Текст книги "Поколение М"

СЛАВА ДРУЖИНИН

«ГЕРОЙ»

Кажется, случилась какая-то хрень, думал Слава, смоля на крыльце «Яву» и поглядывая через открытую дверь в коридор – чтоб не пропустить Владимира Григорьевича. Двадцать минут назад режиссера вдруг позвали в директорский кабинет к телефону, сказали, из горкома комсомола, и что-то разговор затягивается. Неужели наверху задули какие-то другие ветры? Типа решили, что выпускать спектакль на тему международного космического сотрудничества не ко времени. Визит Никсона закончился, но по газетам не поймешь, гладко ли всё прошло. Вдруг разрядка отменяется, и тогда на фиг кому нужна «Аэлита» на всегородском фестивале «Последний звонок».

Разволновался. Неужели столько времени потрачено зря? Хуже того – не разозлился бы Шеф, замзав отдела культуры, что Дружинин втянул его в тухлую историю. До сего момента Слава проходил у товарища Митрошенкова как перспективный кадр, он шутил: ты не Ростислав, ты Растикадр. Осенью папа разузнал, что в свете решений XVI съезда ВЛКСМ горком комсомола постановил активней привлекать к общественно-политической работе старшеклассников, потому что средний возраст комсомольских работников перевалил за тридцать пять и надо готовить смену. Папа сделал пару звонков, и Слава попал сначала к рядовому куратору, потом ступенька за ступенькой, завоевывая доверие, дорос до положения, когда щеглу зеленому уже можно выходить на уровень замзава с оргпредложениями. Перед 1 мая прочитал про визит, про советско-американские полеты, вспомнил, что у Владимира Григорьевича есть пьеса про Марс, тот часто про нее рассказывал – и попросился на прием к товарищу Митрошенкову. Тот сразу оценил идею, похвалил, спросил только: а успеете вы за три недели с хвостиком? Слава твердо ответил: под мою ответственность, я вас, Эдуард Михайлович, не подведу. «А я, говорит товарищ Митрошенков, в тебе и не сомневаюсь, Ростислав Марленович. С такой головой и таким отчеством ты далеко пойдешь. Валяй, сворачивай горы». Тут же выделил хорошее место для репетиционной базы, бюджет на костюмы-декорации, целых пятьсот рублей, и Слава полетел как на крыльях воспламенять Владимира Григорьевича.

Записаться в театральную студию тоже посоветовал папа. Не для того чтоб стать артистом, а чтоб научиться владеть голосом, лицом, психологией человеческих отношений. «Внешние данные у тебя хорошие, мозги варят, стартовые условия тоже неплохие, но этого недостаточно, – объяснял папа. – Умей себя подать, показать товар лицом. Тебе достались времена не такие, как мне. Ховаться теперь незачем, надо поднимать все паруса – и вперед».

Долгая у них тогда была беседа. Из тех, что запомнишь на всю жизнь.

В общих чертах Слава, конечно, знал семейную историю и раньше. Что дед, папин отец, был большевик ленинского призыва, вырос до секретарей одного из московских райкомов партии, но в 1936-м скоропостижно умер от разрыва сердца – не жалел себя, сгорел на работе.

Тот осенний разговор начался как? Обсуждали перспективы, которые могут открыться, если Слава в горкоме себя хорошо проявит. Он со вздохом говорит: эх, если бы дед на самом взлете не умер, то стал бы членом ЦК, а то и поднимай выше. Ты бы начинал с совсем другого старта, ого-го куда взлетел бы. И мне бы не приходилось в горкоме кому-то чего-то доказывать.

Папа посмотрел внимательно, словно прикидывал, созрел ли сын для настоящего взрослого разговора.

– Моему отцу сказочно повезло, что он умер в тридцать шестом. И мне тоже. Проживи отец еще год – посадили бы вместе со всей его компанией. Там ни один не уцелел. Скоро у нас с мамой знакомых вообще не осталось, не к кому было в гости сходить – всюду сургуч на дверях. Друзей не стало – всех по интернатам развезли.

Папа долго рассказывал. Как в 14 лет учился самой главной жизненной науке – осторожности. Всякой, как он выразился, «кислятине». Не лезь в первачи, держись в тени, тише едешь – целее будешь. «Я, Славик, из поколения «осторожных», – горько и печально говорил папа. – Мы, кто уцелел, все Молчалины – «умеренность и аккуратность». Глядели далёко, да летали невысоко. Как же я, сынок, хочу, чтобы у тебя судьба сложилась по-другому».

