Текст книги "Поколение М"

ЛОЛИТА ОКТЯБРЁВА

«ЭКСЦЕНТРИК»

Лолина полоумная семейка просыпалась ни свет ни заря. В шесть ноль ноль как штык. Если у мамы нет мигрени, папочка врубает на полную катушку радио, он к старости стал глуховат. У него многолетняя привычка слушать первые утренние новости – еще с тех времен, когда надо было бояться новостей. Мама сначала полчаса «следит за собой» (потешное выражение), потом «задает камертон дня» – пятнадцать минут читает Цветаеву или Ахматову. Неудивительно, что все дни у нее или по-цветаевски депрессивные, или по-ахматовски печальные. Все счастливые семьи похожи друга на друга, но семья Октябревых не похожа ни на кого.

Папа, стало быть, оккупировал кухню, мама монополизировала родительскую спальню, а Лола вроде как готовилась к школе. Дверь закрыта, отвлекать девочку ни-ни. Школа закончилась, вчера отзвенел последний звонок, домашних заданий больше не будет, но может человек уже начал к вступительным экзаменам готовиться? Отличница же, папино-мамино золотце.

Полчаса утренней приватности Лола проводила около «спидолы». Один наушник приставлен к уху, второе ушко на макушке – на всякий случай. Вдруг всё-таки вторжение.

В рассветное время глушилки халтурили, вражеские «голоса» пробивались через трескотню почти без помех. Сегодня по «Голосу Америки» рассказывали про захватывающе интересное – про подробности операции «Изотоп». Как израильские коммандос в аэропорту «Лод» освобождали бельгийский самолет, захваченный палестинскими боевиками. Операция заняла всего полторы минуты! Бомбы обезврежены, террористы или застрелены, или арестованы. Из ста пассажиров, которые наверняка уже с жизнью попрощались, погиб всего один. А среди коммандос только один раненый.

Лола вполголоса повторила имена героев, чтобы запомнить. Командира отряда звали легко: Эхуд Барак. У раненого офицера фамилия была трудная: Не-тан-ньягу.

9 мая это произошло. Вот что такое настоящий день победы, а не на школьной праздничной линейке хором вопить «Одолели, победили всех врагов в боях за Родину святую».

Без четверти восемь Лола приоткрыла дверь. Мама бесится, если опоздаешь к завтраку. Ее повседневная жизнь строится на ритуалах, и завтрак был один из них. Человеку надо за что-то держаться, а больше маме, наверно, держаться не за что. (Это Лола поняла, когда повзрослела. Раньше на мамино занудство взбрыкивала).

– «Двадцать четвертый съезд КПСС разработал развернутую программу дальнейшего развития советского общества, создания материально-технической базы коммунизма, значительного подъема материального и культурного уровня жизни народа», – бубнил звучный, неживой голос.

– Владимир, выключи эту бодягу! Уже без пятнадцати. Лола, ты где? – (это мама).

– Иду, иду.

Папа сидел нарядный: синий бархатный пиджак, бабочка.

– Садись, Лолочка. Белла, погоди ты с яйцами. Сегодня особенный день. Хочу сказать несколько слов.

Мама со вздохом отложила миску. Лола села.

– Генеральная репетиция даже важнее премьеры, – вдохновенно сказал папа. Глаза за толстыми стеклами возбужденно блестели. Последние недели он всё время был на подъеме, но сегодня прямо светился. – Так говорил мой великий учитель Мейерхольд, а уж он понимал в театре. Шедеврально сыграть без зрителей – вот чистое искусство! И если чудо свершится – победа уже одержана. Играть с полной отдачей без зрителей – это все равно что, все равно что…

Он взмахнул рукой, подбирая метафору.

«…все равно что плавать в бассейне без воды», мысленно продолжила Лола, а мама кинула на нее выразительный взгляд, означавший: ну вот такой у нас папа. Лола сдвинула брови. Раньше ей льстило, когда мама приглашала ее вместе поснисходительствовать над папой – вроде как они обе взрослые, а он нет. Но теперь она действительно стала взрослой. Папу было жалко, а мамины ужимки стали Лолу раздражать. Вся мамина жизнь – как песня «У церкви стояла карета». «Я слышал, в толпе говорили: «Жених неприглядный какой. Напрасно девицу сгубили, и вышел я вслед за толпой».

