Текст книги "Поколение М"

ЛИДИЯ ФАРБЕР

Слушая Генину речь, Лидия то и дело поглядывала на Сережин портрет. Удивлялась самой себе.

Во-первых, тому, что – только сейчас сообразила – у нее ни одной его фотографии не осталось. То есть, если покопаться в старых бумагах, может быть где-то и сыщутся, но никогда не возникало желания искать.

Во-вторых, оказывается, она успела подзабыть, каким Сережа был. Когда почему-либо вспоминала его, обычно по какой-нибудь ассоциации, в зрительной памяти возникало лицо, похожее на Стива Маккуина, а на самом деле сходство у них скорее стилистическое, такая суровая мужественность с флёром трагизма. Они и из жизни ушли примерно в одном возрасте.

Как всегда, от мыслей о другом человеке перешла к мыслям о себе. Подумала, что она все-таки нелюдь. Нормальная женщина сейчас расчувствовалась бы, всплакнула, а ощущение, которое испытывала Лидия, складывалось из двух компонентов: «неприятно» и «неинтересно». Умный Крёз, правда, говорит, что это архетипически женское свойство: фиксироваться на настоящем, а прошлое сбрасывать, как старое платье. Ты змейка, выползающая из прежней кожи, говорит он.

Не совсем так, сказала себе Лидия. Скорее я – аквариумная рыбка гуппи, меняющая окрас из-за освещения, состава воды или возраста. Теперешняя моя фамилия, уже третья по счету, символична: Farber по-немецки «та, которая окрашивает». Лид было несколько, и все разного цвета. Сначала была дурочка-девочка, которую уже трудно вспомнить, что-то оранжевое. Потом, с первым мужем, была дурочка-девушка, ее, скучно-малиновую, и вспоминать не хочется. Далее – уже взрослая дура, со вторым мужем, как его звали-то, ну который «Маленькая Любовь». Даже не сразу имя всплыло – Быстров, а ведь прожили несколько лет. Что-то такое пестренькое, с блестками. Потом была одинокая Лида, недолго, ягуарной расцветки. Десять лет с Сережей прожила Лида золотистая, звенящая. И звон был какой-то тревожный, со зловещинкой…

Нет, вспоминать тот период и ту себя определенно было неприятно. Похожее чувство Лидия испытала, когда после смерти мамы перебирала вещи и вдруг наткнулась на дневник, который вела в старших классах. Открыла, полистала – и не умилилась, а поморщилась. Господи, какая же дура, и совсем, совсем не я.

Вот и сейчас: с мужчиной на портрете жила какая-то другая женщина. Он умер, и та женщина вместе с ним. Ну их обоих.

Когда после Гениных слов все на нее посмотрели, Лидия, конечно, придала лицу соответствующее выражение (расиновская Андромаха в финальной сцене). Подошла, печально провела пальцем по фотографии, подержала паузу. Потом Жанна стала показывать снимки с того вечера. Лида смотрела на себя, еще довольно молодую и очень красивую, отстраненно, без сожаления.

Когда ей исполнилось пятьдесят, Крёз (они отмечали вдвоем) произнес речь. Не праздничную, а серьезную. «Феноменальная красота вроде твоей – наркотик, на который подсаживаешься. Когда его запас кончается, начинаются мучения и распад личности. Сила превращается в слабость. Давай-ка тебя выводить из этого состояния. Ты долго жила на дивиденды от внешности, но этот капитал иссякает. Пора осваивать доход от другого капитала – ума. Он у тебя есть, просто ты им за ненадобностью никогда не пользовалась».

Лидия тогда еще умной не была, поэтому ему поверила. Но теперь она знала, что многомудрый Фарбер каких-то вещей про женщин не понимает, он ведь в этой сфере скорее теоретик.