Потом Слава много думал про это, делал собственные выводы. И, конечно, видел папину жизнь в ином свете. Молчалинская «умеренность и аккуратность» – как безжалостно по отношению к себе. И как точно. В биографиях написано, что папа участник ВОВ, награжден боевыми наградами, сотрудник фронтовой газеты. Но это только звучит героически – «фронтовая», на самом деле от передовой редакция фронтовой газеты далеко, не то что армейской или тем более дивизионной. И награды более чем скромные – «Боевые заслуги» да «За победу над фашистской Германией», которую в сорок пятом дали всем военнослужащим. Зато остался жив и цел. И после войны Марлен Игнатьевич Дружинин выбрал карьеру тихую и надежную, соответствующую его имени: пошел по линии марксистско-ленинского образования. Должность декана Факультета партхозактива в московском Университете марксизма-ленинизма – не бог весть какой Пик Коммунизма, но и не кочка на болоте. Есть контакты, есть доступ к информации – а иначе как Слава попал бы в актив горкома? Высокого старта папа гарантировать не может, но какую-никакую фору обеспечил: трамплин организовал и задал правильное направление.

Раньше у Славы была идея поступить в МГИМО. Стать дипломатом, работать за границей. Папа не спорил. Нашел хорошего репетитора по английскому, выписал газету «За рубежом». Но когда у них начались разговоры по-взрослому, идти в дипломаты отсоветовал. Сказал: жизнь надо строить не где-то далеко, а здесь, в Москве. Где работают главные люди и принимаются главные решения. Повидаешь мир после. Не исполнителем-дипломатом, а тем, кто дает задания дипломатам. Идти надо по партийной линии, и тут лучше всего идеологический диплом. Поступай, Славик, на философский. Тем более, это моя сфера, у меня хорошие отношения с замдекана. Результат гарантирован, если только на сочинении не напишешь «жи» и «ши» с буквой «ы».

Аргументы были веские. Слава переориентировался. В философы так в философы.

Завтрашний спектакль еще в каком смысле важный? В зале будет не только все руководство МГК ВЛКСМ включая первое лицо, но обязательно кто-то из горкома партии. Надо произвести впечатление, запомниться. Главная роль в спектакле – самое оно. Стали бы иначе большие люди тратить время на семнадцатилетнего щенка? А так – нате, посмотрите на Ростислава Дружинина. Внешность запоминающаяся, имя-фамилия тоже неплохие. Митрошенков сказал, что после спектакля позовет в ложу лично знакомить, и на этот случай Слава придумал маленькую, но драматургически яркую репризу под названием «Хорошее подрастает поколение».

Из-за угла показались припозднившиеся подружки, дочь и племянница Владимира Григорьевича, две тихони, обе страшнее ядерной войны, и Мышкина, девка нахальная и бойкая. Бесит, что она все норовит в совместных сценах с Лидой утянуть одеяло на себя. Слава даже Владимиру Григорьевичу на это пожаловался, но тот сказал: «проказница» и должна работать на контрасте с «инаморатой» – чем гуще тень, тем ярче солнце.

Взглянул на часы – уже четверть первого. Да что ж за разговор такой, на полчаса?!

Подумал, не пропустил ли, когда Владимир Григорьевич вернулся. Пошел посмотреть.

Нет. Все по-прежнему сидели в зале, где обычно крутили картины «второго экрана». Ждали.

Сначала Слава как всегда посмотрел на Лиду – и как всегда ею залюбовался. Когда нечем было заняться, она, подобно кошке, задремывала. Вот и сейчас, подтянув ноги, уютно примостилась в мягком кресле, пристроила голову на локоть. Но не просто дремала, а будто играла роль Спящей Красавицы. Еще и наряд был соответствующий, платье марсианской принцессы – пурпурное, с блестками. Залюбуешься.

Записываясь в студию, Слава рассчитывал походить на занятия по актерскому мастерству месяцок-другой, а потом свалить, на фиг надо. Но встретил Лиду и сразу понял: пока она здесь, никуда отсюда не уйду. А потом, довольно скоро, уже твердо знал, что в студию его привела судьба. Это главнее всего – то, что у них происходит с Лидой. Главней всех горкомов вместе взятых.

Месяц назад сказал папе, с которым можно говорить обо всем, что нашел любовь всей своей жизни и что они поженятся как только обоим исполнится восемнадцать. Папа, конечно, отнесся как к юношеской чуши. Приводи свою Джульетту, говорит снисходительно, посмотрю. Но после того как познакомился с Лидой, сменил тон. И был у них потом разговор с глазу на глаз. Еще более важный, чем обсуждения светлого будущего.

