Текст книги "Поколение М"
Автор книги: Борис Акунин
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)
Сзади тронули за плечо.
– Ген, у тебя скафандр одет наизнанку.
Обернулся.
Катя. К ней он когда-то тоже приглядывался, проводил тест. Ни в читалке, ни в походе представить Морозенкову не вышло. На лицо она красивая, но кошмарно скучная.
КАТЯ МОРОЗЕНКОВА
ХУДОЖНИЦА ПО КОСТЮМАМ
– Будто маленький. Не смотришь, что и как одеваешь, – проворчала Катя, стягивая с малахольного куртку. – Не дергайся ты. Болонья материал неноский, цепучий. Если надорвется у шва, поползет.
К Генке-физику она относилась, как к трехлетним братишкам-близнецам. Он был такой же нескладный и безобидный. Люди делятся на тех, кто может обидеть – от этих держись подальше, и тех, кто тебе зла не сделает. А эти делятся на тех, кому на тебя плевать, и тех, кому ты необходима. Иметь дело нужно только с такими. И поменьше привлекать к себе внимание. Это вон Лидка с Жанкой должны во что бы то ни стало пускать пыль в глаза: первая – чтоб ее любили, вторая – чтоб не заскучать. Нам и то и другое незачем. Кому мы нужны, нас и так полюбят, а скучают люди, у кого мало забот.
У Кати забот был полон рот, только поворачивайся. Особенно с тех пор, когда у мамы вырос живот, в котором сидели будущие Вовка с Колькой. Совсем мама тогда потерялась. От горя, что так обернулось. От страха – как будет жить с дочкой-подростком и двумя грудными (на пятом месяце врач сказала, что двойня).
Сама виновата. Знала ведь, что ихний завлаб человек женатый, надо было дать ему от ворот поворот. Плакала потом: он-де говорил, что свою мымру не любит, что уйдет от нее. Ага, уйдет. От дочери директора института к лаборантке, матери-одиночке. Завлаб не ушел, а уехал. Перевелся в ленинградский филиал, от греха подальше. Другая на мамином месте пошла бы в местком, подала бы на алименты. Но это – другая. Мама есть мама.
Ничего, утешала ее, ревущую, тринадцатилетняя Катя, которой тогда хочешь не хочешь пришлось становиться взрослой. У нас полстраны безмужних баб с детьми. В нашем классе ребят у кого и отец, и мать меньше половины. А у некоторых такие отцы, что лучше бы никакого не было.
Взять ту же студию. Отец-мать есть у Лолки, у Дружинина, у Генки и у волосатого Макса. Клычов не в счет, его батя мало того что алкаш, так еще инвалид безногий. Остальные проживают с одним родителем. Нормально.
С Катиным отцом у мамы вышло примерно как с завлабом. Видно, нет и никогда не было в ней крючка, на котором мужчин удерживают. Мама тогда работала вольнонаемной в воинской части. Полюбилась с офицером, собирались жениться, честь по чести. Потом его послали на Камчатку. Обещал вызвать, когда устроится. Но скоро письма слать перестал. На весточку, что мама беременна, не ответил. Так больше никогда и не объявился. Видно, нашел там себе кого-то. Не нужны ему стали мама с Катей.
Валентина Ивановна, учительница домоводства, часто разговаривает о жизни. В смысле разговаривала – школа ведь закончилась. Последний урок, последний звонок – всё позади. Но многое из сказанного Валентиной Ивановной запомнилось. И пригодится. Хоть Катя не со всем была согласна.
Мальчиков учили отдельно – слесарному и токарному делу. Девочек – шить, готовить, хозяйствовать. Поэтому разговоры были откровенные, женские.
Валентина Ивановна часто повторяла, что для женщины самое главное – избежать горькой доли и что она девочек чему может научит, а у кого в одно ухо влетит, в другое вылетит, потом об этом пожалеет.
Хорошая женщина Валентина Ивановна. Видно было, что добра желает.
У нас страна зачморенных баб, говорила она. Девяносто процентов несчастные. Советская женщина только в кино сильная, а в жизни почти все слабые, сами себе не рады. Я вас, девочки, плохому не научу, вы слушайте.
И девочки слушали, еще как слушали. С ними ни в школе, ни дома так никто не разговаривал.