Женщина – если это настоящая женщина, а не «синий чулок» – развивает свой ум в двух жизненных ситуациях. Или если она существует сама по себе, в одиночестве. Или если делит жизнь с очень умным мужчиной, напитывается его соками и постепенно становится такой же. Я – стопроцентный вариант 2, поняла про себя умнеющая Лидия. Всегда была такой же, как мой мужчина. Пожив с Крёзом, даже Мерилин Монро научилась бы включать мозги.

И внезапно – встретилась глазами с Савчуком – подумалось: а прими я тогда предложение Валеры, стала бы такою же змеино-переливчатой.

Поежилась.

А ведь могла. В те ужасные дни (воспоминания все-таки нахлынули, никуда не денешься) она была раздавлена, потеряна, бездомна – дачу опечатала полиция, даже не позволили ничего оттуда взять.

Валера всё время был рядом. Она цеплялась за него, как утопающий за спасательный круг. Через неделю – нет, это был девятый день – Савчук сказал: «Понимаю, что рано и что так не делают, но я же вижу, как ты пугаешься будущего, поэтому решил не откладывать. Знай, что я буду с тобой столько, сколько ты захочешь. Каждый день и каждую ночь. У меня, конечно, нет возможностей создать тебе такую жизнь, как Серега, но твердо обещаю: ты ни в чем нуждаться не будешь. И будешь за мной, как за каменной стеной». Он очень хорошо это сказал. И если бы ограничился только словами, дал бы ей немного свыкнуться с таким поворотом жизни, очень возможно, что она стала бы Лидией Савчук. Но когда она в ответ нежно ему улыбнулась, с благодарностью погладила по плечу, Валера прижал ее к себе, стиснул, впился губами в рот – и Лида инстинктивно оттолкнула его, попятилась. Это было рано, неправильно, в тот момент абсолютно невозможно.

Лицо Савчука исказилось от обиды, и он, задыхаясь от ярости, зашипел всякие ужасные слова, которых она не запомнила. Впервые тогда увидела его по-настоящему: змея, как есть змея. И ядовитая. Он еще и замахнулся, чуть не ударил.

С того дня и вплоть до сегодняшнего Лида его ни разу не видела. И, конечно, давным-давно забыла, что на свете есть Валерий Савчук.

Вспомнила, только когда вошла сюда и увидела его.

Пухлое лицо, вокруг багровой лысины перышки седых волос. Неужели та дура могла хоть на миг допустить, что будет жить с таким мужчиной?

Савчук молча наклонил голову, она тоже кивнула – и всё. Но по нему было видно, что без разговора не обойдется. Соберется с духом и обязательно подойдет. Такой уж видно день: встреча с прошлым и несостоявшимся.

С первым мужем беседа прошла вполне мирно, по-чеховски. Дружинин – не Константин Треплев, не застрелится.

А в общем это даже приятно, сказала себе Лидия. Трое мужчин, которые тебя когда-то любили: один на фотографии и двое потрепанных, но живых, и по глазам видно – у обоих до конца не перегорело.

Искусство находить приятное почти во всякой ситуации Лидия освоила неплохо – это один из бонусов умной жизни. Своя прелесть есть и в дождливой погоде, и в автомобильных пробках, и даже в простуде, если нетяжелая. Недавно, простыв на съемках, несколько дней пролежала с температурой под тридцать восемь. Наслаждалась бездельем, смотрела старые хорошие фильмы, а Крёз вокруг нее хлопотал, ухаживал, готовил всякие вкусности.

Одно из его высказываний: «Умей получать наслаждение от того, что у тебя есть, и не угрызаться из-за того, чего у тебя нет. Всегда окажется, что у тебя есть очень многое, что ты чертовски богата».

В день, когда они поженились – без помпы, без приглашенных, только вдвоем, он сказал: «Ты поменяла фамилию, а я с сегодняшнего дня меняю имя. Отныне я – Крёз, царь лидийский, самый богатый человек всех времен. Потому что Лидия теперь моя».

Так она его с тех пор и звала.

В немолодом возрасте наконец повезло со спутником. Наверное, это главная удача всей жизни. Если бы не Фарбер, так и осталась бы безмозглой куклой, только с облупившимся личиком и поредевшими кудряшками. И не стала бы настоящей актрисой.

