Текст книги "Поколение М"
Автор книги: Борис Акунин
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)
МАКС БРЫКИН
Ишь ты, какие у людей метаморфозы, подивился Макс на Валеркино заступничество. Был хмырь хмырем, а превратился во что-то человекообразное.
Савчук поднял стакан, мотнул головой на два пустых стула: выпьем, поболтаем?
Почему нет?
Макс захватил бутылку «Московской», которую сам же и принес. Он признавал только водку, другим изобретениям советского винпрома не доверял. Сели.
Спросил Савчука:
– Ты где и что?
Тот приложил руку ко лбу, к груди, поклонился на манер Хоттабыча.
– С девяти утра до шести вечера раб лампы, с шести вечера до девяти утра вольный джинн.
– Что за лампа?
Состроил гримасу.
– Скукота. Ну ее на фиг. А ты где трудишься?
– У меня работенка лучше не бывает. Хожу туда на один час в неделю.
– Фигасе. Такое бывает?
– СССР – страна чудес. В ней всё бывает, если умеючи. За чудеса!
Чокнулись пластмассой. У Валерки в стакане тоже была белая. Выпили. Закусили колбаской.
– Супер, – сказал Макс, когда Савчук протянул пачку «Мальборо». Закурили. Помолчали, чтоб водяра плавно стекла по пищеводу.
Работа у Макса в самом деле была чудесная.
Учебу он выбирал, исходя из трех параметров. Первый: чтоб поменьше комтуфты, так что вся гуманитарка исключалась. Второй: чтоб институт не слишком отвлекал от настоящей жизни. Третий, обязательный: чтоб была военная кафедра. Служить в рядах защитников социалистического отечества – это дудки.
Потому и пошел в МОПИ «не-вопи». На физмат. Учить деточек алгебре-геометрии – дело чистое. Но родитель приискал распределение получше. В Центральной научно-технической библиотеке. Там всё по-честному: они делают вид, что платят зарплату, ты делаешь вид, что работаешь. Девяносто тугриков в месяц, зато свобода.
В библиотеке затеяли грандиозную реформу – переделать все каталоги, мильон карточек с рукописных на машинописные. А мест рассадить дятлов вроде младшего библиографа Брыкина нету. Долбите, дятлы, у себя дома.
В понедельник приходишь, забираешь норму, два ящика. Через неделю сдаешь, берешь следующую. А больше на службе появляться незачем. Только за зарплатой. Еще один огромный плюс – казенная электрическая «Оптима», кормилица и отрада.
– Да-а, – завистливо протянул Валерка. – Час в неделю это зашибись. А чем в остальное время занимаешься?
Макс пожал плечами.
– Живу. Кто из великих сказал: настоящий раздолбай всегда при деле? Кажется, Боб Марли.
Два часа в день он тратил на карточки. Для нормы хватало. Еще два часа на подработку: печатал на продажу в пяти копиях сборники Цветаевой, Ахматовой, Гумилева и прочих кумиров совинтеллигенции. Тратишь два рубля на переплет, потом скидываешь за пятнашку. Или даришь культурной девушке, и она к тебе за это всей душой, а если повезет, то и телом. Было у «Оптимы» и третье употребление, но Савчуку про это знать не полагалось. Макс объяснил только про два первых.
В свою очередь поинтересовался:
– А чем ты развлекаешься в качестве вольного джинна?
– Музыкой. Книгами.
Ого! Ответ здорового человека. Макс посмотрел на бывшего марсианского диктатора с новым интересом.
– Какими книгами?
– Хорошими.
И опять ответ был правильный. Хорошие книги в разговоре с посторонними называть не рекомендуется.
Третья польза от пишмашинки состояла в том, что еще два часа в день Макс тратил казенную ленту на перепечатку «самиздата». Не для денег, а для «четвергов». Одна из двух причин, по которым его там привечали и ценили.
– А какую музыку уважаешь?
Савчук опять удивил:
– Рок. Отечественный. Только не магнитофонный, а живьем. Хожу всюду, куда удается. На «подпольники», на «квартирники». Мой главный витамин в жизни.