– Не давайте мужчине садиться на шею, согнуть тебя в бараний рог, – говорила Валентина Ивановна. – Лучше никакого мужа, чем муж, который обижает. Лучше растить ребенка вовсе без отца, чем с отцом, который учит плохому. Запомните крепко-накрепко: главнее тебя самой в твоей жизни никого нет. Сделай себя сильной. Ни от кого не жди ни помощи, ни спасения. Помогай себе сама, спасай себя сама.
Она-то женщина сильная. Воспитывает сына одна. То ли разведенная, то ли вообще не была замужем. Не рассказывала.
Катя много про эти уроки думала.
Что большинство женщин слабые, придавленные или мужем или тем, что мужа нет, это правда. Жанка как-то про свою «маманьку» болтала – один в один Катина мама, прямо сестры. Только Жанкина, выражаясь по-простому, шалава, а Катина невезучая по мужской части.
Тут что интересно. По девчонкам всегда видно, у кого сильная мать, а у кого слабая. У кого сильная, та и в семнадцать лет дитя дитем. У кого слабая – как у Кати или той же Жанки – приходится рано начинать жить своим умом. Уж у кого сколько его есть, ума. И между прочим еще неизвестно, что лучше – расти при сильной матери или при слабой.
Взять маму. Она в детстве была за бабушкой, как за каменной стеной. После того как деда убило на войне, бабушка сироту жалела, оберегала, во всем себе отказывала. И что? Мама выросла стебельком-тростинкой. Кто ни дунет – сгибается.
А только ошибается Валентина Ивановна, хоть и умная женщина. От одной силы счастлив не будешь. А жить надо счастливо, иначе непонятно зачем. Катя твердо знала, какое оно – ее счастье. И как его добиться. Знала именно потому, что рано начала жить собственным умом.
Счастью Катя научилась, купая или кормя маленьких Вовку и Кольку. Катая их в большой коляске. Водя за ручки, гулять. Даже сажая на горшок.
Представляла, что они ей не братья, а сыновья. Ничего теплее, уютнее, милее на свете нет и быть не может. Счастье – любить тех, кто меньше тебя, заботиться о них. Без этого ты просто Катя Морозенкова, маленькое существо, никому не интересное и мало кому нужное. А тут ты большая, самая главная, жизненно необходимая. Потому что без тебя жизни у них не будет.
Еще Катя воображала себе, что у малышей есть отец, ее муж. Он на работе, трудится ради того, чтобы у семьи всё было. Вечером вернется усталый и голодный. Как приятно будет его вкусно накормить, расспросить о делах, приласкать.
Счастье бывает только вместе. Просто нужно найти правильного человека.
У Кати никогда никого не было, но она и не торопилась. Какой муж ей нужен, ясно понимала. И ждала, когда такой повстречается.
Ему не надо быть красивым. Даже лучше если красоту мужа будешь видеть только ты, а другие женщины пускай считают его непривлекательным. Но надо, чтобы он хотел от жизни того же, чего хочешь ты. Хорошей семьи, хорошего дома, тепла, тихого счастья. Молодые парни обычно тянутся к другому – из-за того, что они молодые. Поэтому лучше выбирать не среди ровесников, а среди мужчин постарше. Наверное, уже после института, когда выйдешь на работу, в какой-нибудь большой коллектив.
Насчет профессии у Кати сомнений не было. Заниматься надо тем, что любишь. Это первое. Второе: работа должна быть чистая, нетяжелая – не лестницы мыть и не над швейной машинкой сутулиться. Это заработки временные, чтобы помочь маме. Третье: чтоб приличная зарплата – рублей сто пятьдесят, не меньше.
И такая работа есть. Будто специально для Кати Морозенковой. Надо стать учительницей младших классов. Самый лучший детский возраст – любить малышей легко. Они еще не фордыбачат, озорничают не по-хулигански, очень доверчивы, открыты душой. Не работа, а одно удовольствие. И платят прилично. Полторы ставки плюс классное руководство плюс внекласска – Катя выяснила – набирается до ста восьмидесяти. Да мужнина зарплата. Можно очень даже неплохо жить, особенно когда обзаведешься собственной квартирой. Роскошей всяких, шуб с машинами или золотых сережек, нам не нужно. Конечно, для детей отличная вещь дача. В газетах пишут, что к 1980 году всех молодых специалистов, кто уже семейный, государство обеспечит отдельной квартирой и выделит дачный участок, шесть соток. А Катя к тому времени будет молодая специалистка и, бог даст, замужем за хорошим человеком.