– Жениться надо по расчету, – грустно сказал папа. – Только по правильному расчету. Не так, как я. Не буду про это, ладно? Ты парень умный, взрослый. Сам всё видишь и понимаешь.

Слава кивнул. Историю родительского брака он отчасти знал, остальное докумекал. Папа женился на маме в пятьдесят третьем, когда застрял на тухлой работе в обществе «Знание» и никак не мог из того болота выбраться. Вытащил тесть, генерал МГБ. Папа и сейчас, в пятьдесят лет, с седой шевелюрой, красавец хоть куда, похож на писателя Фадеева, а тогда был вообще Кадочников. Мама же, судя по фотокарточкам, была не такая полная, как сейчас, но совсем не Любовь Орлова.

Однако в следующем году прошла чистка органов от «нарушителей соцзаконности», деда турнули, и он сорвался с катушек. Похоже, упился до смерти. Родители при сыне эту тему не обсуждали, но по некоторым обрывкам Слава догадался. Обо всем прочем тоже.

В общих чертах в 1954 году у папы ситуация была такая. Тесть из буксира превратился в проблему. С женой тоже… Нет, маму Слава любил, кто же маму не любит? «Кушай, пока тепленькое», «Шапочку одень», вечные разговоры про рассаду на даче и про телесериалы потерпеть можно, даже трогательно. Но можно себе представить, каково было молодому папе, с его умом, с его мечтами, в тридцать лет зависнуть с такой спутницей жизни. И не разведешься с беременной, за такое полагался строгач с занесением, пятно на всю жизнь. Слава на свет появился только потому что аборты считались уголовным преступлением.

У Теодора Драйзера есть роман «Американская трагедия», а это роман «Советская трагедия». Обоих родителей жалко. И папу, всю жизнь стеснявшегося своей супруги (Слава догадался об этом лет в двенадцать – тоже стал стесняться). И маму, которая могла найти себе какого-нибудь простого, хозяйственного мужика. Он бы ее любил за полноту и домовитость, кушал борщи с запеканками да нахваливал.

– Правильный расчет, Славик, это когда женишься не из-за карьеры, а по любви, – продолжил папа, помолчав. – Только не по глупой страсти, а по умной любви. Не ради медового месяца, а ради долгого счастья. Без семейного счастья жизнь горькая, как полынь, каких успехов ни добейся…

Это он про свою жизнь, понял Слава и еле удержался, чтобы не обнять. Но у них такого завода не было. Обнимашки-целовашки по маминой части. Ее не отучишь, приходится терпеть.

– С Лидой тебе сильно повезло. Девочка твоя – алмаз. Лучится и сверкает. Конечно, алмаз требует огранки, чтобы стать бриллиантом, а бриллианту понадобится соответствующая оправа. Легко тебе с такой королевой не будет, но знаю: счастья она тебе принесет много. Чувствуется в ней такой дар. В общем, одобряю твой выбор.

Чувствуя, как от радости погорячело лицо, Слава сказал то, что папе понравиться не могло.

– У нее мать простая чертежница, а отца вообще нет.

Но папа лишь улыбнулся.

– Красота и обаяние открывают любые двери. Не хуже, чем связи. Ты увидишь, как помогает в карьере жена, которой все любуются. Особенно если Лида будет себя правильно вести, а я ее этому научу… Господи, Славка, как же я за тебя рад. Как я хочу, чтобы ты прожил жизнь счастливо.

И на папиных глазах выступили слезы, чего никогда, никогда не бывало. У Славы тоже запершило в горле. Вот какой незабываемый у них вышел разговор.

Да что же он застрял на телефоне, нахмурился Слава, мельком оглядев остальных участников спектакля.

Генка Щипок уткнулся носом в книжку. Рожа черная, на башке кудрявый парик. Как есть африканец. Владимир Григорьевич нарыл его в кружке «Юный физик» – нужен был парень на роль бортинженера Джагдамбы, амплуа «Маг». Режиссеру пришла в голову идея взять не студийца, а натурального фаната космических полетов. Сходил на районную конференцию «Будущее науки», послушал доклады-дискуссии и вцепился в этого чудика. Рассказал, что от Генки, когда тот закурлыкал про межпланетные путешествия, буквально искры посыпались. Вот бы так же и на спектакле!