Мама в юности была красавицей. Она и сейчас с остатками былой, а двадцать лет назад была вообще Лолита Торрес – тогда все с ума сходили по дурацкой картине «Возраст любви». Папочка, арбитр вкуса, настоял, чтоб и дочку так назвали. А маме наверно было по фигу. Она как впала в оцепенение от борьбы с космополитами, так из этого ступора никогда больше и не вышла. В принципе можно понять. В семнадцать лет ты королева красоты, вроде Лидки Самотиной, впереди все небо в алмазах. И тут бац, евреи – бродяги в человечестве, дедушку поперли с работы, того гляди вообще посадят. И начался великий исход еврейского народа подальше из Москвы, в нацреспублики, где евреев не так гнобили. Вместо филфака МГУ мама попала в Ташкентский институт инженеров ирригации – уж куда взяли. А после него получила распределение куда-то в пустыню, арыки копать. И тут папа зовет замуж. Так себе кавалер, сбитый летчик, уже жухлый, очки как линзы у телевизора КВН. Но тоже москвич и говорит про чеховское: «В Москву! В Москву!»

Результат брака по необоюдной любви – дочка, пошедшая красотой в папу, а удачливостью в маму. И ритуалы вроде завтрака в 7.45, без которых никакой семьи вообще бы не было. Почему мама после возвращения в Москву не ушла от мужа, для Лолы долго было загадкой. Ведь еще относительно молодая была, нашла бы себе кого-нибудь повидней и поудачливей. Оставила бы дочку отцу, всем троим было бы только лучше. Потом поняла: мама – как перегоревшая лампочка. Не светит, только стеклянно поблескивает. Тогда и стала папу жалеть. Он-то светит. Пускай неярко, на 40 ватт, но все-таки живой.

А совсем недавно вдруг засомневалась. Может, и не надо папу так уж жалеть? Вдруг ему нужна жена, которая его чморит. Есть такие люди, мазохисты, они от этого заводятся. Особенно у кого творческая профессия.

Дальше – больше. Взрослость – это когда в голову приходят мысли, которые ты не услышала от старших и не вычитала где-то, а дошла своим умом.

Есть два типа жен. Одни возвышают мужа, а другие топчут. Кому как повезет. И кому какая больше подходит. Вот если бы папа не должен был жене все время доказывать, что он чего-то стоит, что она его недооценивает, может он в старости, в пятьдесят господи восемь лет, после всех жизненных обломов, давно скис бы, а не рвался к триумфам. (Папа закончил свою речь восклицанием: «Я верю, я знаю! Нас ждет триумф!»).

– Аминь, – сказал мама. – Яйца остывают. Ешь, Октябрев.

– Да всё будет нормально, – поддержала папу Лола. Быстро вычерпала ложечкой из скорлупы белок-желток, чай не допила. Ретировалась обратно в комнату. Красить морду и горевать перед зеркалом.

Вчера, когда она вернулась с «Последнего звонка», мама объявила: ну всё, ты теперь большая, имеешь право следить за собой. Подарила польский косметический набор, показала, как красить ресницы и губы, класть тени, пудриться.

Посмотрев на свою раскрашенную мамой физию, Лола обрадовалась: а ничего, смотреть можно. Но когда потом смыла польскую красоту и проступила природная, настоящая циля-замухрыля, стало тошно.

Сейчас накрасила один глаз – и остановилась. Чего ради корячиться? Чтобы быть «ничего»? Из ничего и выйдет ничего, как сказал король Лир. Нет уж, лучше оставаться собой. Если случится чудо и кто-нибудь полюбит, так пусть настоящую, а не нарисованную. Иначе смоешь раскраску – человек напугается и сбежит. И потом шнобель ведь не спрячешь, подбородок фасона «ледокол» тоже не отпилишь.

Зато вариант только один, если будет муж. Возвышать. Затаптывать спутника жизни могут красавицы, у нашей сестры-мовешки такой номер не проходит.

Папа сказал очень неглупую вещь, когда три недели назад вводил ее в свой спектакль. «Ты мне нужна на роль Американца. Это амплуа по теории Мейерхольда называется «эксцентри́к». Острохарактерный комик, исполнительская манера которого построена на гротеске и смещении привычных понятий. Сценическая функция – встряхивать аудиторию. Через некоторое время каждый выход актера начинает вызывать в зале оживление и предвкушение чего-то неординарного».

Надо быть неординарной. Смещать привычные понятия. Чтоб каждое твое появление вызывало оживление и предвкушение. А внешняя красивость по теории Мейерхольда в этом амплуа не нужна и даже вредна. Короче личностью надо быть, а не мордашкой. В особенности если мордашка противогазная.

