Текст книги "Поколение М"

ЛОЛА

Они сидели вдвоем на верхней палубе, на корме, любовались закатом. Слева на траверзе горбатился Гибралтар, справа очень на него похожая, но менее знаменитая африканская гора, Лола забыла ее название.

Было спокойно, тихо и очень красиво. Водный простор поигрывал то розовыми, то желтыми, то багряными блестками. Третий год плавая по морям, по волнам, Лола ни разу не угодила в бурю. Маршрут «Аркадии» составляется таким образом, чтобы лайнер никогда не попадал в штормовые треки.

Кузина тоже была расслабленная, размягченная, с мечтательной полуулыбкой на лице, совсем не такая, как три дня назад, когда Лола встречала ее в римском аэропорту.

Самолет из Москвы сильно задерживался. В информации сказали, с «аэрофлотовскими» рейсами это обычная история. У русских вечно что-то не слава богу. А теплоход отплывал из Чивитавеккьи на рассвете. Лола уже собиралась позвонить в консьержерию, предупредить, что остается на берегу, догонит в следующем порту, в Малаге. Не бросать же Нору в Риме одну. Что она тут будет делать? Но самолет-таки прилетел, они успели даже прокатиться по Вечному Городу. Побывали у Испанской Лестницы, погуляли вокруг Колизея.

Норка была сначала пришибленная, заторможенная. Не только из-за задержки, но еще и потому, что у нее первая зарубежная поездка. В семьдесят семь лет! То у нее мать болела, то собаки не пускали, а потом, когда она наконец оказалась на нормальной работе, с выходными и отпуском, у них там ввели выездные визы, за границу стало ездить непросто.

– Боже мой, боже мой, – всё повторяла Нора, вертя головой. – Это еще прекрасней, чем я думала.

Глаза у нее блестели от слез, и Лола тоже расчувствовалась.

– У нас целых две недели. Я тебе столько всего покажу! – говорила она. – В Малаге чудесные музеи. В Лиссабоне свожу тебя в отличный клуб фаду. Следующая остановка – Бордо, я там знаю фантастический ресторан, три звезды. В Саутгемптоне теплоход стоит три дня, мы с тобой переберемся в Лондон, это самый лучший город на свете… Да помню я, помню, что у тебя только европейская виза, но наша консьержерия всё устроит, там работают маги-волшебники.

Назад в Москву сестра должна была улетать из Амстердама, но на сей счет у Лолы возникла идея. Очень большая. Волнующая.

Она пригласила Норку на две недели, но с нею было так классно, так тепло, что уже на второй день подумалось: а зачем нам расставаться?

Сразу же провела разведку – и оказалось, что вариант вполне реальный.

На одиннадцатой палубе после смерти старушки-датчанки освободилась квартира. Наследники выставили ее на продажу. Хотят два миллиона, но, если заплатить всю сумму сразу, без ипотечной заморочки, наверняка отдадут за полтора. Там, правда, всего 40 метров, спальня да маленький салончик, но у Норки в Москве тоже не Версаль.

Кузине о своем проекте Лола пока не говорила, нужно было выбрать правильный момент.

Прелесть корабельной жизни Норка уже оценила, пусть теперь начнет мысленно сравнивать здешний рай с той дырой, в которую она отсюда вернется. Лола предполагала, что на это понадобится еще денек-другой.

Как только Нора сама заговорит о том, как у них там тоскливо по сравнению с этой сказкой, тут и предложить ей королевский подарок. Ведь сестры же, никого ближе друг друга у обеих нет.

Представляла себе, как Норка обомлеет от подобной перспективы. Наверное, расплачется. Они обе расплачутся. Но, как сказано в романе «Война и мир», в сцене, где графиня Ростова выручает подругу юности, «слезы обеих были приятны». Это Лола сама с собой так иронизировала, но замечательная идея ее очень воодушевила.

Глядя, как солнце, сползая в Атлантический океан, окрашивает малиновым цветом Геркулесовы Столпы, Нора вдруг заговорила не про красивое, а про безобразное – про свой «Домвет номер один».