«Злодей» Савчук в красном марсианском костюме с золотой бахромой на плечах торчал у режиссерского столика. На кой этот темнила с вечной противной ухмылочкой, с его дурацкими, всегда не к месту, шуточками таскается в театральную студию – загадка. Наверно из-за того, что обожает выеживаться. Сейчас тоже что-то изображает, непонятно что: быстро тыкает острием бутафорского кинжала между пальцами растопыренной пятерни.

Народные массы в студии были представлены рабочим сцены Серегой сделай то-сделай сё, и ткачихой-поварихой Морозенковой. Она не только шила костюмы, но готовила чай с бутербродами, если репетиция затягивалась. Только эти двое получают за участие в спектакле башли – из бюджета, выделенного горкомом. Представители пролетариата сидели в разных углах и, как полагается народу (пьеса А.С. Пушкина «Борис Годунов») безмолвствовали. Слава ни с Серегой, ни с Катькой за минувшие месяцы, кажется ни разу ни о чем не разговаривал. На фига?

Хипарь Брыкин до сих пор не явился. Самый ненадежный элемент во всей труппе, постоянно опаздывает. Но он из марсиан, появится только в третьей сцене. Главное, что Лолка с Норкой подтянулись, так что космонавты все в сборе. Можно запускать первый акт.

Елки-моталки! Будем мы начинать или нет?

Решил: пойду-ка подожду перед директорским кабинетом.

И очень правильно сделал.

Режиссер расхаживал по коридору, чем-то сильно взволнованный. Шевелил губами, жестикулировал.

– Что случилось? Кто звонил из горкома? – кинулся к нему Слава.

Ресницы под выпуклыми стеклами растерянно захлопали.

– Он назвался, но я фамилию не разобрал. Какой-то ответственный товарищ, по голосу слышно. Ах, неважно кто звонил – важно что он сказал. Завтра спектакль не состоится.

Мысленно застонав – как чувствовал! – Слава всё же не дал себе запаниковать.

– Нет, кто именно звонил, очень важно. Может, из секретариата кто-то, напутал. Попробуйте вспомнить. Митрошенков?

– Нет. Длинная такая фамилия, пятисложная, с ударением на предпоследнем «а». Как «Гиппопотамов».

– Скоробогатов? – ахнул Слава.

– Да-да, очень похоже.

– Это большой человек. Секретарь по идеологии. Значит, правда… Неужели всё было впустую…

Голос сорвался, задрожал. Но Слава одернул себя. Ничего не впустую. А Лида?

– Нет, нет, это не плохая новость. Наоборот, очень хорошая! – Ресницы замигали еще быстрей. – Товарищ Скоробогатов сказал, что наверху принято решение…

Придвинулся, понизил голос. Слава послушал – перехватило дух. Натурально: вдохнул и не выдохнул.

– Вот хожу, думаю, как поторжественней сообщить труппе. Иди, скажи им, что репетиция начнется через пятнадцать минут. Только гляди! – погрозил пальцем. – Никому. Не срывай мне сценический эффект.

– Обещаю, – кивнул Слава и понесся назад. Рассказать Лиде. Не в зале, конечно. Она непосредственная, завизжит или захлопает, или еще что-нибудь.

Прямо в розовое, очень красивое ухо (раньше и не подозревал, что уши тоже бывают красивыми) прошептал:

– Пойдем. Сейчас офигеешь.

Увел ее за сдвинутый занавес, в сумрак. Вполголоса сообщил потрясную новость.

Лида не только взвизгнула и хлопнула в ладоши, но еще и обхватила руками, поцеловала в щеку.

– Ой! С ума сойти!

– Не сойти, а свести. У тебя это получится, – шепнул он. И тоже ее обнял, а лицом прижался к лицу.

Сердце прямо выпрыгивало от близости к ней, от ее запаха.

Пообещал:

– У тебя всё будет. Всё! У нас всё будет.

У Лиды мечтательно смежились веки, а губы наоборот приоткрылись, и Слава впервые, впервые поцеловал ее не по-школьному, а по-настоящему, язык в язык, зубы в зубы. Раньше она всегда уворачивалась, выскальзывала из рук, но сейчас сама прильнула, сделалась хрупкой, податливой, Слава прижал ее к себе крепко-крепко, но через несколько секунд, тяжело дыша отстранился. Испугался: вдруг она почувствует, как оттопырилась ширинка. От стыда умрешь.

В темноте возникло светлое пятнышко, сделалось больше. Там кто-то затянулся сигаретой. В красноватом круге на миг возникло лицо Сереги Клычова. Сощуренные глаза смотрели прямо на Славу.

