Текст книги "Поколение М"
Автор книги: Борис Акунин
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)
– Позвони моему заму, – перебил Клычов. Сунул визитку. – Это по его части.
И отошел.
Встречаться с замом Валерий не собирался. Весь смысл в том, чтобы быть на прямом контакте с первым лицом. Причем на контакте неформальном. Иначе возьмут однажды фирму на цугундер, и загремишь вместе со всей братвой.
Расстроиться, однако, Валерий не успел. Увидел, что Клычов держит курс на Лиду. Подсаживается к ней. Очень недолго о чем-то поговорили, и она переместилась к Жанне. А у Клычова сделалась такая несчастная рожа, что Валерий чуть не хлопнул себя по лбу.
Вон оно как! Не он один, оказывается, продолжает сохнуть по принцессе Аэлите.
Ум моментально подсказал, как надо поступить. Сердце запротестовало, затрепыхалось. Но не до нежностей при нашей бедности.
Стиснул зубы, мотнул головой, отогнал слабость.
Присел к углу стола, наклонился к Сереге. И тихонько:
– Хочешь, уедешь отсюда с ней?
Клычов резко обернулся. Глаза яростные.
– Тебе, Сергей Петрович, ничего говорить и делать не придется. Я всё устрою. Заодно увидишь, как умеет работать Савчук.
Сглотнул. Ярости в глазах поубавилось.
– …Как?
Ну то-то.
– Для тебя ведь бабло не проблема?
Опять рассвирепел.
– Она не лярва! И за деньги мне не надо!
Валера быстро:
– Само собой. Но Лида актриса. И актриса без ролей. Это как цветок, который не поливают. Он от этого засыхает. Если ты устроишь ей съемки, да большую роль, она за тобой на край света пойдет. И даже побежит.
– Как я ее устрою?
– Ты – никак. Но на то у тебя есть Валерий Савчук. Подожди здесь. Выясню цену вопроса.
Парочка-тройка имен пришла в голову еще по дороге в администраторскую. В первую очередь он позвонил Голубеву, молясь, чтобы тот оказался дома и взял трубку.
Йес!
– Привет, Феллини, – поздоровался Валерий, использовав агентурную кличку. – Это Савчук. Майор Савчук. Не забыли меня?
Тот, ясное дело, забекал, замекал.
– Нет-нет, – сказал Валерий. – С прошлым это никак не связано. Его водой унесло, не вернется. Да и я теперь на другой работе. Расслабьтесь. Просто звоню узнать, как у вас дела. Почему давно ничего не снимаете?
– Никто не снимает, – буркнул Голубев. Он немного успокоился, но голос был все равно напряженный. – Не на что.
– А хороший сценарий у вас есть? Желательно телесериала.
– Есть, и даже два. Да что толку? Денег нигде не достать.
– А сколько нужно?
Режиссер ответил не сразу. Подумал.
– Минимум по пятнашке на серию. А серий в одной картине десять, в другой двенадцать.
«Пятнашка» – это пятнадцать тысяч долларов, сообразил Валерий. То есть полтораста хватит. Судя по Серегиному офису и тачкам, для него не проблема.
– А есть женская роль для дамы в расцвете лет, красивой, сексуальной?
– …В «Москве бандитской» у главного героя подруга такая. С богатым прошлым. Вы к чему ведете-то, Валерий Тарасович?
Не забыл отчество, труженик культуры.
– А вот к чему.
Валерий объяснил.
РОСТИСЛАВ ДРУЖИНИН
После долгих колебаний двигатель он все же выключил, хотя это было чревато. Если остынет, потом вхолодную может не завестись. Машине всего четыре с половиной года, пробег меньше 50 тысяч, а уже барахлит карбюратор. Износились жиклеры. Самому их хрен достанешь, а в мастерской сдерут мама не горюй. Но попусту жечь горючее тоже глупо, теперь одна заправка обходится в пятьсот пятьдесят.
Вспомнил, как первый раз сел в вишневую красавицу-«волгу». Незадолго перед тем поднялся из референтов в инструкторы, получил доступ к лимиту первой категории и, конечно, воспользовался.