– Считается, что мы самый лучший из московских домветов, к нам очередь не только по муниципальной квоте, но и по платной. Но как же грустна и некрасива, даже безобразна российская старость. Знаешь, на что мне приходится тратить больше всего времени и нервов? На то, чтобы персонал не ощущал себя начальниками, хозяевами жизни нашего «контингента». Главное, мои старички и старушки сами провоцируют. Они всю жизнь вжимали голову в плечи, а тут попали в полную зависимость от сестер, парамедиков, администраторов. И начинают заискивать. Это очень развращает персонал. Мне постоянно приходится стыдить, корить, увещевать, объявлять выговоры. Уволить никого я не могу – работников на такую зарплату хрен найдешь, а волонтерство у нас из моды вышло… Но хуже всего, конечно, ситуация с медобслуживанием. У меня умирают, Лола. Часто. Те, кто мог бы еще пожить.

Нора лежала в удобном шезлонге, смотрела на один из лучших пейзажей планеты, но лицо у нее было несчастное.

– Потому что лекарства мы получаем по казенному регистру, а в нем дорогих импортных препаратов нет. Потому что собственный медицинский блок домвету не положен, только кабинет с дежурным терапевтом… А старость должна быть такой, как на твоей «Аркадии», плавучем острове счастья. Здесь старый человек живет у себя в квартире, со всех сторон окружен заботой и комфортом, к его услугам врачи любого профиля, внутри и снаружи невозможная красота. Рестораны на любой вкус, концерты, клубы, лекции, кружки. Путешествовать по возрасту уже трудно – так мир сам показывает тебе свои лучшие места, а ты смотришь на них с собственного балкона… А еще мне очень нравится, что на нижних палубах обычные каюты, обычная отпускная публика, там идет шумная, каникулярная жизнь. Можно спуститься в дискотеку, посмотреть, как у бассейнов шумят дети. А хочешь тишины – оставайся наверху, и никто тебя не потревожит… Я, конечно, понимаю, что и у вас мало кто может позволить себе такую роскошь, только миллионеры. Но когда-нибудь все старые люди будут плавать на счастливых кораблях-ритритах и любоваться закатом жизни…

Закат-то уже закончился, море погасло, воздух быстро темнел.

– А скоро на небо высыпят звезды, – вкрадчиво подхватила Лола. – Живя на суше я и не подозревала, сколько их и какие они яркие. Зато теперь стала большой специалисткой. Сижу допоздна с бокальчиком густого красного, от которого хорошо засыпаешь, смотрю вверх, здороваюсь со знакомыми. Привет, Венера. А вот и Кассиопея пожаловала. Салют, Марс… Помнишь, как мы в студии летали на Марс? Ты – вьетнамка Ан Чанг, я – американец Боб.

Она тихонько засмеялась, а Нора вдруг приподнялась на шезлонге.

– Послушай, сегодня ведь двадцать пятое!

– Да. И что?

– Как что! 25 мая 2032 года! Это же годовщина! Шестьдесят лет! Мы раньше собирались, помнишь? Последний раз во время СВО, в смысле украинской войны, по этому, как он назывался, по зуму. Помнишь, ты устроила тарарам, а потом разослала всем письмо, тогда у нас еще мейл нормально работал. Помнишь? Давайте не встречаться через десять лет, – написала ты. Кворум будет у покойников, а те, кто останется жив, своей рожей друг друга не порадуют.

– Помню, – кивнула Лола. – И в конце, чтобы порадовать Дружинина с Савчуком, приписала «Слава Украине!».

– Как же мы с тобой забыли про годовщину, – всё удивлялась Нора.

– Нам было о чем поговорить и без этой чепухи. Мы столько лет вживую не виделись.

Но про кворум – это интересно.