Очень это, конечно, еще нескоро. Но надо уметь ждать. Нетерпеливые лишь попусту маются, сами себя накручивают.
Катя подумала про нетерпеливых, потому что Жанка топнула ногой:
– Ну ё-моё! Когда уже начинаем? Без двадцати час! Где наш вождь и учитель?
Сама позже всех пришла, а возмущается, покачала головой Катя.
Но тут, будто услышав обращенный к нему призыв, в зал вошел Владимир Григорьевич. Он был раскрасневшийся, торжественный.
Остановился в дверях, подождал, чтобы все к нему повернулись.
– Внимание, друзья! У меня сообщение чрезвычайной важности…
Помолчал. Катя знала – режиссер много раз объяснял – это называется «драматичная пауза», делается для «электризации зала».
В зале все наэлектризировались. Ждали, что последует дальше.
Но последовало не то, что, по-видимому, собирался сделать Владимир Григорьевич.
Его кто-то окликнул из коридора. Он недовольно обернулся.
Переспросил:
– Милиция? Какая милиция? … Меня? Зачем?
В ответ что-то неразборчивое.
Пожал плечами.
– Ребята, я сейчас вернусь.
Ушел.
– Арест Мейерхольда! – непонятно пошутила Жанка.
Лола, тоже непонятно почему, на нее окрысилась:
– Типун тебе на язык, дура!
Ее остренькое личико было встревоженным.
Через минуту-другую к двери хмурясь направился Слава Дружинин.
Но она сама открылась навстречу.
Вернулся Владимир Григорьевич. Он полуобнимал за плечо растрепанного Брыкина, посмеивался. Макс тоже скалился.
– Те же и вождь марсианского пролетариата, – сказал режиссер. – Входи, арестант. Ну, труппа в сборе. Знаете что, сядьте-ка все на первый ряд, а я поднимусь на сцену. Так будет монументальней.
Катя села с самого краю, рядом расположился Макс.
Перекинул через плечо свои лохмы, они щекотнули Кате щеку.
Вот ведь тоже кому-то в мужья достанется, чудо в перьях, подумала она, качнув головой.
МАКС БРЫКИН
«ОТЩЕПЕНЕЦ»
Войдя в зал и окинув взглядом всю тусу, Макс весело улыбнулся. В театральном прикиде все парни и герлы смотрелись хипово, даже Савчук с размалеванным марсианским хлебалом был похож не на пуговицу с ментовского мундира, а на Элиса Купера.
Пришла в голову нелажовая идея, а это для мыслящего индивида всегда событие.
Так и должно выглядеть нормальное человеческое общество. Чтоб на людей было нескучно смотреть. Ну окей, пусть кто-то если охота одевается по-обыкновенному – для фона. Как Серега Клычов, сын трудового народа, или Морозенкова, сонная муха. Но чтоб остальные восемьдесят процентов радовали или по крайней мере зацепляли взгляд. Как в Сан-Франциско, куда приезжают и украшают хаер цветами.
Идешь по советскому стриту – и скучно, и грустно, и некому руку подать. Серая толпа, мужики стриженные как солдаты, тетки с халами и химзавивками, а одеты все так, словно у художника, нарисовавшего тоскливую картинку, не было цветных карандашей, только простой. Улицы не лучше. Единственный яркий цвет красный – транспаранты с чушью типа «мир-труд-май» и «партия-наш-рулевой».
Живут все, как мыши. Шмыг – подхватить крошку, шмыг – обратно в норку. Не дай бог обратить на себя внимание. Вдруг хозяин тапком кинет. Так всю жизнь и мельтешат от роддома до собеса.
Нынешнее поколение советских людей ни хрена не будет жить при коммунизме, но так, как предыдущие мышиные поколения, вы нас жить тоже не заставите. У группы «Ху» есть классная песня «My generation»:
Things they do look awful cold
I hope I die before I get old.
Жить надо так, чтобы на тебя обращали внимание. И чтоб ты сам чувствовал: вот он я, не такой как все.