У Макса поиски себя, в творческом смысле, когда-то тоже начались с музыки, так что про витамин ему объяснять было не нужно. Если ты родился в стране, которая вся заплесневела от скуки, где все обо всем врут, где ни о чем не говорят человеческим языком, где нет вообще ничего живого – и вдруг попадаешь в место, где живые лица, живые звуки, живые слова – с первого раза просто охреневаешь, а потом тянет уйти с головой в мир, в котором всё иначе. Не так, как у кащеев.
На первом курсе Макс ходил пробоваться на вокал к «Единорогам», была такая неслабая групень, у них солиста замели в армию. Басист Шухов, кликуха Шухер, он у «Единорогов» был за лидера, минуты не послушал, махнул рукой: шантрапа. Кстати Макс только тогда узнал, откуда пошло это слово. Какой-то помещик решил набрать хор из крепостных, для отбора пригласил французского хормейстера. Тот слушал кандидата и, если не годится, выставлял за дверь, говоря chantra pas. Крестьяне решили, что это ругательное слово для никчемников.
Ударником пару раз пробовал – сказали, мало драйва.
Окей, понял, что в музыканты негож. Пытался писать абстрактные картины – для обычных ведь надо уметь рисовать. Получалась, честно говоря, хрень.
На время отошел от креатива. Не всякий же становится художником. Есть еще писатели и мыслители, но это надо сначала жизненного опыта набраться, мудрости.
Мудрости не мудрости, но опыта набирался. Как велел Кастанеда, искал баланс между ужасом и чудом жизни.
И только когда стал посещать «четверги», где все вокруг занимаются чем-нибудь творческим, нашел свой талант. Надоело проходить у писателей, поэтов, художников просто как «Макс-Самиздат», полезный человек.
Идею подсказала Йоко Оно. Тетка тоже ни черта толком не умеет. И певица никакая, и художница от слова «худо», но сделала великое открытие: художнику и необязательно быть мастером. Искусство не ремесло, а образ существования. Это во-первых. А во-вторых, единственное, в чем Йоко на уровне – это фотография. Потому что жать пальцем на затвор способна даже «шантрапа». Секрет в том, чтобы придумать концепт, а с думалкой у нас всё окей.
Понятно было, что на высокохудожественную фотографию замахиваться без мазы. С аппаратишкой ФЭД, с лабораторией в ванной шедевров не произведешь. Но Макс брал концептом. И количеством.
Концепт назывался «Хроники земного рая». Камера регистрирует абсурдность и кривизну советской недожизни. Серия «Страна очередей», серия «Веселие Руси» – про алкашей, серия «Совдизайн». Памятник эпохи. Потомки будут благодарны.
Рабочий метод: не жалеть пленки. Щелкаешь, как из пулемета. Потом по негативам делаешь «этикетки», маленькие фоточки и отбираешь удачные для нормальной печати. Из пятидесяти кадров как минимум один получается классным, проверено.
На одном из «четвергов» устроил показ. Всем понравилось. Был Макс-Самиздат, стал Макс-Фотограф. Совсем другое отношение.
Затеял он это из-за Дарьи. Чтоб перестала смотреть как на пустое место. Но вышла еще одна польза, неожиданная. На «четверги» иногда забредали иностранцы – приводил кто-нибудь из своих. Французская корреспондентка полистала альбом с очередями. Продайте, говорит, вот этот, этот и этот снимки.
Потом, через пару месяцев, привезла журнал, а в нем Максовы фотографии. Под псевдонимом, конечно. Он сам выбрал: «Max Brick». Пусть гэбуха думает, что снимал иностранец. И тут уж Макс в компании вышел в звезды первой величины. У них до этого был только один, кто за границей публикуется – поэт Эдуард Розенбаум. Но «Пари Матч» это вам не эмигрантские журнальчики. А Макс с тех пор еще дважды напечатался, у американцев и у японцев. У штатников гонорар за одну фотографию – как трехмесячная зарплата. Японцы же пообещали заплатить натурой. Из страны Восходящего Солнца едет «Cannon F1», ломовая машинка.