– А правда, – сказала Лола. – Сколько человек из нас осталось? Давай посчитаем. В семьдесят втором нас было… десять, да? Плюс папа. Папа умер в восьмидесятом. Клычова убили в 2002-м. Жанна умерла в двадцать втором, на операции…

Насчет остальных она была не уверена, запнулась.

Продолжила Нора:

– Максим Брыкин умер в двадцать третьем году, в лагере. Гена Щипок в двадцать четвертом, в Черногории. Я узнала с опозданием. В Москву откуда-то из Азии приезжал его сын, еще можно было запросто ездить туда-сюда. Позвонил, рассказал. Как-то неопределенно, без подробностей. Подозреваю, что Гена упился до смерти. Он мне один раз звонил из Черногории, сильно нетрезвый. Просто так, поговорить. Было ощущение, что набирает всех подряд, кто ответит… Помнишь, как он собирался лететь на Марс не по-театральному, а по-настоящему? Ужасно грустно…

– А что наша великая актриса? – спросила Лола. – Я давно перестала следить за тем, что у вас там снимают. Каково нашей королеве красоты стариться?

– Ты не слышала? – поразилась Нора. – Неужели я тебе не написала? Ах да, это же произошло, когда наши только-только отгородились «Кольчугой», а «Росснет» еще не наладили, и три месяца вообще не было международной связи. Лида покончила с собой.

Лола вскинулась, отставила коктейль.

– Что?! Наша лучезарная звезда? Покончила с собой?! Не может быть!

– У нее был быстро прогрессирующий рассеянный склероз. Приняла снотворное и уснула. Не захотела жить инвалидкой… Лежала в гробу, среди белых лилий, царственная, красивая. Из театра ее вынесли под аплодисменты. Муж сказал: жила королевой и ушла по-королевски.

Лола, которой уже не хватило пальцев одной руки, пробормотала:

– Действительно, кворум у покойников. Еще кто?

– Остальные слава богу живы. Про Дружинина ты, я думаю, в курсе. Он большой человек, кандидат в члены Политбюро, председатель Всероссийского Совета Ветеранов.

– Да, видела Славку на вашем официальном иконостасе – в нижнем ряду, с краю. Один из маленьких фюреров.

– Не такой уж маленький. И знаешь, он мне очень помогает. Просто даже фактом личного знакомства. Когда я в каком-нибудь высоком кабинете говорю, что могу позвонить Ростиславу Марленовичу Дружинину, сразу другое отношение. Между прочим с выездной визой Слава тоже посодействовал. Нет, он хороший.

– Кто там у нас еще был? Богомолка Морозенкова и упырь Савчук. Они где?

– Оба у меня. Катя по социальной квоте, я продвинула ее вне очереди. А Валеру попросили взять его домашние, по оплате. Им стало с ним тяжело, у него деменция. – Вдруг Нора встрепенулась. – Слушай, а давай все-таки устроим встречу студийцев! Прямо сейчас! Дружинина мы, конечно, не добудем, а Катю с Валерой можем! Нет, правда! Отправим запрос в Систему. Она проверит, не занесен ли ай-пи адрес в «блок-лист», это займет примерно полчаса. А мой зам пока найдет и приведет к монитору Катю с Валерой. У нас там сейчас как раз время вечернего досуга. Посмотришь на них, и они на тебя посмотрят. Валера по вечерам часто бывает в люцидном состоянии, всё понимает и помнит.

Лола заколебалась. Тяжелое, наверно, зрелище.

– А как ты позвонишь-то? Меня же не соединяет, когда я тебя набираю.

– Это потому что у тебя американский номер. А я позвоню с русского. Специально перед вылетом подала заявку на роуминг.

С другой стороны, любопытно посмотреть, какими они стали, подумала Лола.

– Окей. Звони.

Нора потыкала в свой китайский смартфон. Поздоровалась с каким-то Олегом. Спросила, всё ли в порядке. Довольно долго выслушивала ответ, уточняла что-то про ремонт в каком-то кеннеле, про перебои в поставке памперсов. Только после этого попросила привести в кабинет Екатерину Сергеевну из 58-го и Валерия Тарасовича из 94-го, предупредила о видеозвонке.

Потом они вернулись в квартиру. Лола отправила в уродский российский портал request, на экране замигала русская надпись «Ваш запрос обрабатывается».

Пока длится эта бодяга, позвонила стюарду, чтобы принес чаю.

Попросила сестру рассказать про Катьку и Валерку поподробнее.

– У Кати, не знаю, помнишь ты или нет, муж давно умер. До семидесяти она проработала в школе, потом начались проблемы со здоровьем, ушла. У нее четверо детей. Было. Но старший сын ушел на СВО, ему надо было выплачивать ипотеку. Погиб. Средний тогда же уехал за границу. Когда ввели «Кольчугу», связь с ним прервалась, и где он, Катя не знает. Очень за него переживает, но найти не пытается. Боится. Ну, ты знаешь Катю, она всего боится. И никому в домвете про сына-эмигранта не рассказывает, только про старшего, героя СВО… Жила она с семьей младшего сына, но там всё непросто. Чувствовала, что она им в тягость, мешает. Позвонила мне, попросила взять… Живет третий год. Вся стена в иконах. Ну, короче, Катя как Катя.

– А Савчук? Он же, я помню, был какой-то типа большой армейский генерал, на личном самолете, все дела.

– Не армейский. Он был в ЧВК «Вагнер». Помнишь, они в двадцать третьем путч устроили? У нас сейчас об этом вспоминать не разрешается.

– Конечно, помню. А потом всю вагнеровскую верхушку взорвали на самолете.

– Валера тоже должен был лететь, но у него случился инсульт, и он остался. Физически он потом восстановился, но психологическая травма дала толчок нейродегенерационному процессу. Реакция на потрясение. Он мне, наверное, раз сто – каждый раз шепотом, по страшному секрету – рассказал, как его спасло чудо. Потом забывает – и снова.

На экране сменилась надпись: «Соединение через 20 минут». Это значило, что request проверку прошел, сеанс санкционирован. Цифры помигивали.

Вдруг, под воздействием макаберных российских разговоров, Лоле подумалось: а зачем откладывать? Проведу-ка разговор прямо сейчас. Когда за окном каюты мерцает океан, а на мониторе мерцает суровая родина.

Двадцати минут на агитацию хватит. Потом включится депрессивная московская картинка и наглядно обозначит альтернативу.

НОРА

– Норик, я хочу сказать тебе нечто очень важное. Выслушай, пожалуйста до конца. Не возражай, не спорь. Просто послушай.

Лицо у Лолы стало серьезным. И взволнованным. Видно было, что она действительно собирается говорить о чем-то важном.

Поэтому Нора выкинула из головы домветовские проблемы – как пробить лимит на памперсы, да куда переселить из кеннела собак на время ремонта. Кивнула. Приготовилась слушать.

– Давай начну с тебя. Сделаю overview твоей жизненной ситуации. Как это по-русски?

– Обзор.

– Да, обзор… Тебе 77 лет. Как и мне. Но про себя потом. Сначала про тебя. Сколько времени ты еще сможешь работать? Год, два, три? А что потом? Детей у тебя нет, ты совсем одна. Когда откажут силы или, не дай бог, подведет здоровье, куда ты денешься? Что тебя ждет? Твой собственный домвет, но уже в качестве пациентки. Место тебе за заслуги, конечно, предоставят. Но ты только что красочно описала, какое это унизительное существование. Ты попадешь в полную зависимость от бывших подчиненных. Тех самых, которым ты объявляла выговоры. И они – пускай не все, а некоторые – на тебе оттопчутся. Так уж устроены люди. Заведенные тобой правила поменяются, всё будет постепенно перекраиваться. Тебе это не понравится, но ты ничего не сможешь сделать. Последняя глава твоей жизни будет печальная, тоскливая и очень вероятно – не хочу каркать, но это ведь скорее всего неизбежно – она будет мучительной. И психологически, и физически. У вас же там «суверенная» медицина – ни нормальных лекарств, ни современных терапий, ни средств ухода.

– Как сказал Моруа, старость требует мужества, – вставила Нора, когда Лола на миг умолкла.

Она много об этом думала – о своем близком уже будущем. Да и как об этом не думать?

Лола поморщилась.

– Не требует старость никакого мужества! Старость требует денег, и больше ничего. Мне тоже 77 лет, как тебе известно. Но я собираюсь жить еще долго, и жить в свое удовольствие. Поплевывая в море с балкона моей каюты-«люкс», с тринадцатой палубы, и любуясь красивыми видами. Около кровати у меня две кнопки: рум-сервис и медикал имердженси. Каждое утро я неторопливо выбираю, какую кухню предпочту на обед, а какую на ужин. Или лучше заказать сюда, посидеть на балконе? Вот ты сейчас подумала: ишь, как она расхвасталась.

Нора ничего такого не подумала и сделала протестующий жест, но Лола нетерпеливо махнула рукой.

– Дослушай. Я не хвастаюсь, я хочу предложить тебе жить так же. Здесь, на корабле. Я куплю тебе каюту, и она станет твоим домом. Ты расстанешься с помойкой под названием «Россия». Мы будем вместе качаться по волнам. Здесь кстати качки почти никогда не бывает. Fin stabilizer system, стабилизатор качки. Будем разговаривать обо всем на свете, вспоминать жизнь, рубиться в бридж-клубе (я тебя научу), рисовать акварелью, фланировать по самым лучшим городам мира. Знаешь, я только в эти дни, с тобой, почувствовала: какое счастье быть не одной, а с родным человеком.

У Лолы под очками увлажнились глаза.

– …Я тебе что еще хочу сказать. Это с моей стороны никакая не благотворительность. Я вдруг поняла, что в этом парадизе мне чертовски одиноко. После того, как Маня сгинула без вести в проклятом Судане, в двадцать пятом, я совсем-совсем одна… Хорошо еще, что я не успела полюбить ее приемную дочку, я же видела девочку только по зуму. Иначе вообще с ума бы сошла. Она ведь тоже пропала…

У Норы защипало в носу. Последний раз она разговаривала с Маней перед самым падением Эль-Фашира, когда еще не прервалась связь, но мятежники уже подходили к городу. Маня как всегда излучала оптимизм, Фатимочка тоже сияла улыбкой, сверкала белыми зубками.

Норе повезло меньше – она-то успела Манину дочку полюбить. Фатимочка даже издали была солнышко…

Тряхнув головой – должно быть, тоже отгоняя воспоминания, Лола продолжила.

– Я думала, что так и доживу одна. Никого рядом больше никогда не будет. Даже радовалась этому… Что действительно требует мужества – так это одиночество. И вроде научилась, всё было нормально. А сейчас, с тобой, весь мой душевный комфорт потрескался. Норик, я не тебе – я себе хочу сделать подарок… Погляди вокруг. На то, что творится в мире. В твоей стране мрак и жуть. Ваш нацлидер будет править вечно. Даже когда сдохнет. У нас пресса спорит: это его показывают на экране или он уже умер, а показывают AI-avatar? Очень возможно. Да и остальной мир катится черт знает куда – тоска берет… Ну и пусть катится. А мы с тобой будем сидеть на террасе, читать друг другу стихи, которых кроме нас на этом огромном теплоходе никто не знает. И любоваться закатом.

В России всё не так уж ужасно, мысленно возразила Нора. Это со стороны кажется, что у нас мрак и жуть. Мрака, конечно, более чем достаточно. Но нормальные люди «Росснетвидение» не смотрят, оно для одноклеточных дебилов. Да нет, жить можно. И получше, чем в Советском Союзе. Магазины полные, очередей нет, коммунальные службы работают. Съездить в «недружественную страну» стало трудно, и их список все время увеличивается, но все же легче, чем из СССР в капстраны.

В чем Лола стопроцентно права – что возраст уже вялый. Мало сил.

Олег вполне справится и без меня, подумала Нора. Можно даже сказать, что она мешает ему, молодому еще мужчине, занять место, которого он безусловно заслуживает. Так что незаменимой Гульнору Шавкатовну Джамшидову назвать трудно. Это раньше, в собачьи времена, оставить ушастых инвалидов было не на кого, без нее они пропали бы, а сейчас все-таки учреждение. Вот она на две недели уехала – и ничего, работает.

Почему же я не приму Лолин подарок, спросила себя Нора. (А сразу, без малейших колебаний, было ясно, что с благодарностью откажется).

Что меня держит там, не отпускает? Неужели я сама превратилась в собаку, привыкшую сидеть на цепи?

Нет, скорее я белка. Которая в колесе. Если оно остановилось, что белке делать? Бывают белки, умеющие грызть скорлупки золотые, но я, увы, другой породы. Что я буду делать на этом чудесном корабле? Не работать, ни о ком не заботиться, с утра до вечера гулять по палубе и смотреть на горизонт? Приятно просуществовать подобным манером две недельки, отдохнуть, но жить так постоянно?

Лола ждала ответа, а Нора молчала. Кузина начала сердиться.

– Ты только не обманывай себя по части собственной святости, мать Тереза. Я читаю много литературы по психоанализу и могу поставить тебе безошибочный диагноз. У тебя, во-первых, Rescuer syndrome, «Синдром спасателя». Это когда человек компенсирует нереализованность личных планов стремлением кому-то помогать – даже если не просят. И испытывает фрустрацию, если эта помощь не востребована. А во-вторых, у тебя классический синдром co-dependency, созависимости. Тебе жизненно необходимо знать, что кто-то не может без тебя обходиться, ты способна ощущать собственную ценность только через заботу о ком-то другом, а без этого допинга твое существование утрачивает смысл.

Так и есть, подумала Нора. Я – созависимый спасатель. И мои личные планы остались нереализованными. Я даже и не помню, в чем они состояли. Но разве так уж важно, по какой причине человек совершает те или иные поступки? Значение имеет только, какие это поступки.

Она так и не успела ответить Лоле – на экране возникла картинка: знакомый кабинет, и на фоне полок с папками, рядышком, Савчук с Катей. Выжидательно смотрят.

Заулыбались. Но у Валеры глаза тусклые, устремленные в себя. Кажется, он не в адеквате, а заулыбался рефлекторно – просто потому что ожил монитор.

– Привет, граждане, – весело сказала Нора. – У нас, оказывается, сегодня очередная годовщина. Шестьдесят лет. Видите, с кем я? Лола, поздоровайся.

– Добрый вечер.

Лола на американский манер помахала рукой. Савчук не отреагировал, всё так же деревянно растягивал рот. Катя улыбнулась шире, закивала, беззвучно зашевелила губами.

– Черт, мы друг друга не слышим! – с досадой воскликнула Нора. – Этот поганый «чебурнет» вечно козлит. То изображение пропадает, то звук!

Сказала – и пожалела. Международные разговоры наверняка записывают. Еще накатают кляузу за очернение, попадешь в какой-нибудь из их «черных списков».

– Обычная история, – объяснила она Лоле. – Технические накладки. У меня во время созвонов с коллегами даже внутри страны такое часто бывает. А потом берет и налаживается.

Лола снова помахала.

– Давай пока просто на них посмотрим. Господи, какие же они невыносимо жалкие… Савчук прямо зомби. А наша простушка похожа знаешь на кого? Помнишь, в Текстильщиках, в подземном переходе, бабушка стояла, милостыню просила?

Улыбка у Лолы при этом стала совсем голливудской, Катя тоже залучилась всеми морщинами.

Нищенку из перехода Нора не помнила, а за Катю стало обидно. Одета она была скромно, но аккуратно. И улыбалась душевно, искренне.