Участвовать в папином гран-прожекте Лола согласилась из всё той же новообретенной жалости. Получив от каких-то загадочных «высоких инстанций» добро на постановку «the пьесы», он помолодел, воспарил, стал говорить, что в истории искусства есть феномен, который называется «поздний взлет», что он ждал этого шанса много лет, всю жизнь. Но у него в заводском кружке всего пятеро актеров, а для «Аэлиты» нужно восемь и времени на поиски нет. Уже через три недели нужно делать премьеру. Одного парня он нашел в другой секции заводского ДК, не хватает еще двоих участников, вся надежда на дочь и племянницу. Оказалось, что с Норкой он уже успел поговорить, и та, добрая душа, согласилась. «Лолочка, милая, выручай! Я дам тебе роль, которая тебе понравится».

Еще год назад фыркнула бы, ответила что-нибудь колючее. Подростки они такие. Но теперь, глядя на беспомощно помаргивающие папины ресницы, почувствовала, как кольнуло сердце. И не смогла отказать.

Пьесу «Новая Аэлита» Лола называла «the пьесой», потому что она у папы была единственная. Он написал ее в начале шестидесятых, когда пытался взять второй старт – не режиссером, а драматургом. Тогда в моде был космос, все распевали, что на Марсе будут яблони цвести, вот он и сделал инсценировку романа, которым все зачитывались во времена его юности. Творчески переосмыслил, перенес действие в 1980-е годы, когда после построения материальной базы коммунизма жизнь станет прекрасной. Экипаж сделал интернациональным: советский космонавт, с ним француз, китаянка и негр. Пьеска была хреноватая, ее нигде не поставили. Так папа и остался «режиссером самодеятельных коллективов»: праздничные концерты районного уровня к Первомаю-Октябрю, сцены из «Молодой гвардии» и «Мальчиша-Кибальчиша».

И вдруг папа откуда-то прознал, что в конце мая состоится визит американского президента Никсона. Будет подписано соглашение о советско-американском космическом сотрудничестве. По-быстрому, за один день, освежил свою «Аэлиту». Француза превратил в американца («задумчивый голос Монтана» из моды давно вышел), китаянку заменил на вьетнамку, потому что с Китаем хреновые отношения, а негра оставил. В «инстанциях» идея понравилась, но потребовали подготовить спектакль к 26 мая – исторический визит как раз закончится, и все газеты будут писать про совместные полеты в космос.

Так Лола стала американцем Бобом. Папа сказал, что из-за английской школы, но это он из деликатности. Должно быть, папочка рассудил, что на более импозантную роль его доча-уродина не подходит. Боб в пьесе говорит по-русски со смешным акцентом и лишь изредка вставляет «окей» или «олрайт». Амплуа «эксцентрик» – попросту говоря шут гороховый. Чтобы по сравнению с героическим советским космонавтом Лосем американский бобик выглядел клоуном. Он все время двигает челюстями – вроде как жует жвачку (если бы! Лола пожевала бы американский бабл-гам, да где его возьмешь), говорит пронзительным голосишкой, через слово «уау», росточком тоже не вышел. А что играет его девчонка – это для пущего контраста с мужественным Лосем.

Согласно папиной теории «бенефисности», для каждого актера второго плана (а Боб уж точно был не первого) вводилась сцена-бенефис, где можно раскрыться и блеснуть талантом. Говорит только бенефициант, все смотрят на него. Была такая и у американца, с довольно длинным и смешным текстом – он пытается ухаживать за марсианкой, но она не может взять в толк, чего он хочет, ибо ни слова не понимает. Там в пьесе сценический прием, вообще-то неслабый, отдадим папе должное. Вариативная подсветка. Когда говорят земляне, свет обычный, желтый. И речь у космонавтов нормальная, русская. Марсиане же лопочут невнятную белиберду. Но когда фокус смещается на марсиан, свет становится красным, и теперь по-нормальному говорят они, а земляне – для местных инопланетяне – начинают лопотать абракадабру.

Однако рассчитывать на гром аплодисментов не приходится. Жанку, которая играет марсианку, не переиграть, это стало ясно на первых же репетициях. Она, мартышка, своим кривлянием украдет весь бенефис, и хлопать будут ей, а не Лоле. Оно и по теории так должно быть: амплуа «эксцентри́к» менее выигрышное, чем Жанкино амплуа «проказница».