Фамилию Лидия сменила, потому что к прежней приклеился шлейф старых ролей, а от него надо было избавляться. Кроме того Крёз сказал, что новое имя или псевдоним для творческого человека вроде второго рождения. Этот прием активно использовали актеры театра Кабуки.

Играла Лидия теперь редко и роли брала только такие, на которых профессионально вырастаешь. Выбирал их, собственно, Крёз, его вкусу и чутью она доверяла полностью.

В кино за десять лет снялась только дважды, оба раза в «малобюджетниках», но и та, и другая картина получили призы.

Роли возрастные, еще с состаривающим гримом. Сначала это была Изергиль, мощная старуха с богатым прошлым. Молодую героиню в флэшбеках исполнила Олеся – Савчук бедную девочку бросил, она бедствовала.

А в прошлом году вышел очень достойный арт-хаусный фильм «Народная артистка СССР» – про пожилую Книппер-Чехову. 1937 год, ей от имени партии и правительства присуждают высокое звание, а она вспоминает совсем другое время. Ее планов в сценах из начала века нет, там съемка «субъективной камерой», Антона Павловича видно как бы глазами Ольги Леонардовны, и говорит он прямо в объектив, его лицо светится любовью, голос нежен и насмешлив. Всё построено на душераздирающем контрасте между этим прекрасным лицом и советскими номенклатурными рожами, между чеховским временем и сталинским.

В новом сценарии, который принес Крёз, очень необычном и интересном, называется «Дом, увитый плющом», роль не такая возрастная, как те, но тоже совсем не молодежная.

Сниматься так редко возможно только потому, что нет нужды добывать деньги. У Фарбера заработки нерегулярные. Ему самому хватило бы, он неприхотлив, но на обеспечение привычного уровня жизни жене их, конечно, недостало бы. И то, что Лидия существует без материальных проблем, за это спасибо Сереже. Она могла бы почаще вспоминать его хотя бы из благодарности. Стыдно.

Когда нотариус ознакомил Лиду с завещанием, она растрогалась, заплакала. Сережа всё предусмотрел, обо всём позаботился. Обеспечил до конца дней, сколько бы ни прожила.

Только поэтому они с Крёзом смогли устроить свою жизнь так, как им нравится.

Купили просторную квартиру в реконструированном старинном доме, бывшую коммуналку на четыре семьи. Поделили на ее половину и его половину. Посередине салон-столовая, совместная территория. Вечером, попив чаю и посмотрев фильм или сериал, каждый идет в своё личное пространство. У Крёза в кабинете все стены в книгах и спартанская спальня, у нее будуар и гардеробная в стиле ар-нуво. Обустроил всё Крёз, еще до того, как они расписались. По интерьерной части вкус у него тоже отличный.

Было запланировано, что бракосочетание они совместят с новосельем.

Приехали из ЗАГСа, был ужин при свечах, на двоих. Лидия волновалась, как девочка перед первым свиданием – у них с Фарбером кроме галантных поцелуев в щеку ничего пока не было. Она относила это за счет его деликатности, такой анти-Савчук.

И вдруг, допив чай, он стал прощаться, пожелал спокойной ночи – я, мол, к себе.

Потрясенная, Лида пробормотала:

– Мы …будем не вместе? Я тебе не нравлюсь? Как женщина? Но зачем же тогда…?

Он на нее изумленно воззрился. Смутился, что ему было совершенно несвойственно. В глазах ужас. Забормотал сбивчивое.

– Я думал… мы никогда не обсуждали, но я полагал… Что у нас молчаливое понимание… по этом поводу. Я ведь никогда не предпринимал попыток… И видел, что тебе это нравится… Боже, неужели я ошибся?

Никогда она не видела его таким растерянным.

Вдруг сообразила: он в пятьдесят лет холостяк и ни разу не был женат, про его любовниц в их насквозь сплетническом кругу тоже ничего не болтали. Как и про любовников – уж про это точно бы судачили.