Поездка была особенная, на торжественное заседание и концерт по случаю семидесятилетия Октября. Момент, когда жизнь находилась на пике, а тогда казалось, что это только начало настоящего подъема. Они ехали по празднично разукрашенной Москве и громко пели вдвоем «Всё выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц». Лидка была невероятно красивая в новом французском платье. После концерта, на банкете, Егор Кузьмич подошел к столу, за которым сидели инструктора с женами, каждому пожал руку, сказал несколько слов, а Лидке старомодно поцеловал пальцы. Какая, сказал, Дружинин, у тебя супруга красавица, залюбуешься. А потом вдруг говорит: «У меня скоро день рождения. Я пышности не люблю, но человек тридцать соберется, все свои. Приходите оба, а то надоели старые рожи». Ростислав аж задохнулся. Ведь второй человек в партии! Сообразил, что это не просто так, что Егор Кузьмич решил включить его в свой ближний круг. В голове замелькало: открыл тузовый прикуп, вышел в дамки, сорвал банк. Да, это был вертикальный взлет. Но закончился он таким же вертикальным падением.
Вскоре второй человек стал никаким человеком. Пятнистый подонок выпер его из Политбюро. А прихвостни Пятнистого вычистили всех, кто держал лигачевскую линию. У других мир рухнул в августе 91-го, а у Ростислава раньше. Испил горькую чашу до дна, как Иисус Христос. Причем в таком возрасте, когда у других всё только начинается.
Из центрального аппарата он рухнул в сраный Институт марксизма-ленинизма, пыль глотать. Не успел опомниться от удара – жена, предательница, всадила нож в спину. Ощущение было, что небо обрушилось на голову, земля ушла из-под ног. Он тогда чуть не свихнулся. Можно понять. Хотя стыдно вспоминать, какую он закатил Лидке истерику, когда она объявила, что полюбила другого. Поняла, что главная ее жизнь не в семье, а в искусстве, и что Слава с его благородством и великодушием должен это понять. Наверняка из какого-нибудь спектакля позаимствовала. У него в глазах почернело. Схватил с ковра на стене кинжал, подарок ингушских товарищей. Лидка завизжала, думала, зарежет. А он, как последний идиот, вытаскивал из шкафа ее шмотье, кромсал на куски, орал: «Это кто тебе привез? А это кто купил? Сука, сука неблагодарная!» Как юный Табаков, рубящий буденновской шашкой мебель в старом фильме. Срам невыносимый.
Она кинулась к двери, он разрыдался. И с тех пор ни разу ее не видел, только на экране. Смотрел фильмы, где она трахается, черт знает сколько раз. Рука сама тянулась к херу – ничего не мог с собой поделать, потом бывало гадко. Но покоцанная видеокассета и сейчас в ящике стола.
Лидка поднималась всё выше, сияла всё ярче, а он сползал, сползал в темную яму, и конца сползанию не было.
Одна-единственная вспышка надежды случилась в августе. Что Пятнистого наконец сковырнули, и теперь всё вернется, жизнь начнется заново. «Три счастливых дня было у меня».
В страшную следующую неделю, когда один за другим кончали с собой последние рыцари коммунистической идеи, Слава тоже всерьез задумался – не послать ли ему к черту жизнь, в которой нет и теперь уже точно не будет ничего хорошего. Презирал себя за то, что не хватает мужества на такой поступок. Но вовремя вспомнил цитату из великой книги «Как закалялась сталь»: «Шлёпнуть себя каждый дурак сумеет всегда и во всякое время. Это самый трусливый и легкий выход из положения. Трудно жить – шлёпайся. А ты попробовал эту жизнь победить? Ты всё сделал, чтобы вырваться из железного кольца?»
И выжил. Выстоял. Вырвался.
Постепенно становилось легче. Начал брезжить свет. Оправившись от потрясения, зашевелились, осмелели нормальные люди. Их в стране много. Перестали бояться, отсиживаться по углам. Геннадий Андреевич на собрании актива очень хорошо сказал – бодро, энергично, насмешливо: «Они играются в демократию? Что ж, товарищи, Ленин в дискуссии с «отзовистами» призвал партию смелей использовать лазейки лицемерного буржуазного либеральничанья. Это и называется диалектика».