Зато я American, хотя бы на сцене, утешала себя Лола. Позавчера в их образцово-показательной спецшколе было офигенное событие – визит супруги американского президента госпожи Патриции Никсон. Белых фартуков надевать не велели, но чтоб форма была свежевыглаженная, мальчики аккуратно стрижены, девочки как следует причесаны, на всех этажах навели марафет. Когда к ним в 10 «А» директриса ввела куклообразную резиново улыбающуюся тетю в лимонного цвета костюме и отличница Нефедова, девица-красавица, коса до пят, завела у доски шнягу про «Moscow the capital of the Soviet Union», Лола стала смотреть не на платиновую укладку президентши – ту усадили на первую парту и видно было только сзади, а на оставшуюся возле стены молодую американку, то ли помощницу, то ли переводчицу. Та, уверенная, что все пялятся на миссис Никсон (так оно и было), за лицом не следила, улыбку не приклеивала, а с любопытством рассматривала советских школьников. Примерно таким взглядом смотрят на зверушек в зоопарке. Мы для них и есть зверушки, подумала Лола. И ей отчаянно захотелось попасть в мир, откуда Москва кажется зоопарком. Каким она в сущности и является.

У молодой американки еще и внешность была стопроцентно еврейская, no doubt about that. Можно было без особого труда представить себя такой, лет через десять.

Главное, это ведь возможно! Пару недель назад был у них дома крупный разговор. Родители обсуждали какого-то Горелика, который в мамином издательстве вызвал жуткий переполох – объявил, что подал заявление на выезд в Израиль, а маме по секрету сказал, что на самом деле поедет в Америку. О том, что «начали выпускать», в родительской среде – почти сплошь евреи и «породненные с ними лица» – шушукались уже с год, но Лола не особенно прислушивалась. Ехать в Израиль, чтобы потеть там на сорокаградусной жаре, служить в армии и воевать с арабами? Мерси боку, мы лучше на филфак. Но Горелик собирается лететь только до Вены, а оттуда, оказывается, можно получить еще один вызов – в Америку!

Лола ринулась в атаку. Какое у меня тут будущее, с пятым пунктом и вот этим носом, волнуясь говорила она. А вы-то, за что вы тут держитесь? Ты – за свою трехкопеечную студию? А ты – за свою пыльную редакцию и зарплату сто десять рэ?

Только напугала предков. Мама смотрела с испугом, потом сказала: мне сорок лет, папе пятьдесят восемь, куда мы такие, уж доживем как-нибудь. Папа обиделся на «трехкопеечную студию», стал говорить, что спектакль имеет шансы получить премию МГК ВЛКСМ, ему почти обещали, а это откроет все дороги. В Америке же он никому не нужен, будет улицы подметать. А здесь ты, Лолочка, станешь филологом, это самая лучшая профессия на свете после театра.

Как с глухими поговорила. Нет, с умственно отсталыми.

Пойди еще поступи на филфак, где будет сто еврейских интеллигентных девочек на место, а нас там вообще нисколько не нужно. Но про вступительные экзамены Лола себе пока думать запрещала. Сначала сдать выпускные на одни пятерки. Золотую медаль, ясное дело, дадут павушке-лебедушке Нефедовой, но средний балл «пять» в аттестате нужен позарез. Если будет четыре с половиной, проходного в университет не наберешь.

Может, на свете есть люди, которым повезло с родителями, но Лоле такие счастливцы не попадались. Родиться в антисемитской стране с еврейскими папой-мамой, само по себе та еще везуха. Но жить с якобы русской фамилией при абсолютно несомненной внешности, все время наталкиваться на понимающие ухмылочки! Как сучка Шохина тогда сказала-то? Только переехали сюда, в отдельную квартиру, Лола пришла в новую школу, в седьмой класс, стала знакомиться. А Шохина спрашивает: «Октябрева? Разве еврейская пасха в октябре?» И все засмеялись.

Дома Лола закатила рев, накинулась на папу: зачем он спрятался за русскую фамилию, лучше бы уж была еврейская. Папа стал объяснять, что фамилию он поменял не поэтому, в двадцатые годы никто свое еврейство не прятал, просто он по метрике был Зеев Гиршевич Шайкин, неподходящее имя для сцены. Тогда в театре многие брали красивые имена. Как раз ввели паспорта, и он записался Октябревым Владимиром Григорьевичем. Потому что «Зеев» значит «волк», а к этому слову ближе всего «Володя».

Что на папу пенять. «Еврейская судьба» – это про него. На сцену он не попал из-за сильной близорукости – для очкариков ролей немного. С режиссурой тоже не сложилось.