Савчук отвлек от приятных мыслей, опять что-то спросил, но Макс не расслышал – Жанка как раз врубила магнитолу.
Заорала:
– Хорош болтать, марсиане! Потанцуем?
Принялась отплясывать под «Аббу». Вроде ни фигуры, ни фактуры, а двигается стильно. К ней присоединился Генка, Нора вытащила Морозенкову. Но Генка медведь медведем, Катька деревянная, Нора неуклюжая. Жанка на их фоне выглядела Лайзой Минелли. А потом подпорхнула Лида, – и смотреть захотелось только на нее.
Макс с Валеркой оба залюбовались, как она ритмично качается, как вскидывает тонкие руки, как колышатся длинные волосы.
– Есть у тебя кто? – спросил Савчук. – Или ты вроде меня, шакалишь по пьянкам-гулянкам в надежде на то, что пьяная баба манде не хозяйка? Как говорит поручик Ржевский, «чаще всего получаю по морде-с, но иногда бывает, что и впендюриваю».
Хохотнул.
Макс похабщины не любил, но откровенность ему понравилась. Обычно ведь мужики на эту тему выеживаются друг перед другом, заливают.
– Женщины, которыми имеет смысл интересоваться, у меня проходят по двум разрядам: «секси» и «брейни», – ответил он серьезно, чтобы не поощрять жеребятину. – Ну «секси» понятно, а «брейни»…
Валерка опять удивил. Перебил:
– Тоже понятно. У меня с английским ол райт.
– Да? Ты что закончил?
– Да хер с ним что я закончил, – нетерпеливо взмахнул рукой Савчук. – Начал про интересное – развивай тему.
Макс все-таки объяснил:
– «Секси» – это кого хочется трахнуть. «Брейни» – с кем можно разговаривать про интересное. Я всегда думал, что вместе то и другое не бывает. Ну вот… – Он поглядел вокруг. – Лидка понятно, что «секси». Норка и Лолка – «брейни». Катька ни то и ни другое, неодушевленная материя. Мышкина просто не в моем вкусе. Кому-то наверно она «секси», кому-то «брейни», но я пас.
– Совпадаем, – кивнул Валерка. – Гоу он. Ты встретил ту, которая и «секси», и «брейни», причем в твоем вкусе. Угадал? Предъяви фотку. Наверняка есть.
Макс ломаться не стал. Ему было в кайф показать Дарью.
На один из «четвергов» он пришел с камерой. Сказал, работает над новой серией «Всюду жизнь». Щелкал весь вечер, в основном Дарью, когда она не смотрела.
Одну карточку теперь носил с собой. Очень уж точно схвачено лицо. Видно весь характер.
Так же она взглянула, когда они знакомились и он назвал ее «Дашей». Глаза сверкнули. «Даша – кто дает и дакает. Я не Даша-Даваша, я Дарья. Я не даю, я одариваю. Если захочу».
По-мужски резких девиц в компании хватало, но все они были из категории «брейни». А эта, новая, была такая «суперсекси» – глаз не оторвешь.
Оказалось, Дарья не новая, ветераны «четвергов» все ее знают. Просто уезжала на Камчатку, в многомесячную командировку. Она – с ума сойти – специалистка по гейзерам.
Далее выяснилось, что с двумя «четверговыми», скульптором Стасом и мимом Зурабом она в свое время крутила роман. Обоих отставила, сама. И тот, и другой поглядывали на красавицу жалобно, по-телячьи. Она их игнорировала. На Макса после «Даши» тоже внимания не обращала.
А он наблюдал за ней неотрывно. Думал: надо, чтобы она мной заинтересовалась, но как этого добиться?
После успеха с первым показом лед тронулся. Дарья начала с ним разговаривать. Даже шутили, смеялись. Месяц назад, набравшись смелости, Макс спросил: хочешь посмотреть, как я работаю? Пригласил на «охоту». У него было запланировано для серии «Веселие Руси» поснимать, как после первомайской демонстрации пипл сваливает в кучу знамена-транспаранты и рассредотачивается по подворотням бухать.