На Макса внимание обращали. Когда он топал по тротуару или ехал в метро – пялились. Большинство неодобрительно. Бабки с дедами иногда плевались, раз в день какой-нибудь жлоб обязательно спрашивал, парень ты или девка. Макс только ухмылялся, встряхивал волосней. «This is my generation! This is my generation, baby!»
В Америке или Европе хаер – просто объява окружающим, что ты слушаешь «Роллингов» и «Дорз», а не Тома Джонса с Хампердинком, что ты в гробу видал пиджаки-галстуки. Ну и окей, ноу проблем. Никто тебя не тронет. А у нас хаер – как боевой флаг, развевающийся на ветру. Лупят шрапнелью со всех сторон, но врагу не сдается наш гордый «Варяг». И вечный бой, покой нам только снится.
Макс и в театр этот долбаный записался, только чтоб не обстригли. Притаранил завучу бумажечку с подписью режиссера, с печатью от клуба Автозавода имени Ленинского Комсомола: так мол и так, прическа сценическая, требуется для роли. Владимир Григорьевич выдал, ему не жалко.
Один во всей школе расхаживал Джоном Ленноном. Правда, в мышиной форме, тут уж никуда не денешься. Но это теперь гудбай. Вчера, как только вернулся с «последнего звонка», устроил хеппенинг: на пустыре сжег старую школьную шкуру, сплясал над костром шейк.
Заветная справочка у Макса всегда лежала в кармане. Остановят козлы-дружинники или какой-нибудь особо гнойный мусор – опля, хрен в грызло. Я актер Ленинского Комсомола.
Суперский отмаз, лучше, чем у Криса с его прической «афро». Крис таскает с собой вырезку из газеты «Правда». Там фотография коммунистки Анджелы Дэвис, которую сейчас судят в Америке. Он типа демонстрирует солидарность.
На этой неделе стало совсем стремно. Ментам из-за визита Никсона приказано навести порядок на улицах. Чтоб иностранные корреспонденты не нафоткали молодежь несоветского вида. Типа наше подрастающее поколение не заражено гнилым влиянием Запада.
Останавливают прямо на улице. Кто отказывается идти в парикмахерскую – грозят пятнадцатью сутками, а там, в кутузке, могут обкорнать насильно, вообще под ноль.
Крис побился с Джорджем Светловым на новый сингл «Слейда», что выйдет со своим «афро» на Садовое – и ничего ему не будет. Свидетелями пошли две герлы, Танька и Молли.
Крис встал внаглую перед американским посольством с плакатом «Свободу Анджеле Дэвис!». Думал, хрен его тронут. Свинтили в одну секунду. Сидит. Наверно выйдет уже без кудрей.
После этого нормальный пипл в центр вообще ездить перестал. Макс на всякий случай тоже. Гулял только по родным Текстильщикам-Кузьминкам. Глядел в оба. И все-таки запопал.
Опаздывал на репетицию, выскочил из автобуса на остановке, толком не оглядевшись – и фигак, в руки к патрулю. Фуражкин, с ним два оперотрядника, а эти суки хуже мусоров.
Он сует справку – не верят. Кирпичная морда с красной повязкой на рукаве говорит: я сам с АЗЛК, не слыхал ни про какой театр. Хипарь, говорит, печать подделал. Такое на уголовку тянет, правильно я понимаю, товарищ сержант? Фуражкин хвать Макса за лацкан. «А ну пройдем».
Хорошо кинотеатр «Молодежный» рядом, не то уволокли бы на опорный пункт, а там, чтоб не зря время пропало, для своей поганой отчетности, могли бы и оформить. Пока то, пока сё, покормил бы клопов в «обезьяннике». Еще и остригли бы.
Но Макс показал: вон он, театр, сто метров. Не верите – проверьте у нашего режиссера, заслуженного работника культуры товарища Октябрева. А сорвете спектакль, мероприятие горкома комсомола – ответите.
Доставили под конвоем. Морда кирпичом, гнида, держал за локоть, еще и подталкивал. Охренеть, конечно, сколько на свете уродов, которым в кайф продемонстрировать свою власть, хотя бы копеечную. Любую продавщицу в магазине, билетершу в кассе, даже швейцара гребаного хлебом не корми – дай показать: я при должности, а вы все – «население», знайте свое место. Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек.
