не вызвать отклик в сердцах и мыслях сегодняшних зрителей.

Для того чтобы эти мотивы звучали с наибольшей полнотой и силой, Бабочкин умеет находить соответствующую им художественную форму, яркую, смелую, подчас неожиданную и всегда современную, точно выражающую его режиссерский или актерский замысел, который неизменно воплощает и развивает замысел автора.

Но как бы богат и разнообразен ни был арсенал выразительных средств, которые он применяет, какой бы остротой ни отличалась его интерпретация пьесы или роли, он никогда не изменяет принципам высокой художественной правды – основному закону реалистического искусства. Б. А. Бабочкин – художник-реалист не только по убеждениям и воспитанию, но и по самой природе своего таланта, по складу ума, по врожденным склонностям.

Вот почему, когда шестнадцатилетним юношей он приехал из родного Саратова в Москву учиться театральному искусству и был принят сразу в две студии – М. А. Чехова и И. Н. Певцова, – интуиция очень скоро подсказала ему правильный выбор дальнейшего пути.

В то время М. А. Чехов появлялся на занятиях крайне редко и все доверил своим "приближенным", создавшим в студии, по словам Бабочкина, "трудную, мучительную, монастырскую" атмосферу*. И схоластическим методам преподавания Б. А.Бабочкин предпочел занятия в студии "Молодые мастера", где обучение и воспитание будущих актеров происходило при непосредственном и постоянном участии И. Н. Певцова.

(б. А. Бабочкин. Заметки об искусстве актера, стр. 19.)

В "Заметках об искусстве актера" Б. А. Бабочкин пишет: "...Певцов был не только одним из самых великих актеров своего времени, но он был самым последовательным, самым убежденным реалистом в искусстве. Никогда не употребляя терминов системы Станиславского, он был ближе всех из известных мне артистов (включая и артистов Художественного театра) к великим реалистическим принципам Станиславского"*.

*

(б. А. Бабочкин. Заметки об искусстве актера, стр. 22.)

Человек высокой культуры, огромной эрудиции, тонкого художественного вкуса, И. Н. Певцов, работая со студийцами или молодыми актерами над пьесой, стремился прежде всего вскрыть ее идейный, философский смысл, добивался того, чтобы ученики поняли основные мысли, заложенные в произведении, почувствовали особенности его поэтического строя.

Певцов избрал для себя и предлагал своим ученикам самый трудный, но и самый благодарный путь к созданию образа -исчерпывающее, совершенное проникновение во внутренний мир героя и обстоятельства его жизни. На этом пути становятся ненужными, мелкими внешние приспособления, к которым часто прибегают в надежде уйти от себя актеры, видящие перевоплощение не в постижении глубинной правды образа, а лишь в мелких, поверхностных деталях, отличающих облик героя от облика его исполнителя.

Из неисчерпаемых глубин творческой мысли Певцова возникали такие несхожие между собой и такие "певцовские" образы, как Тот ("Тот, кто получает пощечины" Л. Андреева) и капитан Незеласов ("Бронепоезд 14-69" Вс. Иванова), Вышневский и Репетилов, Красильщиков ("Штиль" В. Билль-Белоцерковского) и профессор Бородин ("Страх" А. Афиногенова), и многие, многие другие. Трагизм без пафоса, драматизм без сантиментов, комедийность без нажима и грубости, умение показать силу и страстность скрытых, а не обнаженных чувств – вот те основы реалистического актерского искусства, в духе которых Певцов воспитывал своих учеников.

Еще одно драгоценное качество Певцова – его неугасимый интерес к жизни, к окружающей действительности, его чуткость к тому новому, что так бурно росло у него на глазах и что он с такой радостью впитывал всем своим существом. И эта его черта не могла не оказать влияние на молодежь руководимой им студии.

Бабочкин органически усвоил на всю жизнь гражданские и художественные принципы своего учителя. Стремление всегда быть в курсе современных событий, желание познавать жизнь во всех ее проявлениях в высшей степени свойственны Б. А. Бабочкину. Они стимулируют его творчество и по сей день, питают его искусство, делают его вечно юным, беспокойным.

В первый сезон своей актерской деятельности он выступал на сцене театра в Иванове-Вознесенске, куда в 1921 году приехала труппа студии "Молодые мастера" во главе с И. Н. Певцовым. В числе ролей, сыгранных Бабочкиным в этом сезоне, были такие, как Арвираг в "Цимбелине" и Ланчелот в "Венецианском купце" В. Шекспира, Медведенко в "Чайке" А. П. Чехова.