Ужасно повезло: поймали улетную картину – около живописной помойки квасят трое ментов. Те заметили, пришлось драпать. Дарья на бегу хохотала. Когда оторвались, прятались в подъезде, хватали ртом воздух, вдруг впервые посмотрела так, словно примеривалась. Макс замер.
С тех пор она на «четвергах» не показывается. Может быть, неспроста?
– Классная, – признал Валерка, поизучав снимок. – На Джоан Баэз похожа. Где познакомились?
– Есть места.
Про «четверги» рассказывать посторонним не полагалось. Только тем, в ком уверен.
– Эх, побывать бы в таких местах, – завистливо вздохнул Валерка. – Ишь как ты устроился. Одним всё, другим ничего. Зато я знаю, где будет квартирник «Аквариума». Там конспирация, но я добыл «квиток» на два рыла. Надеялся какую-нибудь подругу соблазнить. Может, из наших. – Кивнул на танцующих. – Но ты прав. Лидка при муже, а прочий контингент не вдохновляет. Хочешь со мной?
– На «Аквариум»? Конечно хочу!
– Тогда забили. Это в субботу. Позвоню.
Макс сказал вслух то, о чем уже несколько раз подумал.
– Ты, чувак, конечно, охренеть как изменился. Был…
– Питекантропом, а стал кроманьонцем? – ухмыльнулся Савчук. – Это, Макс, называется «эволюция».
Понизил голос:
– Вот кто как был питекантропом, так и остался. Никакой эволюции.
Мотнул головой в сторону Клычова. Тот сидел, смотрел исподлобья. За все время, кажется, ни с кем словом не перемолвился. За каким хреном тогда, спрашивается, приперся?
СЕРЕГА
От армии у Клычова осталось полезное умение – читать по губам. На третий месяц службы он повредил перепонки. Многие салаги по неопытности неплотно вставляли заглушки или сдуру вообще их вынимали перед взрывом. Серега тоже вынул, а потом вовремя не вставил обратно – зазевался. Два с лишним месяца ничего кроме гула не слышал. Отек сошел, слух восстановился, но освоенный в госпитале навык остался. В жизни не раз пригождалось. Один раз, на приисках, благодаря этому жив остался. В столовке углядел через два ряда, как местные калымщики сговариваются поставить московских на ножи, чтоб не перехватили подряд. Предупредил ребят – вовремя свалили. Иначе те порезали бы, запросто. Трупаки запихнули бы в трясину – никто бы никогда не сыскал. Да и шукать особо не стали бы. Оймякон он и есть Оймякон.
Что Савчук прошептал Максу, Серега тоже считал. «Питекантроп» – это первобытный человек, а «эволюция» значит «развитие».
У Валерки эволюция такая: был гнидой, стал большущей вшой, каких Серега видел на сборном пункте, где после призыва всех корнали под ноль. В стройбат набирают всякую шелупонь – из глухомани, из сиротских интернатов, даже из колоний, и ползали там, по грудам состриженных лохм, серые катышки, некоторые размером с гвоздевую шляпку.
Он думал, что со службой ему не повезло – жизнь продолжает тыкать рылом в парашу. Другие два года припухают, солдат спит – служба идет, а тут вкалывай-корячься забесплатно, и не сорок часов в неделю, а сколько прикажут. Еще поди измываться станут.
Но когда привезли на Кавказ, когда посмотрел на снежные верхушки, засомневался: а может и ничего? То же было с частью: инженерно-строительные войска, тоннельный отряд, взвод подрывников. Сначала было страшно, плюс контузило дебила, два месяца в госпитале читал по губам, но потом полюбил эту четкую работу, требующую крепких нервов, смекалки. И, само собой, опыта. А опыт со временем пришел. К дембелю вышел в старшие мастера, и командир очень уговаривал остаться на сверхсрочку.
Но Серега был уже умный. Иметь такую профессию – верный кусок хлеба. Не только с маслом, но и с колбасой. Копченой. В двадцать лет редко у кого такое бывает. Так что с армейской службой очень повезло, впервые в жизни.
