Текст книги "Поколение М"

ЛИДИЯ ФАРБЕР

Очень хотелось пить. Сбоку от монитора стоял холодный имбирный чай в старинном серебряном подстаканнике, но руки к вечеру что-то совсем разгулялись, сильно трясло пальцы. Не хватало еще облиться у всех на глазах.

Есть два типа хороших актрис. Те, что остаются внутренне холодными, работают на «эффекте отчуждения», на голой технике, не задействуют свой эмоционный механизм. Большая удача, если у тебя есть такой дар. Но Лидия, увы, принадлежала ко второй категории, ей требовалось «прожить роль», превратиться в персонаж, причем не только во время съемки или выхода на сцену, а на весь период вживания в образ. Приемы со временем вырабатывались, но пока длится вживание, будто перестаешь быть собой.

Эта конкретная роль, Жены Лота, давалась очень непросто. Женщина не может расстаться с обреченной родиной, где остаются дочери и внуки, которых уже не спасти, проливает столько слез, что превращается в соляной, слёзный столп. С самого первого выхода, в сцене с ангелами, натягивается струна, звенит всё пронзительней и в конце концов рвется. Фарбер гениально передает эту нарастающую вибрацию через музыку. Жена Лота тоже вибрирует всё сильней и сильней – голосом, движениями. Тремор рук не приходится имитировать, они дрожат сами так, что это продолжается и за кулисами, и накатывает вне театра, иногда в самые неподходящие моменты.

Сейчас, слава богу, хоть голос не подвел. Лидия хотела пропеть только один куплет, но в результате исполнила всю песню с начала до конца. Очень уж хорошо ее слушали. Лица в прямоугольничках теплели и светлели.

Старые песни, из молодости, всегда так действуют на людей. Еще одна гениальная находка Фарбера. В спектакле на библейскую тему всё гиперсовременно: одежда, речь персонажей, хайтек-антураж. В некоторых местах зрителям надо будет вообще надевать VR-очки. Но музыкальное сопровождение концептуально винтажное.

По теории Фарбера, именно музыка включает личную, глубинную память. Этот спектакль, говорит он, рассчитан на людей, которым за сорок, но меньше шестидесяти. Кто еще сможет выложить по пятьдесят тысяч за билет? Только бенефициары раннепутинского бума. Поэтому все песни из того времени, самого конца девяностых и начала двухтысячных. Например, в финальной сцене Жена Лота прощается с Содомом, зрители видят в очках фантазийный город, вроде бы не похожий на Москву, но со сталинскими высотками, и звучит хит двадцатилетней давности «Город, которого нет». Поколение Икс дружно захлюпает носами, говорит Фарбер.

А нас, бумеров, прошибают песни сорокалетней давности, вроде этой, пугачевской, пыталась эмоционально отчуждиться Лидия, но не получалось. Пальцы дрожали еще сильней, и подкатывали слезы.

 
…Если б помнили это люди,
чаще думали бы о чуде,
реже бы люди плакали.
 

То самое, о чем говорила в своем потрясающем камео бедная Жанна. Нужно будет как можно точнее пересказать и показать сцену в больничной палате Фарберу. Он обязательно это где-нибудь использует.

Сейчас, когда Фарбер, в своем немолодом возрасте, получил собственный театр, у него появилась возможность реализовать все его теории и открытия. Он говорит: счастье, что меня пустили к рулю, когда я могу не учиться вождению, а сразу взять высокую скорость. И поразительно, конечно, что судьба привела тебя саму туда же, где когда-то начинала учиться профессии, ничего не зная и не умея. С «Грибоеда» началось, «Грибоедом» и заканчивается. Но это не движение по кругу, это подъем по спирали. И Лидия теперь совсем не та, что прежде, и в Театр Грибоедова билетов не достанешь, несмотря на сумасшедшие цены.

Московский театр вообще переживает внезапный ренессанс. Полные залы, трепетно реагирующая публика. Раньше такого не было.

Фарбер объясняет это тем, что драматичные времена – золотой век для драмы. Вновь наступила Эпоха Айсберга, как в СССР. Публика считывает потаенные смыслы, хочет заглянуть под воду и очень, очень благодарна если их обнаруживает.