– Я… асексуален, – пролепетал всегда хладнокровный, циничный, уверенный в себе Фарбер. – Такое вот редкое природное явление… Я был уверен, что тебе эта сторона жизни тоже не нужна. Во всех твоих эротических сценах чувствуется, что ты объект, а не субъект сексуальных вожделений. Что ты позволяешь себя обнимать, но тебе самой это не нужно… Неужели я ошибся? Какой кошмар…

Лида испытала несказанное, огромное облегчение. И в тот момент окончательно поняла, что их союз будет счастливым.

Крёз говорит: «Я тебя люблю как прекрасное произведение искусства или как чудо природы. Не спят же с „Моной Лизой“ или с восходом солнца».

При таких отношениях стариться необидно и нетрудно. Так же жил со своей женой другой умный человек – Бернард Шоу. Он – до девяносто четырех, она – до восьмидесяти шести.

За спиной раздались шаги. Неуверенные.

Савчук. Наконец решился.

Лидия стояла лицом к окну, смотрела на раскинувшийся внизу город. Не обернулась. Стало интересно, с чего Валерий начнет. Скорее всего, скажет что-нибудь нейтральное, словно той отвратительной сцены не было. Или просто покашляет, чтобы привлечь внимание?

Но Савчук удивил.

Он негромко заговорил так, словно знал: она догадалась, кто подошел. И словно они не расставались на десять лет.

– Ты ведь знаешь, ты поняла тогда, что я взбесился от любви. Я, Лида, очень сильно тебя любил, всю свою жизнь.

Теперь она обернулась. Посмотрела в его грустные, совсем не змеиные, а скорее собачьи глаза.

– …Мне дураку показалось, что наконец, тридцать лет спустя, жар-птица моя. Но она, то есть ты, обожгла да улетела, причем я по твоей реакции понял: ничего и никогда не будет. Ничего и никогда. Ну и у меня перед глазами всё почернело. Как в песне: «Думал, ты будешь со мной навсегда, а ты уходишь»… Я сюда знаешь зачем явился? Чтобы попросить у тебя прощения. Не держи на меня зла. Это всё, что мне нужно.

– Я про то, о чем ты говоришь, даже не вспоминаю, – честно ответила Лидия. – Прощено и забыто.

Ему хотелось сказать что-то еще. Тонкогубый рот подергивался.

– Знаешь, Лид, кто ты? Ты мой сон. Мне часто снилось, что я бегу за чем-то желанным, тяну руки, а догнать никак не могу. История всей моей жизни… – Печально усмехнулся. – Но теперь всё. Я старый, я больше не бегаю, у меня одышка и артрит. Да и ты не бежишь, ты взлетела. Не знаю почему и как, но вижу. Мне остается только махать тебе вслед рукой, любоваться красотой твоего полета и петь.

Он действительно тихонько запел:

 
Ты теперь в толпе не узнаешь меня,
Только, как прежде, любя
Я отпускаю тебя.
 

Губы у Савчука улыбались, в глазах стояли слезы.

Это очень красиво, подумала Лидия. Когда очень некрасивый человек вдруг совершает нечто очень красивое, это особенно драгоценная, высокая красота.

А следующая мысль была: надо рассказать Крёзу про эту идею – Красота Некрасивого.

Понравилось ей и то, что Валерий не стал затягивать момент. Сказал, что собирался – и вернулся к остальным.

А Лидия снова повернулась к стеклянной стене, еще посмотреть на город.

Он тоже был некрасивый, не Париж и не Венеция. Чем-то похожий на Савчука. Жутковатый, опасный, непредсказуемый, но сейчас медная от заходящего солнца река переливалась и сияла, сталинский небоскреб походил на готический сказочный замок, и над ним тянулась белая полоса – след от самолета, словно отчерчивающий земной город от небесных сфер.

В сценарии «Дом, увитый плющом» постаревшая Маргарита в разговоре с Мастером вспоминает, как они прощались с Москвой.

Она говорит: «Черный покров отнесло в сторону, я на скаку обернулась и увидела, что сзади нет не только разноцветных башен с разворачивающимся над ними аэропланом, но нет уже давно и самого города, который ушел в землю и оставил по себе только туман».

25 МАЯ 2022 ГОДА

Р.М. ДРУЖИНИН

После того, как съемка закончилась, Ростислав Марленович, как всегда, остался перед монитором и внимательно просмотрел запись интервью. Договоренность с телевизионщиками была такая: если он решит, что необходимо какой-то фрагмент вырезать или даже целиком перезаписать тот или иной ответ, у него есть на это час. По этой причине Ростислав Марленович никогда не выступал в студии, в прямом эфире, а только под запись, по зуму, из думского кабинета. Бывает ведь, в сердцах скажешь что-нибудь, чего ответственный человек говорить не должен, а это может создать проблемы – будет использовано завистниками или даже противником. Например, в прошлый раз, неделю назад, ведущий задал вопрос про тяжелую ситуацию под Харьковом, и Ростислав Марленович стал говорить, что ровно восемьдесят лет назад, в мае сорок второго, этот город тоже был ареной очень тяжелых для Красной Армии боев. Проведение исторических параллелей с Великой Отечественной являлось его всегдашним, «фирменным» приемом, но в данном случае могло быть интерпретировано как карканье, потому что наступление маршала Тимошенко тогда закончилось колоссальным разгромом, после которого пятились аж до Сталинграда. Пришлось этот кусок убрать.

Но сегодня всё звучало нормально, и отсылка к Второй мировой получилась очень кстати. Правда, и тема была позитивная: наконец взяли Мариуполь. Ростислав Марленович объяснил упорство затянувшейся операции тем, что воевать приходится вовсе не с нацистским киевским режимом, а со всем Западом, чья военная промышленность задействована на уничтожение России – как это было и в сорок первом, когда нашим дедам пришлось воевать отнюдь не только с фашистской Германией, а фактически со всей Европой. Закончил свое выступление он просто отлично, словами: «Наше дело правое, победа будет за нами!»

Довольный, хотел отключиться, и вдруг наверху выскочило извещение о новом мейле. Взглянул – вздрогнул. Письмо было от Zhannamyshkina.

Открыл – не поверил глазам. Адресат Zhannamyshkina прислала инвайт на зум-конференцию онлайн-группы «Aelita». Начало в 19.00, через десять минут.

Группу два года назад, во время ковидного карантина, создал Щипок. Гена предложил: давайте отметим 48-летие нашей студии. Мол, в Китае (он туда постоянно таскался по своим айтишным делам) зодиакальные, двенадцатигодичные юбилеи отмечают пышнее, чем десятилетние, а четырежды зодиакальная дата считается особенно знаменательной. Собянин только что объявил продление самоизоляции, все сидели по домам, взаперти, скучали, так что с удовольствием пообщались. Понравилось, решили продолжить онлайн-встречи. И действительно, два или три раза потом снова чатились. Правда, Ростислав Марленович уже не участвовал, как-то не складывалось. Но инвайты в почтовом ящике видел. Карантин закончился – перестала собираться и группа. Почти два года ничего не было, и вдруг здрасьте.

Ростислав Марленович вздрогнул и в первый миг даже не поверил своим глазам, потому что приглашение пришло от покойницы. Жанна Мышкина умерла еще зимой. Узнал он об этом не то в конце марта, не то в начале апреля. На совещании в министерстве обороны, от Валерия Савчука. Тот сказал: померла наша хохотушка, Жанна Мышкина, слыхал? В больнице, на какой-то операции. Я, говорит, позвонил ей, хотел перетереть насчет поставки рационов, а оно вон как…

Никаких особых чувств Ростислав Марленович тогда не испытал – ну, умерла и умерла. Не то чтобы дружили, а вживую он не видел Жанну бог знает сколько лет. С двенадцатого года, последнего юбилея. Сказал Савчуку что-то соответствующее печальной новости, типа «вот и очередь нашего поколения подошла» – и переключились на важное, из-за чего собралось совещание.