На гражданке Клычов существовал и сытно, и вольно. Не за зарплату, а по договорным расценкам. Полгода, с середины апреля до конца октября, обычно пахал, то есть грохотал без выходных, зато вторую половину года почти всегда бичевал.
Их хозрасчётная артель числилась при госкомбинате «Приморзолото», но подряды брали не только на Дальнем Востоке, а по всему Союзу, и диспетчерская находилась в Москве. Где только не побывал за семь лет – от Чукотки до Памира, чего только не взрывал: горную породу, пробои для шахт, старые здания, приисковые разрезы.
В командировке как? Четыреста в месяц плюс кормежные-бытовые, да за опасность, да за вредность. И потом премия. Иной раз после сезона возвращался с пятью-шестью штуками.
Другие пацаны гуляли, шиковали по ресторанам, крутили с бабами. Конечно, квасили. Но Серега вина-водки в рот не брал. В детстве насмотрелся на отца. Тот сдох по-собачьи. Спьяну замерз в сугробе. Сука, даже напоследок нагадил – наконец подходила очередь на квартиру, но без инвалида войны не дали. А лежал в гробу – лицо красивое, спокойное. Будто отца напоследок расколдовала злая сила.
С квартирным вопросом Клычов разобрался сам. Поменял ихние две комнаты в коммуналке на трехкомнатную с доплатой. Потратил всё, что накопил за два сезона. Херня, потом еще заработал. Хватало и себе, и матери, и сестре Таньке. Жил от них отдельно, снимал.
Жилплощадь полгода стояла пустая, а с поздней осени до весны Серега в ней медведствовал. Если бы пацаны посмотрели-послушали, чем мастер Клычов часами развлекается – охренели бы. Каждый день у него начинался и заканчивался одинаково. Вечером, едва стемнеет, и утром, пока не рассветет, он сидел, или лежал, или курил у окна, не включая света, и слушал пластинки. Купил себе японскую систему, колонки, усилитель, все дела. Врубал классику и уплывал-улетал туда, где человеку ничего не нужно, потому что там всё есть.
Оно как получилось? В армейской больничке врач Равиль Маратович, очень хороший мужик, сказал, что для реабилитации слуха самое лучшее – музыка. Сажал в темном кабинете, ставил пластинку. Она крутилась бесшумно, Серега зевал. Потом сквозь вату начали пробиваться отдельные звуки. И вдруг однажды словно вылетели пробки. Так вмазало – Клычов задохнулся. Спрашивает врача: «Что это!?» Тот говорит: «Бах». Серега, идиот, не понял: «В смысле – бах?» Композитора так зовут, объяснил врач.
Пока не ляжет снег, гулял по осеннему лесу, ворошил ногами листья. Зимой ездил на Можайское или на Клязьминское удить рыбу. Отроду ее не ел, не любил. Поймает – и выпустит.
Когда держишь в руке трепещущую, извивающуюся жизнь, чувствуешь себя Господом Богом. Он точно так же держит тебя, разглядывает. Захочет – сварит или зажарит, но может и выпустить.
Клычова-то Бог нет, не выпустил. Решил: поплавал, и будет.
На майские Серега вернулся с ездки на Памир. Там богатый овцеводческий колхоз пробивает трассу через горы на высокие луга. Разметил бригаде места, рассчитал заряды и прочее. Взорвут пацаны сами, мастеру на текучку тратить время незачем.
Сразу позвонил Бугор. Зайди, разговор есть.
Думал, будет опять уговаривать, чтоб не отказывался от алтайской командировки. Работенка там муторная, оплачивается паршиво, по госрасценкам, но у Бугра деловая дружба с местным начальством. Типа они в долгу не останутся, в следующий раз дадут подряд пожирнее. Только почему за дружбу Бугра должен расплачиваться Серега Клычов?
Но оказалось не то.
Бугор – отставной полковник из военных инженеров. У него знакомства и по армейской линии.