Бабка на входе в кинотеатр, как увидела, что Макса привели под конвоем, тоже брови насупила, явила бдительность. Хотя знает его, сто раз видела. «Натворил чего? – спросила. Причем не Макса, а мента. – Развелось их, волосатых».
Но сходила за Немировичем-Данченко, и тот Макса отбил.
– Съел, подментовок? – шепнул Макс на прощанье оперотряднику. Но тихо, чтоб фуражкин не услыхал.
Оперотрядник только носом шмыгнул. Эти моськи наглеют, когда чуют силу, а если что – сразу поджимают хвост. Не страна победившего пролетариата, а страна победивших лакеев. «Черт догадал меня родиться в России с душою и талантом». А.С. Пушкин. Насчет таланта Макс пока еще не определился, есть он или нет. Вел поиск в разных направлениях. Но душа точно есть. То свербит, то болит, а иногда, бывает, поет. И даже танцует.
Режиссер велел всем сесть в первый ряд, и Макс тоже приземлился. Свободны оставались только два стула, по обе стороны от Савчука. Он такой обаяха, что никто с ним соседиться не хочет. Макса тоже от ядовитого тихони поташнивало, но куда денешься? Поколебался – справа или слева. Слева – окажешься рядом с героем-комсомольцем Дружининым, буэ. Сел справа, между Валеркой и портняжкой Морозенковой.
На сцену поднялся Владимир Григорьевич. Все притихли. Что за монументальное объявление? Но Станиславский начал по правилам драматургического искусства. Издалека.
– Милые мои сотрудники и соратники… («Тихо, задушевно», мысленно сыронизировал Макс). Дорогие мои вчерашние мальчики и девочки… Я говорю «вчерашние», потому что последний звонок отрочества отзвенел вчера, а сегодня вы готовы тронуться в большую дорогу, в увлекательное путешествие, название которому «взрослая жизнь».
И пустился разворачивать вокзальную метафору дальше. Последний звонок к отправлению-де уже прозвенел, но поезд еще не тронулся.
– Долго он будет ля-ля разводить? – пробурчал Макс соседу слева, потому что с Катькой разговаривать все равно что со стенкой, только таращит свои ясные глазыньки. – Чего такое стряслось?
Савчук пожал плечом, он косился в другую сторону.
Макс тоже слегка нагнулся, посмотрел.
Славка Дружинин сидел орлом, снисходительно улыбался. Всем видом показывал: я-то знаю, в чем дело. Я не такой, как вы. Я посвящен и сопричастен. Лидка к нему льнула, прислонилась головой к плечу. Ого, что-то новенькое. Раньше они только по темным углам обжимались.
– Командир экипажа товарищ Лось, похоже, в курсе великих новостей, – снова шепнул Макс. Не слушать же лабуду про путевку в жизнь и экзамены на истинную зрелость, а Станиславский-Данченко сошел с темы «последнего звонка» на тему «аттестата зрелости».
Вдруг Валерка, памятник Дзержинскому, разомкнул гранитные уста. И медленно, напевно:
– Рога бы ему обломать, Лосю этому.
Ишь ты, поразился Макс. В нашей стране даже камни поют. И между прочим неплохие песни.
ВАЛЕРА САВЧУК
«ЗЛОДЕЙ»
Когда Октябрев, который по свидетельству о рождении наверняка какой-нибудь Рабинович, в самом начале объяснял про роль марсианского генсека Тигрануса (принцесса на красной планете царствует только по названию, типа как председатель Верховного Совета товарищ Подгорный), он сказал: «Злодей» – одно из самых выигрышных актерских амплуа, по определению это «борьба с губительными препятствиями, которые сам персонаж и создает».