Участвовать демонстрациях, шагать под красным знаменем, петь «Варшавянку» было, конечно, здорово – укрепляло дух, создавало чувство локтя, но по-настоящему Ростислав ожил, только когда нашел в движении свою собственную нишу. Это была его идея – восстановить Комсомол, все поддержали, и теперь уже Дружинин не просто участвовал в акциях, он их придумывал и организовывал. Сегодня, например, провел комсомольский пикет на Старой площади, в знак протеста против запрета компартии. Было хорошо. Пришло много активистов, человек двадцать. И целая толпа собралась поглазеть. Кто-то оттуда кричал антисоветчину, но большинство просто смотрели и слушали. Сейчас всем плохо, все недовольны. Пусть вспомнят, что при нас было лучше.
Вчера, когда в оргкомитете передали открытку про встречу участников студии, Слава поежился. Вот уж куда ни за что и никогда. Встречаться с теми, кто десять лет назад видел его на коне, успешным и счастливым? Для чего? Чтоб позлорадствовали над «коммунякой»? Еще ведь эта припрется, суперстар экрана. Представил – замутило. Выкинуть из головы, и дело с концом.
Но не выкинулось. От мысли, что там можно будет посмотреть на Лидку, по-прежнему мутило, но так покручивает от выпитого вина. Увидеть ее захотелось мучительно, до боли в сердце.
Вернувшись с пикета, Слава походил от стены к стене в своей безрадостной квартире – и стал собираться. Решил, что посмотреть на Лидку посмотрит, а сам ей и всем остальным показываться не станет. Понаблюдает, как они собираются, из машины. Но на всякий случай оделся во всё лучшее. Серый с блеском костюм, синий галстук, привезенный из Парижа, когда в восемьдесят шестом ездил на праздник газеты «Юманитэ». Все командировочные тогда потратил на Лидку, себе купил только один этот несчастный cravate.
Засел на другой стороне улицы, чтоб не дай бог не засекли. Поглядывал в бинокль – театральный, с которым когда-то ходил на Лидкины спектакли. Неподалеку были припаркованы два черных внедорожника, в них сидели нынешние хозяева жизни. Из одного выл и рычал блатной шансон, из другого доносилась классическая музыка. Очень символично: страна победивших очкариков и бандюганов.
Народ понемногу собирался. Дружинин на каждого наводил бинокль, подкручивал колесико. Женщин особо не разглядывал, его интересовала только одна из них, а ее всё не было. Но мужиков изучал внимательно.
Савчук в черном пиджачишке выглядел ощипанной вороной. Генка Щипок вообще имел бомжеватый вид. Даже подумалось: а может, сходить? Но потом из подъехавшей тачки вылез Брыкин, один из разрушителей государства. Бывший волосатик вырос в первостатейную гниду. Весь такой налитой, энергичный, преуспевающий. Идти в ресторан, любоваться, как Макс распускает перья, сразу расхотелось.
Время тянулось очень медленно. Во рту было противно от выкуренных сигарет. Понемногу стемнело.
Сидел, положив руки на руль, вспоминал всякое-разное.
Возникла картинка, сама собой. Лидка в трусах и лифчике перед выходом в свет пробует разные наряды перед трюмо, а он любуется, чувствует себя счастливым.
В этот самый момент она и приехала, будто нарочно подгадала. Грациозно хлопнула дверцей шикарного лимузина, небыстрой воздушной походкой подошла к двери. И там надолго замерла. Неужели почуяла, что я ее рассматриваю, сжалось сердце.
Стрижка короткая, очень ей идет. Но ей все прически шли, любые. В гадский биноклишко с его трехкратным увеличением, да еще в темноте, лица было не разглядеть.
Наконец вошла.
Ростислав зажмурился. Чтобы подольше удержать в зрительной памяти ее силуэт.
Нет, внутрь он не пойдет. Сил не хватит. Если б она была там одна, а среди лишних людей ни поговорить, ничего.
А что если… Он встрепенулся, полез в пачку за последней сигаретой.
Что если по-человечески. Дождаться, когда она будет уходить. И просто поздороваться. Без обид, без упреков заговорить. Попросить прощения за ту безобразную сцену. Честно сказать: очень тебя любил, был в шоке, помешался от горя. Кстати ее вещи остались, он убрал их с глаз подальше, на антресоли. Предложить, что привезет.