За три месяца в театре всё невероятно изменилось. И если другие худруки растерялись или вжали головы в плечи, Фарбер, наоборот, развернул всю мощь своего таланта. Переделывает и переосмысляет старые постановки – тот же «Вишневый сад» практически поставил заново. И, конечно, ухватился за пьесу про бегство из Содома. Нашел спонсоров, которые оплатили переоборудование малого зала под VR-спектакль. Ведет психологическую обработку начальства, чтоб не заподозрили крамолы, не устроили проблем. Это-то у него получится, он мастер лоббирования. Еще в восьмидесятые, в бытность завлитом, научился обдуривать чиновников из горкома и минкульта, тот опыт ему сейчас очень пригодился.

Но главную проблему представляет собой Спицына, автор пьесы. Нет, она велит называть ее «авторкой».

Спицына уехала в Польшу в самые первые дни СВО. На нерве написала пьесу, буквально за три дня. Очень сильную. Прислала – Фарбер так и вцепился. Сказал: то, что нужно – предчувствие Апокалипсиса, разрыв сердечной мышцы.

И сначала Спицына повела себя адекватно. Согласилась на использование псевдонима. Ей же хочется, чтобы спектакль вышел. И деньги ей тоже нужны.

Но что она устроила на прошлой неделе, идиотка! Наговорила в ютубном интервью ужасных вещей, попала во все новости, в прошлую пятницу ее объявили иноагентом. В смысле иноагенткой. Поставила весь проект под угрозу!

Бедный Фарбер даже расплакался. Ведь он вложил в спектакль весь свой талант, всю душу.

Она там в своей Варшаве не понимает, что здесь наступил ледниковый период, жаловался он. Что мы тут выращиваем подснежники на редких проталинах. Если б не мы, здесь была бы ледяная пустыня, всё бы замерзло, замерло, умерло!

Сегодня на семь вечера назначили зум для тяжелого разговора со Спицыной. Во-первых, надо объяснить, что теперь выплата авторских невозможна. Они будут учитываться и накапливаться, но театр не может переводить деньги иноагенту. Не факт, что Спицына на это согласится. А еще она должна твердо пообещать, что имя истинного автора, тьфу – истинной авторки, останется тайной. Это условие для нее, любительницы хайпа, будет еще тяжелей. Сейчас она, может, и согласится, но когда спектакль выстрелит и прогремит (а это произойдет наверняка), авторское тщеславие сдерживать будет трудно. Директор говорит, нужна юридическая гарантия, это называется эн-ди-эй. Как-то расшифровывается, Лидия не запомнила.

В общем разговор предстоял ужасно ответственный и напряженный, Фарбер с утра на каплях.

Без четверти они оба сели к компьютеру. У Лидии трясутся руки, по коже мурашки, даже в глазах от волнения двоится. Это тоже следствие работы над ролью. Жена Лота в конце первого акта просыпает соль – ту самую, в которую она потом превратится – и жалуется: «Голова кружится, двоится в глазах». С Лидией в этот момент реально происходило то же самое.

Когда пришел мейл, они сначала подумали – от Спицыной. Но оказалось, от покойницы.

Лидия даже вскрикнула.

– Погоди, – сказал Фарбер. – Это же твоя знакомая. Разве она не умерла?

– Я ничего не понимаю, – прошептала Лида. – Но это плохая примета, очень плохая…

– Наплюй. И, конечно, не подключайся. У нас дело поважнее.

Но пять минут спустя пришел мейл от Спицыной. «Я, кретинка, забыла, что с Москвой разница по времени, освобожусь через час. Сорри».

Фарбер в сердцах выматерился, что с ним случалось крайне редко. Сказал: пойду на бульвар, пройдусь, успокою нервы.

А Лидия осталась. Присоединилась к встрече.

И не пожалела об этом.

Во время пандемии она один раз участвовала в необычной постановке «Пира во время чумы», это был зум-спектакль.

Сейчас вышло нечто похожее.

Монолог Жанны был очень сильным. Интонация обреченности пригодится для роли. Про небо, про деревья – как хорошо она это сказала!

Лолина патетическая тирада тоже была интересной. Сцена обличения – как у Аделы из «Дома Бернарды Альбы» или у Бланш Дюбуа в «Трамвае желаний». И уход эффектный: вместо разгневанного лица – черный квадрат. Теперь их стало три: Максим, потом Жанна и вот Лола.