Валера внутренне вздрогнул. В самую точку. Прямо под дых. Именно так всё и есть! Не то, что он – злодей, а то, что собственной волей устроил себе «губительное препятствие», преодолеть которое очень трудно, а скорее всего невозможно. До прошлого лета жил по уму. Готовился к будущему. Уже знал, каким жизненным путем пойдет. Заранее решил, что в десятом классе забьет на все предметы кроме четырех, по которым вступительные экзамены в Вышку. Там аттестатный бал вообще не учитывают, так что по всяким физикам-химиям-биологиям и прочим алгебрам хватит трояка. Отец говорит, всё решается на предварительном собеседовании, к которому абитуриента или допускает или не допускает мандатная комиссия. Но с анкетными данными порядок, пропустят. Не облажаться бы на собеседовании. Для этого что нужно? Знать назубок общественно-политическую обстановку, международное положение, постановления партии и правительства. И не ударить лицом в грязь, когда спросят про знание языков. Отец подыскал репетитора по английскому, да не абы какого – четверокурсника с контрразведывательного факультета. Тот не только грамматике научит, но и посоветует, как себя поставить, чтоб произвести хорошее впечатление. Еще важна физподготовка. Задача была – до конца учебного года сдать норматив на второй разряд по самбо. И Валера ее потом исполнил.
Короче, до 30 августа прошлого года жизнь была ясная и простая.
В тот день Валера проходил мимо соседнего подъезда. Видит – с грузовика мебель снимают. В двадцать девятую квартиру заселяются новые жильцы. И вышла из дверей девочка, каких он никогда в жизни не видывал. Лицо сияет ярче, чем новая, еще не потускневшая отцовская медаль «За отличие в охране общественного порядка», длинные вьющиеся волосы словно обсыпаны золотой пыльцой, глаза широко раскрыты, лучатся светом. Взглянула на замершего Валеру мельком и улыбнулась ему, всего на секунду. Ах, как она ему улыбнулась! Будто на всем земном шаре их только двое, и она это точно знает.
Чепуха, конечно. Просто такая у Лиды улыбка, нечего фантазировать. На Валеру ей было положить – и в тот день, и поныне. Никаких иллюзий он не строил, не любил это бессмысленное занятие.
Он потом день за днем, неделя за неделей собирал про Самотину информацию. Изучил ее привычки, расписание. Проследил все маршруты. Шел сзади, представлял себя разведчиком на задании. Засветиться было ни в коем случае нельзя.
Пару раз довел ее до 841 школы, на Волжском бульваре (сам учился в 687-й), но внутрь ведь не войдешь. Скрипел зубами, когда Лиду провожал спортивный парень со смазливой мордой. Всерьез думал, не подловить ли этого Ромео где-нибудь в тихом месте, не взять ли в залом, не повозить ли носом по асфальту. Ни для чего, чисто для разрядки.
Не сделал этого только потому, что у парня с Лидой ничего такого не было. Пару раз они прошлись под руку. А когда он попробовал обнять ее за плечо, она отодвинулась, рассмеялась, легонько стукнула его по лбу.
Еще она три раза в неделю ездила на автобусе в кинотеатр «Молодежный». Сначала было непонятно, зачем. Потом выяснил: там театральная студия от завода АЗЛК. И Валеру осенила идея. Вот где будешь видеть ее постоянно, нормально познакомишься, а если очень повезет, достанется роль, по которой у них, например, любовь.
Но Рабинович-Октябрович определил Валеру в «злодеи». В «Молодой Гвардии» он играл гестаповца, а Лида – Ульяну Громову. Он ей на допросе с размаху лупил кулаком в висок, и она падала. Так себе любовная сцена. Ужасно обрадовался, когда собрались поставить «Горе от ума» – там в одной сцене Молчалин обнимается с Софьей. Вместо этого пришлось срочно готовить инсценировку романа «Время, вперед!» к 40-летию завершения Первой пятилетки. Вредитель Саенко то вместо цемента сыплет в строительный раствор тертый мел, то клевещет на советскую власть – вот и вся роль.
В «Новой Аэлите» нехороший Тигранус по крайней мере приударяет за принцессой, хватает за руки. Валера впервые за все месяцы дотронулся до Лиды. Било, как током, и в глазах темнело. Потом ругал себя, думал: скорей бы эта хрень уже закончилась. Выпустить спектакль, и всё. Потом экзамены. Если поступлю – первый курс на казарменном положении. Лиду буду видеть только по воскресеньям, и то не факт. Начнется новая жизнь, будут новые интересы. Как в песне поется: «пройдет, отболит».
Потому что Лида – это болезнь. Причем заразная. Счастливец, которому достанется такая жар-птица, должен, как в старые времена, запереть ее от всех в терему. И чтоб в терем тот высокий нет ходу никому. Иначе уронит она огненное перо, и еще кого-нибудь заколдует.