В общем как-то наладить отношения. Ведь пятнадцать лет прожили, и неплохо прожили. Сразу объяснить: ничего такого он в голове не держит, она замужем, у нее другая жизнь, и он желает ей только счастья. Будем изредка видеться, по старой памяти, и ничего больше. Как-то так.
А надо тебе с ней видеться? – спросил рассудок. – Только себя мучить.
Очень надо, – ответило сердце.
И всё. Вопрос решился.
Посветлевший, успокоившийся, Ростислав аккуратно пригасил недокуренную сигарету, откинулся на спинку. Приготовился ждать, сколько понадобится, хоть до полуночи. Он очень давно не чувствовал себя так… мирно.
Но ожидание оказалось совсем недолгим. Прошло всего полчаса, может сорок минут, не больше, и Лида вышла из ресторана.
Слава качнулся вперед. Что, если она загадочным женским инстинктом – он у Лиды был очень развит – ощутила некий сигнал?
Но следом вышел какой-то в черной коже. А за ним и третий – Савчук. В электрическом отсвете блеснула лысина.
Из внедорожника выскочил человек, распахнул дверцу. Лида села. Кожаный (он был спиной) и Савчук немного поговорили. Кожаный тоже сел в машину, а Валерка остался на тротуаре.
Джип, не мигая, мягко тронулся с места. К нему в хвост пристроился второй.
Кто эти люди, похожие на бандитов? Куда они везут Лиду?
Слава повернул ключ зажигания, чтобы ехать за ними. Зачем – сам не знал, но не поехать было нельзя.
Стартер закряхтел, закашлял. Не схватил. Ни со второго раза, ни с третьего.
Красные огоньки стали тусклее, мельче. Растаяли в темноте.
25 МАЯ 2002 ГОДА
ГУЛЬНОРА ШАВКАТОВНА ДЖАМШИДОВА
Перед выходом, как обычно в это время, зашла проведать пёселей. Была встречена радостным визгом, облизана, облапана. Покормила всю шатию-братию, вывела погулять, поучила Аришу, юное дарование, бегать за мячиком. В полшестого запустила собачью команду обратно в квартиру, налила в миски воды, пообещала вечером заглянуть. Всё это было здорово и классно, но настроение испортила соседка. Выглянула на лестничную площадку и говорит: «Сколько это может продолжаться? Всю ночь доносился вой, мешал спать. Я в конце концов приму меры. Напишу в санитарную инспекцию! Черт-те что, а не подъезд. На первом этаже узбекская ночлежка, здесь узбекский зверинец. Это может быть у вас там принято устраивать собачьи питомники в жилом доме, но здесь, Гульнора Шавкатовна, не Ташкент».
Голос язвительный, имя-отчество выговорила словно обозвала. На первом этаже, у дворника Рохмона, жила большая семья: дети и брат с сестрой, бежавшие от гражданской войны. Не узбеки, таджики, но соседке это всё равно.
Полным именем Нора стала представляться с тех пор, как в Москве началась отвратительная азиатофобия: запустилось противное слово «гастарбайтеры» (всё равно что фашистские «остарбайтеры»), появились объявления «сдаем квартиру славянам» и прочее. Новой соседке она тоже презентовалась: «Гульнора Шавкатовна Джамшидова, я узбечка». Раньше в двадцать седьмой жила Ольга Станиславовна, очень хорошая женщина, знавшая Нору с детства, никогда не жаловавшаяся на собак, иногда даже менявшая им воду. Но она переехала, вместо нее заселилась эта Антонина Владимировна, и бывший оазис счастья превратился в «горячую точку».
– Ради бога извините, – сказала Нора. – Это Настя, у нее бывают острые боли в поврежденном колене. Я буду забирать ее на ночь к себе.
– Называть дворнягу русским именем «Настя» – это такая русофобия? – скривила губы злыдня. Захлопнула дверь.
Десять лет назад, оказавшись перед совершенно невозможным выбором – предать мать или предать Стешу – Нора придумала, как обойтись и без первого, и без второго. Надо поменять квартиру. Поселиться рядом с мамой. Днем сидеть у нее – ухаживать, разговаривать. Когда уснет – работать с рукописями или делать выписки. А к Стеше наведываться – покормить, погулять. Обязательно завести для маминой квартиры особую одежду, без единой шерстинки, чтоб не провоцировать аллергический припадок. Сразу после прихода принимать душ, хорошенько промывать волосы. Пару дней в неделю устраивать себе выходной – нанимать сиделку.