Он чертыхнулся. Лида обернулась, коротко рассмеялась, выскользнула за портьеру.

Огонек погас, лицо Клычова исчезло.

Слава досадливо качнул подбородком, последовал за Лидой. У него слегка кружилась голова.

СЕРЕГА КЛЫЧОВ

РАБОЧИЙ СЦЕНЫ

Сигареты считанные – чтоб блока «Примы» хватило на весь месяц. Эта была вторая, только что начатая, но пальцы смяли ее, и раскрошилась, пропала. Ожога он даже не почувствовал, грудь изнутри обожгло больнее.

Вот на кой люди сами себе муку устраивают? Ушел бы тогда сразу, как решил, и не было бы этой маеты.

Что такая работа на хрен не сдалась, Серега понял быстро. Послушал минут десять, как очкастый болботун-режиссер расписывает сколько всего напридумывал для спектакля, и сказал себе: ага, буду я вам за сороковник горбатиться – дворцы с космическими кораблями сколачивать. Главное вся шабашка – на один месяц. Мысленно выматерил Марьандревну из ЖЭКа, которая его сюда прислала. Тетка она добрая, но дура. Рядом с домом, говорит, и всегда в кино бесплатно сходишь. Как будто у него есть время по кинам расхаживать. Знает же, курица, что мать в больничке на полутора ставках убивается за сто двадцать, что сестра Танька в своей прачечной получает всего сотню с вычетами, а ее двойняшкам надо быть не хуже других. Опять же батяня, урод.

Что Марьандревна на почту пристроила, письма разносить, за это спасибо. Те же сорок рэ, но фигня, занимало час перед школой. А каждый вечер пилить-стругать, да еще у этого чокнутого Владимира Григорьевича, поди, будет семь пятниц на неделе. «По ходу дела придумается что-нибудь еще, это работа, в которой я привык руководствоваться вдохновением». Ага, щас.

Не сделал ручкой чисто из любопытства – посмотреть что за театральная студия такая. Начали подгребать актеры, на них тоже поглядывал. И всё больше злился. Они, значит, будут друг перед дружкой и перед публикой красоваться, а Клычов на них паши. Они чистенькие, он грязненький. Ты буржуй, а я рабочий, ты насрал, а я ворочай.

– Ладно, я подумаю.

Уже и поднялся со стула. Но тут в дверь вошла Самотина, и Серега будто оглох, один звон в ушах. Сел обратно, колени словно подломились. И на душе стало… Хер знает, как описать. Одновременно очень-очень хорошо и очень-очень плохо.

Потом много про это думал. И про Самотину, и про себя, и вообще.

Очень-очень хорошо, что на свете есть Лида. Он и не подозревал, чтоб бывают девчонки, просто смотреть на которых – радость. Может, только одна такая на свете и есть. И то что Серега по случайности, благодаря жэковской Марьандревне, ее повстречал, несказанное везение.

Очень-очень плохо, что к такой принцессе не подступишься. Серега Клычов ей не пара и никогда парой не будет. Так что скорее всего никакое это не везение, а наоборот, лютое несчастье, отрава на всю жизнь. Будешь с другими девчонками сравнивать, и нос воротить. Как если индюк влюбился в белую лебедь. Глазеет, как она круги по воде выписывает или в небе крылами машет, а сам шлепает по навозу и вокруг одни индюшки.

Что Лида ни делала – и даже если вообще ничего не делала, а просто тихо сидела или, как сейчас, дремала – оторвать от нее взгляд было трудно. А уж если улыбнется… Она всем улыбалась, и каждому по-разному. Серега это заметил, он про нее всё замечал. Ему тоже улыбалась, правда очень редко. За три недели только три раза. Он каждую из этих улыбок помнил.

Самое страшное что? Не то, что Лида никогда твоей не будет, об этом даже не мечталось. Страшно, что остальной мир, в котором Лиды нет, сделался еще поганей. Он и раньше-то был поганый, но Серега думал – это нормально, что жизнь серая, хмурая, муторная. Другая бывает только в кино. Или у богатых, кто в четырехкомнатных квартирах живет, в «жигулях» на дачу ездит.

Обычная жизнь – это как у них дома. Две комнаты на шестерых в коммуналке, конечно, не сахар, но многие ведь так. С отцом не повезло, лучше бы вообще никакого не было, ну так в ихнем дворе половина мужиков квасят, некоторые вообще не просыхают. Батя-то запивает трижды в месяц – после двух получек в артели и когда инвалидная пенсия. Раньше квасил суток по пять, сейчас пара дней – и всё, скисает, гнилой весь. Скорей бы уже сдох, паскуда.