В студии Валера не один был инфицированный. Однажды стоял за кулисами, подсматривал, как Лида накладывает грим перед зеркалом. Зрелище было – ни в каком кино не увидишь. Вдруг занавес колыхнулся, высунулась стриженая башка. Серега Клычов! Буркалы горят огнем. Вот про кого никогда не подумал бы, ведь пентюх пентюхом.
Серега тоже Валеру заметил, сощурился. Обоим всё стало понятно. Рыбак рыбака.
Выйдем-ка, поманил его Валера.
Разговор в коридоре у них получился короткий.
– Ты-то, ты-то куда? – задыхаясь от ярости, прошипел Валера. Да как Клычов, рвань болотная, смеет на Лиду так пялиться! – …С твоим свинячьим рылом… Не про тебя ягода, чмошник!
Клычов ощерился:
– А ты сын мусора и сам мусор!
Сам, первый кинулся. Валера от кулака увернулся, провел грамотный бросок через бедро. Этот бухнулся на пол. Вскочил. Руку в карман. Вынул – нож. Потоптались они полукругом, оба пригнувшись. На рожон Валера, само собой, не полез. Процедил:
– Держись от меня подальше, шпана уголовная. Отцу скажу – сядешь.
С того дня они близко друг к дружке не подходили, обменивались враждебными взглядами.
Но Серега – чепухня. Такой же дрочила из Нижнего Тагила, даже еще хуже. С Валерой Лида иногда хоть разговаривала, улыбалась, и сцены у них опять же были общие. Когда что-нибудь эдакое отмочишь – глядит с любопытством: мол, что ты за гусь, Савчук? Он только ради нее и старался. Подолгу думал, что бы такое выкинуть – не похожее на других. Улыбается же Лида ему по-особенному, значит что-то особенное в нем видит. А на Клычова она – ноль внимания, Серега для нее пустое место.
Но потом в театре появился Дружинин, и дело стало швах. Валера сразу это понял, когда режиссер представил гладкого красавчика и сказал, что тот будет играть главную мужскую роль. Лида улыбнулась новенькому так, что сердце уныло сжалось.
Они вдвоем, чего там, смотрелись рядом, как плакат «Молодым везде у нас дорога». Оставалась только надежда, что скоро премьера, студия закроется, и захомутать Лиду Дружинин не успеет. Начнутся экзамены, то-сё. Ему в университет готовиться, ей во ВГИК. У них между собой все разговоры про это, Валера подслушивал.
Ему-то все равно надеяться не на что, но хоть не выедать себе печенку, если у этих шуры-муры начнутся прямо здесь, на глазах.
А сейчас увидел, как Лида при всех, спокойно, прислоняется головой к дружининскому плечу, и понял: у них случилось. И так сделалось тошно, так тоскливо.
Прав отец. Все бабы лярвы.
Отец у Валеры был человек суровый. Не потому что служба такая – милиционер, начальник отделения. По жизни. Из-за этого Валера вырос без матери, почти ее не помнил. Только мягкую ладонь, гладящую его, маленького по голове, только запах. Отец ее выгнал. За то, что лярва. Роман у нее был с кем-то. Отец не такой человек, чтобы его про это расспрашивать. Да и не особо хотелось. Если мать согласилась никогда не показываться сыну на глаза и потом выполнила обещание, значит действительно лярва. Что о ней думать? Самое худшее из гадств – предательство, говорит отец. Кого бы ни предали: родину, закон, мужа. Или собственного сына.
Тех, кто предал закон и за это, словно дикий зверь, посажен за решетку, отец Валере показывал. Специально водил на экскурсии в сектор временного задержания, с детства. Вот, сынок, хулиган, вот алкаш нарушитель общественного порядка, это наркоман-героинщик, синяя рожа, а это вор дожидается спецтранспорта из КПЗ.
Самая лучшая школа жизни. Глядишь и говоришь себе: ни за что таким не стану.
Потом, когда подрос, много разговаривали с отцом про то, каким надо стать. И тоже отец не заставлял, а подводил к решению, постепенно. Чтобы оно в Валере созрело.