Хотя он говорит, что полуслепота спасла ему жизнь, и даже дважды. Первый раз, когда весь их театр посадили. Они готовили спектакль к двадцатилетию органов, на премьере должен был присутствовать нарком Ежов, и кто-то донес, что труппа готовит теракт – правительственная ложа будет заминирована. Папа – единственный, кого выпустили. Всего неделю отсидел. Какой-то начальник наорал на подчиненных: что вы мне слепого подсовываете, курам на смех? Вернули очки и выпустили. Даже побить не успели. Но папа все равно на всю жизнь напугался, так от пережитого ужаса и не отошел. А второй раз очки спасли от войны. В такого шлимазла попала бы первая же пуля. Вместо фронта папа поехал ставить пьесы узбекских драматургов, а после войны решился вернуться в Москву, только когда перестали гоняться за «псевдонимами», и то не сразу. Возвращается он в столицу с женой-красавицей и маленькой Лолой – а там разбитое корыто и давно уехавший поезд. Ну и как было такого папу не пожалеть с его «Аэлитой» третьей свежести?

А между прочим его «информация» оказалась верной. Вчера в программе «Время» торжественно объявили, что подписано советско-американское соглашение о сотрудничестве в исследовании космического пространства. Так что завтрашний спектакль – прямо яичко к Христову дню. Может, у папы «поздний взлет» и получится. Вот было бы здорово!

Мама уканала на работу в полдевятого, через час ушел и папа – в студию, руководить подготовкой. Он для парада еще и венгерскую шляпу с перышком нацепил. Всегда одевался по-дурацки, демонстрировал артистическую натуру. Лет с двенадцати Лола начала его стесняться, старалась нигде вместе не появляться, а если приходилось – топала в сторонке, вроде как этот павлин ей никто. Сейчас-то, поумнев, относилась к папиному пижонству по-взрослому. Каждый самовыражается как хочет и как может, а в пожилом возрасте это, пожалуй, даже нефигово. С папой в студию она не пошла по другой причине.

Вчера, на «последнем звонке», постановила, что вплоть до первого экзамена, сочинения, к которому можно не готовиться, будет каждый день по два часа зубрить ненавистную физику, самое слабое свое звено. Надо вытянуть эту пакость хотя бы на четверку. С тремя четверками – по алгебре, химии и физике – и всеми остальными пятерками средний получится «пять», а если хоть одна тройка – капут, четыре с половиной, и прощай филфак.

– Ровно в двенадцать, не опаздывай, – сказал папа, когда уходил. – И за Нору отвечаешь, а то знаю я ее, рассеянную с улицы Бассейной. Ну, Лолита, проводи меня в поход хорошим стихотворным напутствием.

«Мальбрук в поход собрался», – едва не ляпнула она, но он был такой возбужденный, нервный. Чувство, от которого чуть не увлажнились Лолины глаза, вероятно, следовало назвать «материнским».

Проводила его в прихожую, поцеловала, открыла дверь. Насмешливо, но по-доброму улыбнулась.

 
Успокоенье – сердцу,
Позволь ему уснуть!
Я распахнула дверцу…
Мой мальчик, добрый путь!
 

– Сама сочинила? – спросил папа, выросший на Маяковском, Асееве и прочем Багрицком. Цветаева в этот набор не входила – еще один повод для маминого презрения.

Лола поштудировала билет с постулатами Нильса Бора, не пытаясь понять смысл этой галиматьи – просто вызубрила, как стихотворение. В университете на устной литературе, где режут всех «некошерных», то есть наоборот кошерных, она планировала сразить комиссию своей эрудицией. По примеру Бабеля, который в детстве прорывался в гимназию через «процентную норму». Чтоб потрясенный такой любовью к русской поэзии экзаменатор тоже сказал: «Какая нация жидки ваши, в них дьявол сидит!» – и поставил пятерку. Вечером перед сном заучивала новое стихотворение, по списку. Начала с 1 января, счет пошел уже на вторую сотню. Иннокентий Аннинский? Пожалуйста. Да хоть Аполлон Григорьев с Майковым. Ноу проблем.

Вышла в одиннадцать – надо ведь за Норкой зайти, а она копуша.

Ненаглядная кузина, наперсница девичьих грез, обитала недалеко, в пятом подъезде. Когда папа вступал в жилкооператив «Работник культуры», пристроил туда же тетю Злату, свою сестру. Всю жизнь ее опекал – куда он, туда и она. Папе положена повышенная норма жилплощади, потому что он «засрака», заслуженный работник культуры, и кандидат искуснаук, поэтому разрешили купить трехкомнатную. Норке с мамой досталась «двушка».

Сто метров от своего первого подъезда до Норкиного Лола промаршировала не просто так, а с пользой – бормотала выученный вчера стих, размахивала в такт рукой.

 
Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край, глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда».