Текст книги "Поколение М"
Автор книги: Борис Акунин
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)
ЕКАТЕРИНА СЕРГЕЕВНА
Перед ужином Екатерина Сергеевна, как обычно, проверяла тетрадки. Сегодня чтения было много, и чтения ответственного – такого, от которого зависело будущее.
С прошлого года снова вышла на работу. Во-первых, стало тоскливо после Колиной смерти (храни, Боже, душу Раба Твоего и прости Ему, что в Тебя не верил), а во-вторых, и это даже главнее, очень уж стало не хватать денег. Цены растут, на одну пенсию не проживешь.
Господь помог, взяли в старую школу, но в младших классах места не было, пришлось брать русский-литературу в седьмом и восьмом. Непростой возраст, вечная проверка тетрадок, и притом всего 12 часов в неделю, на руки выходит чуть больше сорока тысяч, еще и московскую надбавку перестали платить как работающей пенсионерке.
Правда, директриса Антонина Михайловна говорит, что с нового учебного года введут «Уроки о важном», и это будет уже полноценная нагрузка, но, говорит, отбор преподавателей контролируется районом, поскольку новому предмету придается большое значение и неизвестно, утвердят ли кандидатуру – все-таки вам уже много лет. Надо доказать, что справитесь.
И вот как раз очень хороший случай себя проявить – годовое районное сочинение на тему «Герой нашего времени». Дети должны самостоятельно собрать материал о каком-нибудь бойце СВО и написать, почему считают его героем. Лучшие работы отправятся на конкурс патриотического детского творчества. Антонина Михайловна сказала: если кто-то из ваших получит призовую грамоту, вопрос о преподавании можно считать решенным.
Сначала Екатерина Сергеевна читала и расстраивалась. Большинство просто списали из интернета. В прежние годы этой напасти не было, а теперь, проверяя сочинения хоть про Татьяну Ларину, хоть про Чацкого, надо при малейшем подозрении (например, если очень уж гладко написано), вводить кусок в интернет и проверять – Богданчик научил, как это делать. Ужасно замедляет работу.
А сейчас и проверять не надо. И так видно. Причем двое закончили прямо слово в слово, видно взяли из одного источника: «Проводить Владимира в последний путь пришли сослуживцы, родственники и жители Донецка. Несмотря на холодную погоду, очередь растянулась от входа в здание до перекрытой центральной улицы. Он ни на минуту не задумывался, когда нужно было спасать людей, идти вперед, идти в атаку – всегда впереди своего подразделения. Он навсегда останется в памяти народа, как герой великой России».
Хотела поставить обоим хитрованам двойки, но передумала. У Саши Голутвина скандальный отец, может повернуть дело так, что учительнице герой СВО не понравился. Поэтому ограничилась тройкой с минусом, внизу написала: «Учись работать самостоятельно!»
Настроение поднялось, когда стала читать сочинение Наташи Кораблевой из 8 «Б». Немного неуклюжее по стилю и с ошибками в пунктуации, но написанное искренне, с чувством. Наташа писала про свою маму, назвала сочинение «Героиня нашего времени». Женщина работает медсестрой, ее откомандировали в Луганск, в военный госпиталь. Зачин просто замечательный: «Мой герой – моя мама. Она делает самую важную работу на свете. Ухаживает за ранеными». И дальше очень трогательно: как мама звонит, рассказывает, сколько молодых ребят покалечены, в каждой палате кровати стоят вплотную, и в коридорах тоже. И как всех жалко.
Здесь Екатерина Сергеевна остановилась. Вздохнула. Нет, на конкурс такое посылать нельзя – что много раненых.
Но пришла в голову очень хорошая мысль. Бог с ним, с конкурсом. Что если подойти к заданию творчески, инициативно? Отправить в район не одно-два сочинения, а подготовить подборку с цитатами, из большого количества работ? Им там очень понравится. Есть хорошие шансы, что отчет отправится дальше, на городской уровень. А под отчетом будет стоять фамилия учительницы и номер школы!