Что за мистика? Как может умершая приглашать на встречу?

Сначала подумал, что кликать на странный линк не станет. Но, во-первых, заинтриговался. А во-вторых, вспомнил про отца. Это и решило.

У отца после ухода матери случился инфаркт. Лежал в Кремлевке. Хорошая палата, отличные условия, все дела, но старик маялся, тосковал. И не сказать ведь, чтобы они с матерью жили душа в душу – нет. Ростиславу Марленовичу всегда казалось, это классический вариант «стерпелось-слюбилось». Но отец как-то сошел с катушек, стал на себя не похож. Звонил по несколько раз в день, почти всегда невовремя, заводил долгие разговоры, просил почаще навещать. В тот мартовский день Ростиславу Марленовичу было не до болтовни. Разворачивались крымские события, дым коромыслом, занимать телефон нельзя, а отец звонит первый раз, второй, третий. Сбрасывал, не мог отвлекаться. Наконец, когда выдалась короткая передышка, набрал, а там чужой голос, скорбный. Марлен Игнатьевич только что скончался. Внезапная остановка сердца. Как раз собирались вас известить, поверьте мы делали всё что могли, и прочее.

Ростислав Марленович потом ужасно казнился. Вдруг отец почувствовал приближение смерти, хотел попрощаться или напоследок сказать что-то важное? Теперь никогда этого не узнаешь, не исправишь.

Короче, в девятнадцать ноль ноль нажал на Join Zoom Meeting.

Решил не выводить себя на видеорежим. Сначала послушать, разобраться, что это вообще такое. Если какая-нибудь техническая глюковина, просто отключиться.

Появились девять иконок. Восемь серых: Zhanna, Slava, Katya, Lola, Gena, Lida, Valera, Nora – эти тоже пока не включили видео. И одна, Maxim, черная. Брыкин, стало быть, не увидел инвайта. Или не захотел присоединяться. Где он сейчас кстати, оппозант хренов? Наверно, свалил за границу, как все они.

Прямоугольник Zhanna ожил: там появилась фотография – та же, что была во время ковидного общения. Улыбчивое, задорное лицо. Как же странно, что смерть забрала из них девятерых самого главного живчика…

Внезапно стукнуло: а что если Савчук тогда ошибся? Вдруг Жанна не умерла?!

Но молодой женский голос сказал:

– Здравствуйте. Это дочь Жанны. Меня зовут Милена, Милена Мышкина. Спасибо, что все… почти все откликнулись. Я вот не знаю… – Голос неуверенно дрогнул. – Мы подождем… Максима, или будем начинать?

Включилась иконка Nora. Джамшидова сидела на фоне книжных полок. Седая, коротко стриженная, в обнимку с такой же седой собакой, напряженно уставившейся в камеру.

– Максима не будет, – сказала Нора. – Здравствуйте все.

– А-а, – протянула Жаннина дочь. – Тогда я начну, да? Вы знаете, что мама умерла. Еще в феврале, четырнадцатого числа. На операции. Ее предупредили, что она может не очнуться, и она попросила меня… – Голос сорвался. – Давайте я просто включу запись, а то мне трудно говорить. Вы сами всё поймете…

Всхлипнула.

На остальных иконках почти одновременно появились лица. Старенькая, еле узнаешь, Катя Морозенкова; Лола с роскошной седовласой прической, за окном качается пальма; потрепанный Щипок в какой-то обезличенной комнатенке типа гостиничного номера; нарядная Лида – она за десять лет изменилась мало (Ростислав Марленович ощутил забытый холодок в области сердца – это называется «психофизиологическая память»); Валера Савчук в военной форме без погон, сидит в салоне маленького самолета.

Лица у всех одинаковые, сосредоточенно-печальные.