Когда Серега то же самое сестре сказал, в сердцах, Танька пальцем у виска покрутила: «Ты чего? Он инвалид войны, у нас очередь на подходе. Помрет – нам на всех одну квартиру дадут, а так две: вам троим и нам». Права, конечно. Хоть поживет по-людски. Пускай без мужа и с двумя спиногрызами, но отдельно и без пьяного ора.

Сереге-то с матерью от козла безногого все равно никуда не деться. А ведь было время, давно, когда отец в рот не брал, держался. Сидел за столом серьезный, красивый, прямо на глазах из деталей собиралось чудо – настенные часы с кукушкой. Он тогда брал в артели работу на дом, руки у него хорошие. Глядя, как ловко они обходятся с инструментами, маленький Серега много чему научился. Что ног нет – за столом не видно, и легко было представить, что батя обыкновенный, как у других ребят, просто сидит.

Наверное, мать его таким и полюбила. Работала санитаркой в Подольске, в доме ветеранов – их всех, кто без обеих ног, после войны из Москвы убрали, чтоб не портили вид своими тележками. Батя еще и пел когда-то, на гармони душевно играл, пока ее не пропил. Танька старшая, она хорошего батю лет до двенадцати застала. Серега – до семи.

Там как вышло? Десять лет назад батю на улице окликнул кореш по госпиталю. В одной палате лежали, и ранения похожие – оба подорвались на минах. Но оперировали их в разные смены. Батин хирург то ли торопился, то ли что. Не стал возиться – оттяпал обе ноги выше колен. А корешу повезло. Ему не ампутировали.

И вот катит батя по Люблинской улице на своей подставке, утюжками от асфальта отталкивается. А тут этот. На своих двоих, в костюме-галстуке, в шляпе. И всё у него хорошо. Первый раз тогда батя выпил – как по такому поводу было не выпить. И всё, с тех пор не останавливался. А не будь той встречи, остался бы человеком. Не изгрыз бы себя злобой на судьбу. Хотя как на нее, суку, не злиться? Добила, дотоптала.

Очень возможно и даже скорее всего, что с Лидой судьба свела Серегу тоже из паскудства. А может и нет. Никак он не мог понять, лучше ему теперь стало жить или хуже. Но спросили бы: хочешь, Серега, отмотать назад – чтоб ничего этого не было? Ни за что на свете.

Это Серега так думал еще пять минут назад, стоя в темноте и раскуривая «Приму». А потом за кулисы зашли Лида со Славкой Дружининым. Клычову из темного закутка на фоне подсвеченного с той стороны занавеса их было хорошо видно. Чего-то Дружинин ей погудел. Она ойкнула, захлопала, кинулась ему на шею. А потом случилось такое, от чего стало ясно: то, что в жизни повстречалась Лида, это не удача, а беда. Вроде как у бати, когда он на улице встретил кореша. Раньше как-то еще можно было кататься на инвалидной тележке, а теперь жить стало невмоготу.

Всё на свете достается Дружининым. Ладно бы чистенькая житуха, башлевая непыльная работа и прочие ништяки. Но девушки, самые лучшие, тоже достаются им.

Заскрипел зубами. Лизнул обожженный сигаретой палец. Спокуха, Клычов. Завтра спектакль, больше ты ее никогда не увидишь. И перестанешь травить себе душу. Жизнь, уж какая она ни есть, только начинается.

Через месяц навсегда попрощаемся с гребаной школой. Завалят на экзаменах – обойдемся без аттестата. Нам в институты не поступать. С июля до ноября устроиться на нормальную работу с нормальной зарплатой, поднакопить мамке денег. Потом заберут в армию. А после видно будет. Куда-нибудь да вынесет.

Эти мысли в голове Клычова пролетели за секунду-другую, пока те двое шли к занавесу.

А потом, уже отодвинув полог, Лида на мгновение обернулась. Ее лицо было ярко освещено, и на нем возникла улыбка – особенная, специально для Сереги. В четвертый раз Лида ему так улыбнулась. Будто видела его всего, понимала до самого донышка и не брезговала, не отталкивала, а сулила что-то очень хорошее.

Да как же это – никогда ее больше не увидеть, растерянно подумал Клычов. И занавес, колыхнувшись, сомкнулся.

Назад к карточке книги "Поколение М"