Нора поменяла квартиру, но перейти к существованию на два дома не успела. Будто убедившись, что дочь испытание выдержала, мама освободила ее от хлопотной жизни. Однажды утром просто не проснулась. Тихо ушла. Незадолго перед тем, буквально в предпоследний вечер, мама – на нее это было совсем не похоже – вдруг заплакала и говорит: «Прости меня за всё, Норочка, ради бога прости».
А может быть, Норе поставил зачет некий высший Экзаменатор. И отпустил на каникулы.
Стеша дожила до собачьих ста лет и особенно счастлива была в старости, когда в доме завелась Настя. Нельзя было не подобрать собаченцию со сломанной лапой – умерла бы.
Мамину квартиру Нора сдавала, без этих денег в девяностые они бы не выжили. После того, как Стеша переселилась в свой собачий рай, Настя затосковала, и пришлось подселить рыжую эрделиху Зойку. А когда в позапрошлом году – так уж вышло – к колхозу присоединилась еще и косматая алабаиха Мариванна (ее бросили уехавшие в Германию хозяева), женскому коллективу стало в однушке тесновато. Как раз пошли заработки от французов, материальное положение наладилось, и Норе пришла в голову гениальная идея: устроить в маминой квартире собачье общежитие. Девочка Ариша, тоже отказница, подселилась недавно.
До переезда соседки жизнь была настоящим парадизом, состояла из сплошных радостей.
Сдвинулась с мертвой точки книга про Гиппиус и Мережковского в Париже, так что наука оказалась в выигрыше. Увеличились и заработки – появилось больше времени для сотрудничества с Institut Français. За одну лекцию или за участие в круглом столе французы платят больше, чем месячная зарплата в ИМЛИ. Увлекательная работа, собаки, плюс появилось классное волонтерство, совмещение приятного с общественно полезным – что еще нужно человеку для счастья?
Но увы. Счастье долго безоблачным не бывает. Во-первых, токсичная Антонина Владимировна не угомонится, это ясно. Во-вторых, Настино колено ведет себя всё хуже, необходима операция. Ветеринарная клиника, способная качественно решить проблему, в Москве только одна. Рассчитана на нуворишей, и расценки там соответствующие. Эндопротезирование сустава обойдется, страшно сказать, в 2000 долларов.
Эх, если б можно было съездить во Францию, почитать лекции! Ведь все время приглашают. Этих денег хватило бы. Но как уедешь, оставишь собак?
Делать нечего, придется просить Лолу, как в те унизительные времена, которые, казалось, уже не вернутся. Само собой в долг. Если сильно поджаться, года за два можно выплатить.
Для Лолы это, наверное, совсем не сумма. Джош в своем loan signing agency (это что-то вроде нотариальной конторы по оформлению финансовых сделок) видимо очень много получает, Лола даже ушла с работы. Сказала: у мужа такое положение и такая семья, что быть секретаршей в медкабинете – только его компрометировать, а деньги все равно небольшие. Надо же, а вроде любила свою работу. Теперь ничем не занимается. Ходит на какой-то пилатес, на массаж, на курсы икебаны. Как можно жить без дела – непонятно, но выглядит Лолка совершенно счастливой.
Джош у нее, конечно, картинка. Высокий, красивый, заботливый. И всегда веселый. Еще лучше, чем на фотографиях. Лолка-то выглядит фантастически хорошо, никак не на сорок семь, а Джош вообще похож на бойскаута. Он, правда, на четыре года ее младше. Замечательная они пара, просто заглядение.
Нора думала, что будет ими любоваться только по снимкам. Лола сто раз звала в гости, но собаки же. И вдруг сестра звонит. Мы собираемся всей семьей в Россию. Летим в Питер, оттуда поплывем в Москву на теплоходе. Покажу Машке историческую родину – Кижи, Валаам, Волга-матушка. Джош тоже очень хочет. И с тобой десять лет не виделись.
Пообсуждали, порадовались. Потом Лола говорит: давай, как тогда, 25 мая опять всех соберем. Попросила организовать – найти хороший ресторан, пригласить ребят.