Ростислав Марленович тоже подключил картинку.

Никто вслух не поздоровался, просто покивали друг другу.

И тут же на Жанниной иконке вместо фотографии задвигалось видеоизображение.

Мышкина полулежала на больничной кровати, подсоединенная к капельнице. Совсем не такая, как на снимке: ненакрашенная, бледная, усталая.

Она сразу заговорила. Медленно, делая паузы, иногда морщась – наверное, ей было больно.

– Ребятки, старенькие девочки и мальчики… Если вы это смотрите, значит, меня больше нет. Жанна померла… – На лице появилась слабая улыбка. – Где-то я такое уже слышала или видела. Неважно… – Улыбка исчезла, взгляд словно ушел в себя. – …А если ты, Жанночка, выкарабкалась и смотришь это одна, тебе будет полезно. Я ведь тебя знаю. Ты встряхнулась и понеслась дальше по делам. Послушай меня, коза-дереза. Мне из этой палаты всё видней и понятней, чем тебе…

Кадр задвигался вверх-вниз. Жанна сдвинула брови.

– Не дрожи, Мимка, картинка будет качаться… Короче так. Сначала объясняю про скучное. Меня сюда привезли на «скорой». Потому что упала прямо посреди… Неважно… Короче, есть угроза, что разорвется аневризма аорты. Я даже не подозревала, что у меня какая-то аневризма. Вообще никогда не болела… – Гримаса, на пару секунд зажмурилась. – Ишь, как дергает… Сказали, требуется экстренная операция. Риск высокий. Пятьдесят процентов, что мне прямо на столе кирдык. Но если не сделать операцию, шансов вообще ноль. Я подписала бумажки: предупреждена, согласна и тэпэ. Жду, когда увезут. Сама под седацией, поэтому тянет на болтливость. Ну и вообще. Как пишут в книжках, вся жизнь проходит перед мысленным взором…

Жанна попробовала засмеяться, но опять скривилась.

– …И я вдруг поняла, что кроме Мимочки нет никого, кто меня по-настоящему знает… Знал…

Картинка снова запрыгала. Еще и всхлип донесся. Это переживала снимающая дочка.

– …Попрощаться не с кем. Всю жизнь имела дело только с полезными людьми. Их будет что интересовать? «А как же поставки?» «А кому теперь отправлять инвойсы?» Ну, я и вспомнила про наш нечастый междусобойчик. Мы с вами, конечно, тоже не особенные дружбаны… Но по крайней мере вы меня знаете всю жизнь, помните… какой я была. Сколько у нас будет в этом году? Пятьдесят лет, полвека. Не знаю, встретитесь вы или нет…

Голова приподнялась на подушке, интонация изменилась.

– Мимочка, ты никого на похороны не зови. Проводи меня одна, ладно? Мне правда никого кроме тебя не надо. Ни речей, ни гребаных венков. А всем остальным сообщишь потом. И моим театральным эту запись покажи не сразу. Нескоро. Сегодня какое, четырнадцатое? Ха, день святого Валентина. – На миг умолкла, пошевелила губами. – Ровно через сто дней будет 25 мая. Это наша годовщина.

А действительно, подумал Ростислав Марленович, сегодня же годовщина, ровно 50 лет. С СВОшной свистопляской вылетело из головы.

– Мимочка, разошлешь им инвайты, у меня там закладка, найдешь.

– Мама, перестань, – произнес гнусавый от слез голос. – Всё будет хорошо, ты пойдешь на вашу годовщину. Встретишься с ними сама.

Жанна ойкнула, закусила губу.

– Черт, седация как-то не особо помогает… Уф… Ребятки, что я хотела вам сказать. Напоследок. Если это последок… – Опять слабая улыбка. – …Я только сейчас это поняла. Жалко, поздно. Идея не новая, сто раз читала-слышала, но одно дело прочитать, и совсем другое… Я ее сейчас… прочувствовала. Жалко, что так поздно… Тут даже не одна вещь, а две. Одна очень важная, другая самая важная…

Лицо Жанны сделалось уж совсем непривычным. Серьезным и строгим – Ростислав Марленович никогда ее такой не видел.