Екатерина Сергеевна этой идеей воодушевилась. Она уже решила, что начнет вот с этой выписки из Наташиного сочинения: «Когда твоей стране очень тяжело, нужно, чтобы каждый взял часть тяжести на себя. Моей маме тяжело, и нам без нее тяжело, но надо потерпеть, и тогда всем станет легче».
Какая глубокая для четырнадцатилетнего ребенка мысль! Какая верная! Ведь действительно людям тяжело, все это знают. Пакет молока полгода назад был шестьдесят рублей, а стал девяносто. Яйца по сто двадцать десяток. Куры вообще килограмм по двести пятьдесят.
И разве только в материальных трудностях дело? Каждый день такие новости, что не хочется включать телевизор.
Сначала все ждали: вот-вот война закончится, и будет как раньше. Ой, не война, не война! Даже про себя это слово употреблять не нужно, а то потом ляпнешь на уроке или на педсовете. СВО, СВО.
Многие в стрессе, у некоторых вообще едет психика.
Жизнь, она всегда нелегкая, Господь испытывает рабов Своих то так, то этак, проверяет души на прочность. Не все выдерживают.
У дочки Тани беда. Костя, зять, завел роман. Это во все времена большое горе, женщины переживают, сходят с ума. Но по-другому сходят, не так. Таня позавчера приходила, рыдала. Сказала, хочет написать куда следует, потому что та по национальности украинка, пусть органы проверят, не по заданию ли она вступила в связь с главным специалистом предприятия, выполняющего оборонный заказ.
Екатерина Сергеевна отговаривала, увещевала: это тебе злоба душу разъедает, не поддавайся, потом будет стыдно.
Но мужья от жен гуляют и в мирное время, а у старших сыновей, Миши с Валей, жизнь пошла наперекосяк из-за Событий (СВО называют и так).
Мишина компания, американская, из России ушла. Магазин, где Миша работал менеджером, закрылся. А у него ипотека, двое детей. Невестка психует, что ни день скандалы. Ее можно понять. Раньше было положение, хорошая зарплата, а как жить теперь?
С Валей еще хуже. Уехал в Грузию, перевелся на удаленку. Говорит, пока эта хрень не закончится, не вернусь. И вообще говорит всякие вещи, которые по телефону говорить не надо. Замусорили ему там голову. Грузины ведь нас не любят, не забыли эту, как ее, Осетию.
Богданчик тоже тревожит, но тут СВО уже ни при чем. Такой характер. В двадцать три года ни девушки, ни постоянной работы. Даже друзей нормальных нет, одни «френды». Сидит с утра до вечера, уткнувшись в свой ящик, глаза портит. Надо было его уговорить идти в нормальный ВУЗ, получить профессию, с которой ходят на работу, чтобы общаться вживую, социально адаптироваться, влюбляться.
С другой стороны, заведет он себе кого-нибудь. Женится или, как у них сейчас заведено, просто съедутся. И что? Останешься одна-одинешенька в квартире, где когда-то было столько шума и столько любви? Проверять тетрадки, смотреть телешоу и ждать, когда умрешь?
Словно почувствовав, что мать думает о нем, вышел из своей комнаты младший сын.
– Мам, ты вроде говорила, что Жанна Мышкина, ну та, твоя старая подруга, умерла? А от нее мейл пришел. Глянь.
Екатерина Сергеевна подошла к компьютеру. Поправила очки. Перекрестилась.
– Через три минуты начнется. Подключить?
Она села. Сердце замирало, подсказывало: сейчас что-то случится. Будет Знак, или Послание, или что-то значительное.
Богданчик встал сбоку, ему было интересно.
Но когда заговорила, дрожа голосом, Жаннина дочь, он сразу ушел – не захотел расстраиваться. Нынешняя молодежь любит только веселое или «прикольное», от грустного шарахается.
А Екатерина Сергеевна смотрела на живое лицо мертвой Жанны и трепетала душой.
Это не Жанна говорила Оттуда, это ее устами говорил Бог. Не всем, а лично Екатерине Сергеевне. То, что ей нужно было, пора было узнать. Устами суетницы и грешницы Он говорил: «Ни о чем не переживай, Катерина. Доверься Мне, делай что должно, тем и спасешься». А самое главное Жанна не сказала, потому что про это знать еще рано. Всему свой час, свое время.
Надо будет по Жанне заказать молебен, а если это дорого, то хотя бы оставить записочку для общего заупокойного поминания.
Засомневалась: крещеная ли была Мышкина, и навряд ли в Святцах есть такое имя – Жанна. Батюшка, пожалуй, откажет.
Но свечку поставить и самой помолиться перед иконой Заступницы, это-то можно. Если от души помолиться, Господь услышит.
От просветления, от поднимающих душу мыслей Екатерина заплакала, беззвучно забормотала: «…Благий и Человеколюбец, ослаби, остави и прости вся вольная ея прегрешения и невольная, избави ея вечныя муки и огня геенскаго…»
На сердце было тепло и ясно. Тихо.
Но раздался крик, и Екатерина Сергеевна вздрогнула, сбилась.
ЛОЛА ОКТОУБЕР
Раньше от видео с трогательным прощанием Лола расчувствовалась бы, как остальные. Но сейчас смотрела на кислые физиономии бывших соотечественников, и ощущала, как с каждой секундой всё больше накатывает ярость.
В конце концов не выдержала. Сорвалась.
– Фу ты ну ты, какие сантименты! – визгливо – сама это услышала – закричала она. – Пожилая женщина в персональной палате, при заботливом медицинском уходе, готовится без страданий умереть! Ишь как вы распереживались! А на то, что ваша страна уже три месяца убивает, калечит, растаптывает украинцев – это вам ничего, это вам нормально! Что миллионы людей бежали из дома, что разрушены города, что гибнут мирные жители, дети, этим вас не прошибешь, да? Business as usual? – (Не сообразила, как это сказать по-русски, но плевать). – Мне мерзко на вас смотреть, дорогие друзья-приятели далекого детства! Во что, во что вы все превратились?
Нет, этого было мало. Очень захотелось влепить каждому, персонально.
– Вот ты, Дружинин, ты понимаешь, что ты хуже всякого убийцы из Бучи? Тебя будут судить, как в Нюрнберге! И ты за всё, за всё ответишь!
Славка скривил пухлую рожу, зашлепал губами. Но Лола уже перенесла огонь на Савчука.
– А ты, Валера, куда ты собрался на своем самолете? Покомандовать людоедами? Человечины поесть? Что ты вырядился в камуфляж, вояка? Старый вурдалак! Всегда был упырем, а сейчас вообще настало твое время! Насосался крови? Доволен?
Этот ухмыльнулся. Еще и губы облизнул, изображая вампира. Фигляр!
– Лолочка, ты что? – пискнула Морозенкова.
Досталось и ей.
– А твоим слезам, божья корова, грош цена. Ты бы лучше по убитым в Ирпене порыдала! По детям, погибшим в Мариупольском театре! На таких, как ты, овцах, вот эти и держатся! – Ткнула пальцем в иконки Савчука и Дружинина. Катька вряд ли поняла, но неважно. – Ты кто у нас теперь? Участница движения «Бабушки за Путина»? Ставишь свечки за своего фюрера?
Лола взглянула на Лидку – и заколотило еще сильней. Сидит вполоборота, изображает мраморным лицом британское неодобрение: That’s not how one conducts oneself in polite society[47]47
В приличном обществе так себя не ведут.
[Закрыть].
– А ты как поживаешь, представительница великой русской культуры? Всё служишь музам, исполняешь на сцене Чехова-Булгакова? В консерваторию не забываешь ходить, очищать душу под Чайковского-Рахманинова, отгораживаться от грязного-неприятного?
Лидкино лицо не дрогнуло, лишь чуть-чуть приподнялись аккуратные брови. В своем окошке закачался, затряс бородой Щипок.
Влепила и ему.
– Что, Геночка? Надеюсь, ты благополучно конверсировался с игрушечек на настоящие танчики-самолетики? Я читала, у российских айти-компаний настало золотое времечко. Гребете бабло лопатой, на военных заказах? Хорошо тебе в Москве? Денежно?
– Я не в Москве, я улетел… Еще в начале марта, – пролепетал Щипок.
– Ай молодец! Ай герой! – саркастически похвалила его Лола. – Отошел на заранее подготовленные позиции, как и подобает дальновидному предпринимателю. Сидишь в своем Дубае или где ты там и доблестно выжидаешь, чем закончится?
Оставалась еще Нора, жалостно хлопала своими собачьими глазами – в точности, как жавшаяся к ней дворняга. Но кузине Лола ничего говорить не стала. Хотя стоило бы.
В ответ на мейлы Норка пишет всякую травоядную чушь. Выплескиваешь ей боль и ярость в мессенджере – отделывается скорбными эмодзи. По телефону общаться вообще перестала, попадаешь на голосовую почту. Трусит, поджимает хвост, как все они. И, конечно, как заведено у русской интеллигенции, нашла себе этическое оправдание. Им рисковать нельзя, у них инвалиды, больные детки, беззащитные собачки! «Пятого, помятого спасла Чулпан Хаматова». Теория малых дел, fucking shit! Эти матери Терезы, доверенные лица Путлера, тоже внесли свою лепту в строительство Рейха.
Маня правильно сделала, что сразу же, еще в феврале, бросила тухлое российское филантропство, уехала. Но за нее тревожно. В Москве по крайней мере цивилизация, а в богом забытом… черт, никак не запомнить название этой суданской дыры, Лола еле нашла ее на карте, Эль-чего-то. Там дикость и сто разных опасностей. Маня работает в шелтере для детей-сирот, собирается удочерить девочку, прислала фотографию: у тебя теперь будет внучка. Очень темная девочка, некрасивая, еще и с заячьей губой… Губу, конечно, прооперируют, и цвет кожи, само собой, значения не имеет, но внучка это все-таки своя кровь, гены, а тут абсолютно чужой ребенок, еще неизвестно с какой наследственностью.
Стоило Лоле умолкнуть, заговорил Дружинин.
– Закончила истерику? – брезгливо процедил он. – Монитор слюной не забрызгала, американка? Хотя какая ты американка? У вашей нации родина там, где баблишком запахло. Когда у нас тут дела пошли в гору, сразу снова стала русской, прибежала подхарчиться. А как задуло крымским ветром – немедленно смылась. Скумекала, что лафы для иностранного капитала в России больше не будет.
Это была неправда. Лола уехала из России еще до Крыма, в конце тринадцатого. Политика и бизнес были вообще ни при чем. Как только узнала про Джоша и его сучку, собралась и уехала. Несколько лет потом жила на ярости, как ядерный реактор на уране. Не могла простить – даже не мужа, а себя. За слепоту, за дурость. Вколотила себе в голову, идиотка, что психотип Джоша на молодых секретарш не падок. Bullshit. Как можно было не замечать очевидных вещей? Кретинка!
Само собой, отобрала у бывшего всё, что можно было отобрать. Как в свое время у Горовица. Казалось бы, у тебя куча денег, развлекайся чем пожелаешь, живи в свое удовольствие. Но ярость разъедала изнутри, мешала радоваться жизни. Мазохистски следила за инстаграмом и фейсбуком гадины Вики, а та постила фоточки одна мучительней другой. У них еще и сынуля родился – сбылась Джошова мечта.
Российские события Лола мониторила с таким же болезненным вниманием. Крым, Донбасс, наступление реакции. Одно время даже стала активисткой движения «Boycott Russia», выступала на конференциях как эксперт по России, лоббировала санкции. Мечтала, чтобы русские отжали у Джоша бизнес, чтоб его посадили, как Майкла Калви.
А надо было просто забыть, ампутировать прошлое, как гангренозную конечность. Пройти курс терапии по Anger management – и выздороветь, жить собственной жизнью.
Лайф-чейнджером стал Ковид. A blessing in disguise[48]48
Не было счастья, да несчастье помогло.
[Закрыть]. Когда весь мир замер, забился по норкам, на душу наконец снизошло спокойствие.
Чего ты бесишься, зачем отравляешь себе существование? Ты богата, свободна, а 65 лет это не старость. Если следить за собой, впереди еще лет тридцать, треть жизни.
Новую эру Лола начала с того, что избавилась от фамилии. Взяла новую. Верней вернулась к первоначальной. Стала Лолой Октоубер. С глубоким смыслом. Октябрь уж наступил, осенняя пора, очей очарованье. Всю волынку с заменой документов, переоформлением счетов, долей, уставных документов прошла с наслаждением, это был процесс реинкарнации, нового рождения.
Переселилась в Palm Beach. Минимальные налоги, земной рай.
Выкинула из головы все мысли о бизнесе. Назначила своим основным бизнесом уход за собой и за садом. На мониторинг инвестиций достаточно одного часа в день.
Про бывшего мужа думать перестала.
И что самое поучительное? Когда Лола удалила из своей праны токсичную ненависть, Карма исполнила всё сама.
В феврале, когда Россия окончательно свихнулась и все тамошние бизнес-проекты накрылись, «Манхэттен консалтинг» лопнул. Джош всё потерял, еле унес ноги, а стерва-жена осталась в Москве, ребенка ему не отдала. Теперь погорелец, пожилой бэйби-бой, приживальничает в семейной компании, которой руководит его младший брат. Так ему, гаду, и надо.
Закончил шипеть Дружинин – подхватил второй урод, Савчук. Хищно заулыбался.
– Психуешь, подстилка американская? Правильно делаешь. Выперли вас из России, выпрем и отовсюду. Из Европы, из Азии, из Африки. Смотрела кино «Иногда они возвращаются»? Это про нас. Мы вернулись. И больше не уйдем, не надейся…
Лола убрала звук, чтобы не слышать противный скрипучий голос. Валера продолжал что-то говорить, губы по-змеиному изгибались.
Слава одобрительно кивал. Нора грустно смотрела на собаку, Щипок страдальчески морщился, Катя растерянно хлопала глазами, Лидка придала взору царственную рассеянность.
Савчук на что-то захохотал – глумливо, широко, во все импланты.
Лола включила звук.
– …валяйте, ползайте на коленках перед черными. Меняйте гендер, уродуйте мозги своим детям. Нам и делать ничего не нужно. Вы сами себя угробите.
Что бы такое сказать, чтобы его, скотину, перекосило?
– Валерочка, ты на фронт летишь? – задушевно спросила Лола. – Вот тебе мое пожелание. Пусть твой самолет собьют, но ты, пожалуйста, не разбивайся. Попади в плен, посиди там до победы Украины. А потом, после Гааги, – в тюрьме, до конца твоей крысиной жизни. Я тебе пришлю хороших книжек почитать. Обещаю.
Сказала – и отключилась. Пусть любуются на квадрат Малевича, орки поганые.
НОРА
Нора погладила Лушу, еще больше разнервничавшуюся от звука злых голосов. Полчаса назад делала собаке укол от несварения, старая дуреха панически боится шприца и потом надо долго сидеть с ней в обнимку, пока не успокоится.
И ничего ей не объяснишь, не расскажешь, думала Нора. Не про Лушу, а про двоюродную сестру. Сидит в своей Флориде, ни черта в наших делах не понимает. Что в переписку может сунуть нос «товарищ майор», а телефонный разговор запросто подслушают. После каждого Лолиного мейла с обличениями приходится чистить почтовый ящик.
Когда-то, сорок лет назад, после первого Лолиного отъезда, было по-другому. Кузина всё понимала. В письмах соблюдала осторожность, во время редких международных звонков тоже говорила только про личное. Но с тех пор, как Лола эмигрировала во второй раз (наверное, правильнее сказать «репатриировалась»), Россия очень изменилась. Люди старшего поколения вспомнили подзабывшуюся старую науку: с кем и о чем говорить, когда и о чем молчать. И как делать дело, не привлекая к себе внимания. Молодым, бедняжкам, приходится этой пакости учиться.
Лоле что? Покричала, выпустила эмоции, ощутила свое моральное превосходство – и назад к пальмам.
А нам надобно дело делать. Даже три дела.
Во-первых, собирать обломки, оставшиеся от Фонда. Большинство ребят, подобно Мане, уехали. Финансирования почти не осталось. Кинологический центр, слава богу, забрал себе Департамент здравоохранения – ведь обученные собаки-поводыри большая ценность, на воспитание каждой потрачено по миллиону рублей. «Клоунов» и «комфортеров» разобрали по домам волонтеры. Но что делать с собачьим хосписом, где доживают старые, никому не нужные развалины вроде Луши? Всех ведь к себе домой не возьмешь.
Но появилась идея, с которой Нора в последнее время активно работала. Соединить собачий хоспис с «человеческим». Будет веселей и людям, и собакам. Нужно, во-первых, оборудовать там помещение, а во-вторых, найти минимум двух ветеринаров, которые согласятся на такую зарплату. Ухаживать за собаченциями можно и самой, ну и потом это мальчики все уехали, чтобы не попасть под призыв, а девочки в основном остались.
Ничего не поделаешь. Мир разрушился, обратно к мало-мальски нормальному состоянию уже не вернется. И что делать Норе Джамшидовой? Забиться в свою, сорри за каламбур, нору и тихо выть?
Маня пишет из Дарфура, что тоже начинает работать с собаками, но там самая востребованная специальность не поводыри, а спасатели. Псы, которые умеют находить живых людей среди развалин. Вот и мы все здесь, кто остался, такие же собаки-спасатели. Разыскиваем заваленных и, если возможно, вытаскиваем. А если невозможно вытащить – хотя бы облизываем языком…
Это дела номер два и номер три. Причем оба такие, для которых разговоры-переписки с пламенной Лолой совершенно противопоказаны.
Команда с условным названием «Вокзал» помогает украинцам, которые были вынуждены бежать от войны из Донбасса на восток, перебираться в Европу. Самый короткий и дешевый маршрут через Финляндию. Нужно собирать людей в дорогу (у большинства ничего нет), покупать железнодорожные билеты, инструктировать по переходу границы. Светить волонтеров ни в коем случае нельзя. Все контакты с ними или лицом к лицу, или по «Сигналу».
Но группу «Подогрев» не законспирируешь, они все на виду, потому что посещают изоляторы, шлют зекам со своего адреса письма и передачи. Название Норе очень не нравилось – что за уголовная романтика? Но ведь действительно – суть в том, что людей, попавших в ледяные тиски бесчеловечной машины нужно подогревать, им за решеткой холодно и одиноко.
Слава богу, наконец удалось отыскать Макса Брыкина. Нашелся в СИЗО-2. Сидит на «изоляционном режиме», даже адвокат к нему прорывается с трудом. Но передачи стали доходить, и на прошлой неделе от Макса пришло первое письмо.
На цензуру он плевал – видно по стилю. Взял курс на самосожжение.
«…Есть ситуации и моменты, когда единственный способ сопротивления – стать бумажным солдатом, – написал Макс. – Как в песне: „В огонь? Ну что ж. Иди – идешь?“ „И там сгорел он ни за грош, ведь был солдат бумажный“. Сгорать очень не хочется, но если не лезть в огонь, он все равно сожжет тебя изнутри, а это еще больней. Знаешь, Нора, чем я утешаюсь? Тем, что мне – вообще нам, нашему поколению – ужасно повезло. Нам досталось самое лучшее время в истории этой несчастной страны. С середины восьмидесятых, три с половиной десятилетия, мы – те, кто этого хотел, – могли вести себя свободно, быть хозяевами своей жизни. Ни у наших бедных родителей, ни у всех предыдущих поколений такой роскоши не было. И даже то, что всё заканчивается для меня вот так – каменной стеной и решеткой на окошке, это на самом деле тоже большое везение. Я ведь старый, жизнь в любом случае катится к финалу. Что у меня было впереди? Радости альцгеймера и дряхлости? Ей-богу, намного лучше уходить бумажным солдатом, красивым и отважным».
И ничего нельзя сделать, если человек так решил. Помочь тоже ничем не поможешь. Только письмом. Или передачей.
Нора смотрела на монитор, где под одним черным квадратом была написано Lola, под другим точно таким же – Maxim. Но Лола под майским солнцем, а он под режущим светом электрической лампы, которую не гасят даже ночью. Единственная жалоба в письме, между делом, про это – что трудно спать. И тут же шуткование про бессонницу, Гомера и тугие паруса.
Нет, сделать кое-что все-таки можно! От пришедшей в голову мысли, просто отличной, Нора подалась вперед, к экрану.
– Слава! – сказала она. – Ты же в Думе большой начальник. Знаешь, почему с нами нет Макса Брыкина? Он арестован. За дискредитацию. Сидит в Лефортове. Условия содержания очень строгие. Ночью не может спать из-за электрического света, а в шесть подъем и потом до отбоя ложиться нельзя. У Макса ишемическая болезнь сердца, он тюремного режима не выдержит. Походатайствуй за него, напиши начальнику. А лучше всего изменить меру пресечения до суда. На домашний арест.
– По состоянию здоровья. Ну пожалуйста! Это же Макс, наш Макс.
Дружинин нахмурил брови. Помолчал. Пожевал губами.
– Вляпался все-таки, кретин. Кто виноват кроме него самого? Мы сейчас живем по законам военного времени, хоть и называем это «специальной военной операцией». Когда люди гибнут за родину, жертвуют жизнями, не втыкай им нож в спину. Брыкин всегда был вражина, но в мирное время его выкрутасы еще можно было терпеть. Теперь всё, либеральничать мы закончили. Нагадил – будет сидеть. Раньше надо было про здоровье думать!
Ничем не поможет. Как бы еще и не навредил, испугалась Нора. Идиотка! Зачем сунулась? Они ведь вечно между собой цапались!
Неожиданно на помощь пришел Савчук.
– Слав, так тоже нельзя. Говорят же тебе – у человека больное сердце. Или что? Умер Максим, да и хрен с ним? Это же Макс, волосатик, мы его пятьдесят лет знаем. Нор, я вернусь и посмотрю, что можно сделать.
Удивительно было не только то, что Савчук, минуту назад шипевший на Лолу, говоривший ужасные вещи, вдруг пообещал помочь. Нору впечатлило еще и то, как он разговаривает с чиновным Славой – повелительно, по-начальственному. Кто он сейчас, Савчук? Наверное очень большая шишка, если ему выделяют целый самолет. Больше в салоне никого не видно.
– Нет, кажется кто-то туда вошел. Валера кивнул мимо камеры, подал кому-то знак: подождите, скоро закончу.
Снова посмотрел в камеру.
Народ, мне через несколько минут на взлет. Расскажите коротенько как вы, где вы? Ведь десять лет никого из вас кроме Славки не видел. Лида, королева ты наша, улыбнись. Ностальгирую по твоей улыбке.
Ничего студийная красавица не сказала, только выполнила Валерину просьбу.
Улыбка у Лиды действительно была волшебная – экран будто стал светлее.
Норе вспомнились строки Заболоцкого:
Есть лица – подобья ликующих песен.
Из этих, как солнце, сияющих нот
Составлена песня небесных высот.
К Савчуку-то, если цитировать то же стихотворение, больше подходила другая строфа:
Есть лица – подобия жалких лачуг,
Где варится печень и мокнет сычуг.
А всё же он оказался человеком получше Дружинина.
Иные холодные, мертвые лица
Закрыты решетками, словно темница.
И глазами Валера водил туда-сюда, наверное, с иконки на иконку, тоже без фанаберии, с живым интересом.
– Ген, а ты где, если не в Москве? Что за постный интерьер? В гостинице, что ли, сидишь?