«В жизни есть сила и есть слабость. К силе тянись, слабости сторонись. Это самый главный закон, всё остальное – фантики». Такие примерно вещи говорил отец.
А дальше подрастающий Валерка уже кумекал сам.
Сила в государстве понятно где. Потому они так и зовутся: силовые органы. Достаточно посмотреть на отца – как он себя держит, как садится в служебную машину, как выходит из нее перед отделением, и милиционеры на крыльце бросают недокуренные сигареты, вытягиваются.
До девятого класса Валера планировал поступить в Высшую школу милиции. Там по отношению к ребятам из семей личсостава режим благоприятствования. Если есть рабочие или актерские династии, что плохого в «милицейских династиях»? Отец выбором, к которому сам сына и подвел, был доволен, советовал только не идти по линии угро. Оно только в кино красиво смотрится, а жизнь это собачья и перспективы так себе. По административному профилю и продвинешься дальше, и будешь к шести домой возвращаться.
Но однажды отец вошел в комнату взволнованный – у него это было почти не заметно, только помигивал чаще. Он узнал большущую новость – в городе, от знакомого из политуправления. «В городе» означало на Петровке, в ГУВД.
В Высшую Краснознаменную школу КГБ имени Дзержинского в порядке эксперимента на контрразведывательный факультет начинают принимать не только отслуживших, но и школьников с хорошим знанием иностранных языков. Проходной балл для них повышенный, нужно получить не меньше трех пятерок. «Если прорвешься через конкурс – это трамплин, с которого можно подпрыгнуть до самого неба. С Высшей школой милиции даже не сравнивай», – сказал отец.
Валера стиснул зубы: сдохну, но прорвусь. Идею насчет милицейской службы навсегда похоронил. Даже если с ходу поступить не получится (у чекистов тоже наверняка свои династии), надо будет отслужить в армии, причем обязательно в погранвойсках, которые относятся к ГБ, вступить там в партию и сделать второй заход, уже с солидной базой. Пускай не в двадцать два года, а в двадцать четыре, но все равно станешь частицей самой главной силы – той, перед которой всё гнется. И все гнутся. Включая прекрасных женщин. Это закон природы: самки тянутся не к красоте, а к силе. Звучит грубо, но факт. Доказано биологической наукой. Всю прочую романтику напридумывали писатели с киношниками, чтобы тешить иллюзиями слабаков.
Валера еще раз покосился на Лиду, льнувшую к ее красавчику, но теперь без злости. Она не лярва. Она нормальная, даже сверхнормальная женщина. Здесь, в студии альфа-самец (так это по-научному называется) безусловно Дружинин, вот она его и выбрала. Но ничего, дайте срок. Найду себе кралю не хуже Самотиной.
Мысль была правильная, бодрая, но от нее вдруг защемило сердце. Ему не хотелось какой-то там крали, ему хотелось Лиды.
А тут еще режиссер повысил голос, и его речь, которую Валера до этого момента пропускал мимо ушей, оказывается, была о том же.
– …Порог между детством и взрослостью, на котором вы сейчас находитесь, – драгоценнейший момент жизни. Запомните его. Он не вернется. Ничто никогда не возвращается. Всё бывает только один раз. Первая любовь, первое самостоятельное открытие, первая удача и первая неудача. Мы с вами готовились выпустить спектакль в ознаменование «последнего звонка», но наверху решили иначе, и решили правильно. Премьера переносится на месяц. Она состоится, когда закончатся выпускные экзамены. Будет московский фестиваль «Путевка в жизнь». Проводится на сцене Театра Ленком! Перед большим залом! В присутствии очень больших людей. Это выход на совсем иной уровень! Журналисты, телевидение, театральные критики! Но дело даже не в этом. Дело в том, что через месяц вы выйдете на сцену уже не детьми, а взрослыми. Людьми, которые выдержали первые в своей жизни экзамены. И получили официальное свидетельство своей зрелости. Сейчас мы отыграем генеральную репетицию и на месяц расстанемся. Будет еще один прогон, уже на большой сцене, перед премьерой. В следующий раз я увижу вас не мальчиками и девочками, а молодыми мужчинами и женщинами. Сегодня вы вместе, вы все еще десятиклассники, но через месяц каждый уже будет готов выйти на собственную дорогу. Куда она вас выведет? Давайте помечтаем.