– Начну с вещи, которая всем известна, но мало кто, практически никто этого не делает. Ребята, живите здесь и сейчас. Вот этим часом, вот этой минутой. Смотрите вокруг. Вот это небо. Вот это деревья… Это и есть жизнь, ничего другого нет и не будет. Я никогда так не умела. Только нестись куда-то, высунув язык, не разбирая дороги… А надо знаете как? Смотреть жизнь, как смотрят кино. Ведь когда смотришь интересный фильм, не думаешь: а что со мной будет завтра, или послезавтра, или через год. Просто смотришь на экран. То всхлипнешь, то захохочешь, то вздохнешь… Так и живите, ребята. Плачьте, смейтесь, вздыхайте. Пока не появится надпись «Конец фильма»… Никто еще не пожалел о времени, потраченном на хороший фильм… Будет он хорошим или плохим – это зависит только от тебя самого. Веселый или грустный или вообще ужастик – это не очень зависит. А хороший или нет – зависит на сто процентов…

Если бы только от тебя самого, подумал Ростислав Марленович. В хорошем кино играют хорошие актеры, а в моем кино вокруг либо дураки, либо скоты, либо то и другое вместе. Можно подумать, это я их такими сделал. Работаю с тем материалом, который поставляет мне жизнь. И между прочим немало чего построил.

– …А вторую вещь, самую главную, я поняла, когда меня везли на скорой, – продолжила не похожая на себя Жанна. – Про нее вы точно никогда не думали. И наверно никто не думает, пока жизнь не начнет махать ручкой… – Она прищурилась, понизила голос. – Жанна, если ты жива и сейчас смотришь, слушай внимательно. И никогда про это не забывай…

Раздался скрип, какие-то металлические звуки. Мышкина повернула голову, картинка тоже ненадолго съехала в сторону.

Кажется, в палату завезли каталку.

– Что, пора? Едем? – спросила Жанна. – Повернулась, глядя поверх кадра. – Всё, Мимочка. Я поехала. Да не плачь ты. Сама же говоришь, всё будет хоро…

И видео оборвалось. На иконке снова была фотография улыбающейся накрашенной Жанны.

Но всхлипывание не прекратилось. Кто-то высморкался. Молодой женский голос, прерываясь, сказал:

– Всё. Запись кончилась… Я сделала, как мама просила. Прощаюсь. Отключитесь сами.

Иконка стала черной, судорожный плач оборвался.

Потрясенный Ростислав Марленович подумал: господи, Жанна здесь живая, храбрится, даже улыбается, рассуждает про самое важное. А самое важное то, что ее через несколько минут усыпят, и она больше не проснется.

Была шустрая, смешная, жадная до жизни девочка, потом шустрая, смешная, жадная до жизни девушка, молодая и уже не очень молодая, и совсем немолодая женщина. И вот не стало никакой.

Меня тоже не станет. Наверное, уже скоро. Ведь 67 лет…

Как она сказала? Надо смотреть вокруг?

Он посмотрел. Вокруг были стены. На них висели фотографии с Президентом. Дурацкий кинжал, когда-то привезенный с Кавказа. Под стеклом указы о награждении орденами. Ордена понесут за гробом на бархатных подушечках. И больше ничего от меня не останется.

Неправда! Останутся сын, внук с внучкой.

«Ну и что? – возразил тусклый голос. – У них будет своя жизнь. И своя смерть. При чем здесь я?»

Ростислав Марленович посмотрел на шесть лиц в активированных иконках.

Лида скорбно сдвинула брови.

Гена тер глаза.

Савчук качал головой.

У американки дергался напомаженный рот.

Нора обнимала собаку и вздыхала.

Морозенкова тихо плакала, что-то по-старушечьи бормотала или приговаривала.

Назад к карточке книги "Поколение М"