Ресторан-то Нора нашла легко, не девяностой второй год. Очень хороший, «Елки-палки». Иногда ходила с коллегами по какому-нибудь торжественному поводу. Там удобно, что вся еда выставлена. Каждый подходит и накладывает себе, что любит. Принцип «ешь сколько захочешь» и очень вкусно. Недешево, конечно, по 200 рублей с человека плюс алкогольные напитки плюс три тысячи за аренду всего зала, но Лола велела о бюджете не беспокоиться.
Однако с оповещением возникла проблема. Ведь десять лет никого из студийцев не видела. Времена были такие, что у всех или почти у всех жизнь переменилась. Где их найдешь? Позвонила Валере Савчуку – давно переехал. Лиду Самотину, в смысле Дружинину, видела только по телевизору. От Жанки осталась смешная неприличная карточка, там телефон вообще мертвый. Написала Брыкину в его редакцию – ни ответа, ни привета. Наверное, письмо затерялось в редакционной почте.
Послала мейл кузине. Мол, прости шлимазла, оргспособности у меня на нуле, не знаю что делать. И Лолка из своей Америки, на том конце света, решила проблему самым простым способом, на который у без пяти минут доктора филнаук академических мозгов не хватило. Просто задала поиск в «Рамблере» и выловила Валерия Тарасовича Савчука, вице-президента холдинга АО «Динамик». Звони, сказала, Валере, этот тебе, паршивой интеллигенции, по части оргспособностей даст сто очков вперед.
Позвонила. Валера говорил рассеянно, идеей вроде бы не заинтересовался, но телефон записал. И назавтра перезвонил. Уже совсем другой – энергичный и энтузиастичный. Извини, Нор, вчера был в жуткой заморочке, но придумка суперская. Всё устрою, всех найду. Она ему – с рестораном я на 25-ое уже договорилась. Он засмеялся: «Ëлки-палки»? Найду что-нибудь получше, не парься.
И действительно – избавил от всех забот. Нашел какой-то хороший ресторан, всех разыскал, со всеми договорился. Прислал адрес, велел быть к семи.
Ради такого случая Нора навела полный марафет. Как следует причесалась, надела кашемировый джемпер, когда-то присланный Лолкой, очень приятный. Проседь в волосах не закрасишь, но по губам помадой прошлась – уж если парад, то парад. Дикость, конечно, и варварство, но поразительно, до чего сочность линии рта оживляет всё лицо.
Поехала на метро в гостиницу «Националь», забирать сестрицу – к четверти восьмого, у них днем была назначена какая-то экскурсия.
Всё семейство ждало в фойе. Стройная, в очень похожей на Норину, но немыслимо элегантной кофточке Лола, ослепительный Джош в ослепительном пиджаке с золотыми пуговицами и племянница Маня в своем подростковом мешковатом прикиде, в кроссовках на толстенной платформе, голова с одной стороны стрижена под ноль – там трогательно торчит розовое ухо, прижатое наушником. Плейер у юной американки включен почти всегда. Нора один раз послушала, но там вместо музыки какой-то невнятный речитатив.
На мать Маня, как положено в ее возрасте, пофыркивает, но с тетей подружилась сразу. Они в этом возрасте все смешные и колючие, как ежата, но Машка веселила еще и своей манерой изъясняться. По-русски она говорила абсолютно без акцента, с типично московскими интонациями, но часто, не заморачиваясь, вставляла английские выражения или калькировала, иногда даже не сразу поймешь.
Вчера, когда знакомились, сразу запретила звать ее «Машей», потому что это mushy. Нора говорит: а как тебе «Маня»? «Холодно! – одобрила девица. Очевидно, в смысле „cool“. – Manya похоже на „мания“. Так меня и зови. – И родителям: – Yo, heads up! My name’s Manya now. I’m not answering to anything else[4]4
Эй, слушайте сюда! Меня теперь зовут Manya. Ни на что другое откликаться не буду. (англ.)
[Закрыть]».
В знак особого доверия показала тете свой секрет – тайком высунула язык, а в нем стальной шарик. Объяснила: это протест против того, что rents запретили сделать пирсинг в ноздре и бровях. Нора не сразу догадалась, что rents – это parents.
Такая в общем Маня.