Рассказал, что приходил человек из серьезной конторы с серьезным разговором. Попросил выделить хорошего подрывника. Очень убедительно попросил: отдай, сказал, по-хорошему. Твои парни птахи вольные, сорвутся – хрен разыщешь, но если такое случится, лавочку вашу мы прикроем.
Серега не сразу врубился. Что за серьезная контора, зачем ей свой подрывник, почему просто не подрядить артель?
Родина зовет, никуда не денешься, объяснил Бугор. В Афган. Я по своим каналам выяснил. Срочно формируют спецотряд. Секретный, для операций в горной местности. Скорее всего это спецназ ГРУ. Врать тебе не буду, служба это говёная. Шанс вернуться в свинцовом ящике очень большой. Но этот конкретно назвал твое имя, они там всё знают. Мне, говорит, нужен мастер высшего разряда, у тебя таких два. Или Шарымова отдай, или Клычова. Но у Шарымова жена беременная, а ты один. Можешь, конечно, свинтить, ничто тебя не держит. Но тогда заметут Шарымова. Я, Клычов, тебя знаю, ты такого не сделаешь. Потому и говорю в открытую, как есть. И ты мне прямо сейчас, по честноку, ответь: поедешь?
Серега кивнул. Куда было деваться?
Бугор посветлел. Я, говорит, знал, что ты мужик. Стал расписывать, какие выговорил условия. Возьмут не по призыву, старшиной запаса, а прапорщиком, на соответствующую зарплату с надбавками. Часть – валютой, чеками. И всякое прочее.
А Серега думал: так оно и должно было закончиться. Не могла она длиться вечно, такая жизнь: летом взрываешь, зимой слушаешь музыку.
Явиться с вещами назначили 26 мая. Дали две недели на сборы. Какие вещи, какие сборы? Купил в комиссионке маленький японский «вокман» с наушниками, переписал все пластинки на кассеты.
Ходил по Москве, прощался. Ничего здесь особо жалко не было. Город херовый. Не увидишь его больше – и пускай. Да и вся страна не лучше.
Но сердце все равно сжималось. Позавчера вдруг позвонили. Голос смутно знакомый. Не сразу вспомнил, кто это – Владимир Григорьевич Октябрев. Хотел отказаться, на кой видеться с теми, кто и тогда-то, десять лет назад, был на хрен не нужен? Но режиссер, перечисляя тех, кто придет, назвал Лиду Самотину – и накатило оттуда, из прошлого. Как на киноэкране увидел ее улыбку, вспомнил себя, тогдашнего, сохнущего по невозможному.
А еще подействовало, что это двадцать пятого. Чем сидеть последний вечер одному, сычом, лучше посмотреть на людей. Попрощаться со здешней жизнью, вообще с жизнью так, чтоб уж точно ни о чем не жалеть. Захотелось посмотреть, какой стала его несбыточная юношеская любовь. Посмотреть нынешними глазами – и выкинуть к черту из списка то, что не сбылось. Ведь сколько лет заноза в душе сидит, жить мешает.
«Уклейками» пацаны называют баб, который клеятся к шабашникам, когда те возвращаются после сезона. Они не то чтобы шалавы, которые дают за деньги. Просто любят, когда дым-коромыслом, и им нравятся мужики, умеющие широко пожить. Давать, конечно, тоже дают – но по симпатии или под настроение. «Уклейки» все как на подбор веселые, нарядные, ничего из себя не корчат. Нормальные короче телки.
Сереге время от времени тоже обламывались их ласки. И всякий раз – или почти всякий – случалось одно и то же. Вроде давно забыл Лиду, не думал о ней никогда, не вспоминал, а в самый неподходящий момент, когда рядом, совсем близко, раскрасневшееся женское лицо с зажмуренными глазами и прикушенной губой, вдруг мелькнет перед глазами та улыбка – и всё отравлено. Или, не закончив дела, отбой, или потом хочется этой дать по рукам, чтоб не лезла с нежностями.
Просто заклятие какое-то.
Пора раз и навсегда от него избавиться, решил Серега. Режиссер сказал, она замужем за тем гладким фраером, как его, Дружининым. Наверно стала такой же. И Серега теперь уже не тот лопух.