Следующие за ивановским сезоны (1922-1925 годы) Б. А. Бабочкин провел в Москве, играя сначала в Московском драматическом театре под руководством В. Г. Сахновского, а затем в Театре имени МГСПС. Потом опять периферия (Воронеж, Кострома, Самарканд) и, наконец, Ленинград, где Бабочкин проработал тринадцать лет с небольшим перерывом во время поездки в Харбин в сезон 1928/29 года.

Бабочкин никогда не был актером определенного амплуа, он сразу начал пробовать свои силы в самых разнообразных жанрах. И эти пробы почти всегда увенчивались успехом. В первое десятилетие своей театральной деятельности Бабочкин сыграл множество самых различных ролей в классических и советских пьесах; в числе последних особенно важно отметить Победоносикова в "Бане" Маяковского и Братишку в "Шторме" Билль-Белоцерковского.

Эти работы подвели Бабочкина к созданию образа Сысоева, ставшего этапным в его творческой биографии, – героя пьесы Вс. Вишневского "Первая Конная", поставленной А. Д. Диким на сцене Драматического театра Ленинградского народного дома. Роль Сысоева, забитого, темного царского солдата, выросшего в политически сознательного командира красноармейского полка, это – рождение героикоромантической темы в творчестве Бабочкина, определившей магистральную линию его актерских и режиссерских исканий и приведшей к Чапаеву.

В статье "Романтический театр", опубликованной в 1939 году, Б. А. Бабочкин писал: "...обычное старое представление о романтическом спектакле – это трико, плащ и шпага. Наша многогранная жизнь дает иное толкование романтики... мы должны показать не только мечтателя, но и уверенного, стойкого борца за мечту об освобождении человечества от всех физических и духовных пут старого мира... Хотелось бы видеть пьесы, в которых бы действовали люди активные, смелые, я бы сказал, активные мечтатели...". Стремление создать и воплотить современный романтический образ красной нитью проходит через все творчество Бабочкина -режиссера, Бабочкина – актера театра и кино.

Прямым продолжением темы героя пьесы Вс. Вишневского явилась роль Макара Бобрика, рабочего-железнодорожника, становящегося вожаком революционных солдатских масс в фильме "Первый взвод".

Эта роль была сыграна в кино через три года после солдата Сысоева и непосредственно предшествовала работе над образом Чапаева в знаменитом фильме братьев С. и Г. Васильевых, образом, создание которого принесло Б. А. Бабочкину такой грандиозный успех, такую небывалую популярность, что с момента появления фильма на экранах артист разделил со своим героем его легендарную славу. В представлении советских людей – от современников и соратников самого Василия Ивановича Чапаева до сегодняшнего подрастающего поколения – образ исторического, реально существовавшего героя гражданской войны навсегда слился с его художественным воспроизведением в фильме – с образом Чапаева – Бабочкина.

Это необычайное явление объясняется прежде всего тем, что Чапаев, каким он проходит по страницам повести Д. А. Фурманова и созданного на ее основе сценария, каким в исполнении Бабочкина его знают кинозрители всего мира, это – незабываемо яркая индивидуальность, в которой высочайший революционный героизм не исключает самых обыкновенных человеческих слабостей.

Чапаев Бабочкина открыл зрителям романтику революции, показал ее героя многогранно, всесторонне. Герой фильма удивительно точно отвечал духовным запросам народа, желавшего увидеть, познать человека революции, очищенного от ложной патетики, схематичности – недостатков, которыми часто страдали персонажи произведений, посвященных историко-революционной теме.

Сила таланта Бабочкина, неизменно присущее ему чувство меры и художественной правды уберегли его и от натуралистически бытового, и от условно патетического решения образа Чапаева. Помогли ему в этом и реалистический стиль самого сценария, и режиссеры фильма С. и Г. Васильевы.

Бабочкин до мельчайших подробностей изучил характер своего героя, понял подчас скрытый ход его мыслей и проник в лабиринт его душевных переживаний, овладел его привычками, а главное – горячо полюбил этого человека. И вот созданный актером образ, исторически верный и вместе с тем глубоко современный, в течение тридцати с лишним лет живет на экране подлинной, большой человеческой жизнью, продолжая волновать миллионы сердец...

"Фильм века" – так назвал свою статью в "Известиях" (7 августа 1962 года), посвященную новому рождению "Чапаева" на экранах страны, видный советский кинокритик Р. Юренев. Автор считает одним из главных достоинств "Чапаева" свежую гуманистическую направленность произведения и глубокую человечность его героя. Вот как описывает критик Чапаева -Бабочкина:

"Тонкая фигурка, глуховатый голос, быстрый взгляд, щеголевато закрученный ус... это ли богатырь, легендарный народный герой? Да, именно это легендарный народный герой! Такова духовная сила, кипящая в этом стройном, сильном, стремительном человеке. И именно русский герой, и революционный герой.