Лолку же что-то понесло. Вид старых знакомых ее, кажется, потряс.

– Как же это странно. И страшно. Мы были юные, всё впереди. И вот половины уже нет, а эти есть, но такие, что лучше бы, ей-богу… – Не договорила. Всхлипнула. – Плюс Дружинин – сушеная мумия, живой труп. И мы с тобой, две одинокие старые дуры. Ни детей, ничего. Прожили жизнь, слетали на Марс. Злосчастное, бездарное поколение! Провалили всё, что только можно провалить. И свою жизнь просрали, и мир испортили. Если бы только в России. Везде! Бэби-бумеры, мать их. То есть не их, а нашу…

При этом она всё продолжала улыбаться, глядя на экран. Катя, как болванчик, ей кивала, Валера бессмысленно скалился. Ощущение от всего этого было жуткое.

Но вдруг Нора поняла, почему не хочет, не может уехать. Почему вернется туда, на ту сторону экрана.

– Всё это чепуха, – заговорила она сначала тихо, потом громче, убежденней. – Все эти термины. «Бэби-бумеры», «Поколение Икс», «Поколение Игрек», «Поколение Зет». Они… – Нора показала на монитор. Поправилась: – Не только Катя с Валерой. Все они. Все, кто еще живет, живет там… Это важно, что «там», потому что где человек живет, это определяет очень многое. Все они для меня «Поколение М». Мое поколение, понимаешь? Какими бы разными мы ни получились, как бы по-разному ни прожили свою жизнь, мы все братья и сестры по времени, в которое мы живем, и по месту, где мы живем. Кто-то мне очень нравится, кто-то очень не нравится, но я всех их люблю. Потому что они – мои. Мы вместе родились, вместе провели на Земле вот это время, наше время. И уходим… уйдем тоже вместе – кто-то на несколько лет раньше, кто-то позже. Но в одну и ту же эпоху. Это были мы. Наш мир, наша жизнь. Другой нет и не будет. То есть будет, но уже без нас… Лола, спасибо тебе, но я вернусь туда. Не потому что кому-то там нужна, а потому что…

Нора запнулась, подбирая слова, чтобы лучше объяснить.

– …Потому что мы – как листья, выросшие на одной ветке. Зазеленели, пожелтели, высохли. Один за другим с нее облетаем. И кто-то, кого заранее очень жалко, в конце концов останется один. Как у Пушкина в «Девятнадцатом октября». «Несчастный друг, средь новых поколений докучный гость и лишний, и чужой».

Наверно это будешь ты, подумала Нора, глядя на сестру. На твоем чудесном корабле, с идеальным уходом и медицинским обеспечением.

Подумала с содроганием. Представила столетнюю Лолу, надолго всех пережившую, окруженную людьми, для которых она будет обломком других времен.

Наверное, про то же подумала и Лола, но совсем не испугалась, а мечтательно улыбнулась.

Нет, оказалось, что сестра думает про другое.

– Помнишь, Норик, как мы готовились к экзаменам на филфак, переживали из-за «пятого пункта»? Я выучила наизусть пятьсот стихотворений. И «Девятнадцатое октября» тоже вызубрила, все шесть страниц. Помню до сих пор.

Она с выражением продекламировала:

 
Невидимо склоняясь и хладея,
Мы близимся к началу своему…
Кому ж из нас под старость день Лицея
Торжествовать придется одному?
 

– На то воля божья, – раздался из компьютера надтреснутый голосок. Это говорила Катя.

Включился звук!

С какого момента они нас слышат? – переполошилась Нора. Лолка же говорила ужасные вещи!

Но Катин взгляд был ясен, улыбка безмятежна.

Очнулся и Савчук.

Пропел:

 
Один поросят пошел купаться в море,
Один поросят резвился на просторе.
Но взял и утоп, ему купили гроб.
И вот вам результат: ноль поросят.
 

Поморгал. Засмеялся тихим, дребезжащим смехом.

Назад к карточке книги "Поколение М"