По дороге заехал в Елисеевский, взял самые красивые и дорогие бутылки, кубинского рома. А больше там ничего и не было, всё к вечеру раскупили. Ром не берут, потому что дорог и глотку дерет. Плевать, нам его не пить.
Кинотеатр «Молодежный» был всё такой же, только пооблупился.
Серега пришел, поручкался с Генкой, Катьке и Норе кивнул. Сел, закурил, стал смотреть. Лиды пока не было, а те, кто был, ничем не удивили. Не шибко изменились.
А потом вошла Лида – и пришибло. Она была с Дружининым, но на него Серега даже не взглянул.
Один раз в Якутии пробивали кимберлитовую шахту, уходили всё ниже, ниже. Когда смотришь с глубины наверх, в «трубу», виден только голубой кружок неба. Однажды Серега поднял башку – а в пробой как раз заглянуло солнце. Стенки шахты засверкали волшебными искрами, посередине ослепительно засияло – пришлось зажмуриться.
Что-то похожее с ним произошло и сейчас, только он не зажмурился.
Плохо, оказывается, он запомнил Лидино лицо. Или же оно сделалось еще краше.
Вот когда нахлынула настоящая, смертная тоска.
Серега то кинет взгляд на Лиду, то снова опустит голову, а в ней стучит: та, другая жизнь не только в музыке, она есть, вот она, просто она не для тебя. Гляди и прощайся. Больше никогда не увидишь.
Всколыхнулось: может, хрен с ним, с Шарымовым? Забирают не по призыву, а по найму. Соглашение о сверхсрочке подписывать завтра. Не явиться, и всё. Полгодика покалымить на Северах, мастера-подрывника везде оторвут с руками. А потом вернуться сюда. Может, еще когда-нибудь ее увидишь.
Но понятно было, что мысль дурацкая.
Перед сценой танцевали, и лучше всех понятно кто. Серега на нее любовался, запоминал. Эх, сфотографировать бы на память.
И случилось чудо.
– Эй, марсиане и космонавты! – заорал Макс. – Хорош плясать. У меня вот что! – Достал из сумки фотоаппарат. – Кто у нас умничка? Макс Брыкин у нас умничка. Делаем снимок «Виконт де Брыкилон, или Десять лет спустя»! Отпечатки разошлю всем, кто будет себя хорошо вести!
Принялся командовать:
– Девочки садятся на стулья, парни – в бельэтаж.
Всех рассадил, поставил. Серега тоже встал. Сам думал: а в Афган почта доходит? Должна. Пишут же в «ограниченный контингент» родственники. Лиду надо будет с карточки вырезать, наклеить на картонку.
– Ставлю автоспуск. Десять секунд. На старт, внимание, марш!
Брыкин опрометью кинулся на свое место, считая: девять, восемь, семь…
Сверкнуло, щелкнуло. На снимке жизнь остановилась, уже не изменится. Но это на снимке.
Дружинин громко сказал:
– Сядем-ка все, выпьем! За то, чтобы снова встретиться в том же составе! Только давайте не ждать десять лет. Ну-ка, собирайтесь в кучу. За такое надо пить хороший коньяк. Разолью, что осталось.
Все кроме Сереги собрались вокруг Славки. Побулькало. Стали рассаживаться.
– А ты чего, Клычов?
Ладно. Подошел, подставил стакан.
Свободное место за столом осталось только одно, рядом с Лолой, дочкой режиссера.
Сел. Все выпили за следующую встречу – поднес к губам, пить не стал.
– Ну и лицо у тебя, Клычов, – сказала Лола. – Как у покойника. Знаешь, на похоронах в крематории говорят: «Подходим к гробу, прощаемся». Ты за десять лет так и не научился улыбаться?
Едко спросила, с подковыром. Она тоже, как Серега, весь вечер сидела смурная. Не то что остальные.
Он повернулся. Черт знает, что на него нашло.
– Я и есть без пяти минут покойник. Пришел попрощаться.
У Лолы под очками округлились глаза.
– Ты… тоже?!