– How is everything? – спросила Нора, потому что Джош по-русски знал только пару слов. Американцы, в отличие от французов, при встрече не целуются, поэтому пожали руки.
– Prices are Waldorf-level,[5]5
Цены, как в «Уолдорфе». (англ.)
[Закрыть] – ответил «cousin-in-law», как он вчера представился.
Племянница сказала:
– Хей, что происходит?
Это значило просто «привет», what’s up.
Лолка объяснила, что заказана машина, которая сначала заедет в ресторан, а потом отвезет мужа и дочку на причал около гостиницы «Украина» – у них речная экскурсия с ужином «Огни Москвы».
Сели в красивую машину, какую-то иномарку, Нора в моделях не разбиралась. Назвала шоферу – он был в фуражке и белых перчатках – адрес. Поехали.
– Что за «Палаццо реале»? – спросила Лола. – Не какая-нибудь пиццерия? Ты меня перед друзьями юности не опозоришь?
– Понятия не имею. Савчук заказывал. Сказал, нас там ждет какой-то сюрприз.
– I think, I started to understand Russian, – обернулся с переднего сидения Джош. – Capisco quasi tutto.[6]6
Кажется, я начал понимать по-русски. Почти всё понял. (англ. и ит.)
[Закрыть] Pizzeria, palazzo reale.
– Shut up when adults talk,[7]7
Помолчи, когда взрослые разговаривают (англ.)
[Закрыть] – шутливо ткнула его в затылок Лола. Отношения между супругами Норе ужасно нравились. Видно было, что им вместе очень хорошо и что Джош в Лолке души не чает.
Кузина была возбуждена, всё время говорила – про то, какой неожиданно приличный отель, как приятно изменилась за десять лет Москва, то и дело перескакивала на английский. Стала рассказывать мужу и дочери про theater workshop ее «дэда», ученика Мейерхольда (in the thirties it was even a bigger name than Stanislavsky[8]8
В тридцатые это было имя даже покрупнее чем Станиславский (англ.)
[Закрыть]).
– I heard of Stanislavsky,[9]9
Про Станиславского я слышал (англ.)
[Закрыть] – кивнул Джош.
Потом сказала, что двое ребят из студии стали конгрессменами, депутатами of the Duma, кто бы мог подумать.
– Wow, – поразился Джош.
Глядевшая в окно на Манежную площадь Маня буркнула:
– Mom, you’ve told us this like ten times.[10]10
Мам, ты уже раз десять это говорила (англ.)
[Закрыть]
Трафик в субботу был легкий, доехали быстро.
Машина свернула с бульвара в арку. За ней оказался небольшой двор. Колоннада, явно новодельная, и пышный portale имитировали нечто флорентийски-ренессансное.
– Подождите. Муж и дочь скоро вернутся и вы поедете дальше, – сказала Лола водителю. – Come on. I’ll introduce you to the bunch and off you go.[11]11
Идем. Представлю вас всей кодле и топайте себе. (англ.)
[Закрыть]
Джош послушно выгрузился. Маня мотнула головой:
– You guys go. I’m good here.[12]12
Вы, ребята, идите. Мне тут нормально. (англ.)
[Закрыть]
Придержала тетю за рукав.
– Когда я приеду смотреть твоих собак? И ты обещала взять меня в госпиталь. Пожалуйста!
Вчера Нора немного рассказала ей про канистерапию. Как натренировала своих девочек прилично себя вести в обществе и не пугаться медицинских запахов. Как их банда ходит развлекать больных, интернатских детей, стариков в доме ветеранов. И сколько всем – в особенности самой Норе – от этого радости. Больше чем от занятий наукой.
– А я хочу работать с обезьянами, – вздохнула Маня. – Но эти люди (кивок вслед родителям) собираются отдать меня в законную школу. Потому что это гарантирует solid income[13]13
Источники дохода (англ.)
[Закрыть], моя попа.
При чем тут попа, Нора не поняла. Изрекла педагогичное:
– Заниматься в жизни надо не тем, что обеспечивает солидный доход, а тем, что любишь. Я пошла. Утром созвонимся.
– Life is about doing what you love, – торжественно перевела Маня. – Я запомню эти слова.
Нора не удержалась, чмокнула племяшку в колючий ежик над ухом. Вылезла из машины.
Джош и Лола ждали у дверей, изучали меню.