«Счастье – что оно? Та же птица: упустишь – и не поймаешь», – с растерянно-удивленной улыбкой пела Лида, а в это время думала: господи, это же в точности финал нашего «Вишневого сада».

Там в последней сцене играет «Прощальная симфония» Гайдна, и все персонажи один за другим уходят с затемненной сцены, поочередно гася свою свечу. Остается только Раневская. Она сидит спиной к зрителям перед зеркалом, и там отражается ее лицо. (На самом деле это не зеркало, а монитор, и лицо дано в записи, крупно). Занавес закрывается, а Раневская так и не уходит. Сможет она расстаться с Садом, нет ли – понимай как хочешь. Совершенно новая интерпретация. Фарбер ее ввел только что. Он очень доволен этой идеей. Для «интеллигенции нижнего уровня» (его терминология) сцена считывается как трагическая дилемма эмиграционного раскола: уехать и бросить Вишневый Сад на вырубку – или остаться и стать свидетелем его гибели? Но самый драгоценный зритель, эрудированный, знающий историю симфонии, сумеет считать и сардоническую ноту.

Ведь там на самом деле никаких трагических коннотаций нет. Гайдн хотел пошутить. Князь Эстерхази никак не желал отпускать оркестр из своего имения, и музыканты жаловались своему капельмейстеру: хотим домой, у всех семьи. И Гайдн написал симфонию с намеком: мол, отпустите уже людей, ваша светлость, а то они сами один за другим разбегутся. Князь намек понял, и гастроли завершились. Так что никто не умер, все просто вернулись к себе домой.

«И Россия не умерла, а вернулась туда, где она чувствует себя дома, – сказал Фарбер. – В кромешную тьму. Но там горит одна-единственная, неугасимая свеча, и отражается в зеркале прекрасное, печальное женское лицо».

На этом настроении Лидия пропела и концовку:

 
Улетаешь? Лети, пожалуйста…
Знаешь, как отпразднуем встречу!
 

У Валеры Савчука в глазах стояли слезы.

– Спасибо, Лидочка, – всхлипнул он. – Ты даже не представляешь, как мне нужно было это услышать.

ДУНАЕВСКИЙ

Всю ночь – то есть буквально всю – отмечали конец зачистки Мариуполя. Шеф, озорной человек, арендовал в Третьяковке зал Врубеля, потому что по случаю победы всем выплатили нехилые наградные. В рублях, а не в валюте противника. Ну и вообще красиво, когда столы накрыты среди шедевров живописи.

Однако возраст у Валерия Тарасовича был уже не тот. С молодыми орлами и даже с орлами среднего возраста наравне не поквасишь. Поэтому рано утром он был эвакуирован помощником с поля боя в состоянии «груза 300» – контуженном, полубессознательном. Из дороги домой запомнил только, как, проезжая по Кремлевской набережной, громко распевал «Утро красит нежным светом», а помощник просил петь потише. Окна открыты, из других машин смотрят, еще кто-нибудь снимет втихаря: военный начальник на солидном автомобиле, при мигалке, орет песни.

«Я не военный, я композитор, – веселился Валерий Тарасович. – Я Дунаевский, это моя песня. Хочу и пою».

Помощник Дима, непьющий спецназовец, спортсмен и ЗОЖовец, ходячий компьютер и эрудит, всё на свете знает, сказал на это, что песню «Москва майская» написал не Дунаевский, а Покрасс, слова Лебедева-Кумача.

Позывные «Дунаевский» Валерий Тарасович в свое время взял из советского патриотизма, в пику германодрочеру Вагнеру. Шефа это веселило. Свой «малый штаб» он называет Союзом Композиторов. Я тоже, говорит, музыкальный продюсер, Неиосиф Пригожин.

Еще одна его шутка про ближайших соратников, для очень узкого круга: Скотовод и Мясоруб. В смысле, один поставляет мясо, второй крутит мясо на котлеты. Слава и ордена достаются германскому композитору, а про советского композитора, слава тебе господи, кому не положено, знать не знает. Но при этом, как пелось в песне времен детства:

 
Летит ракета в небеса, несет по свету чудеса.
А без меня, а без меня тут ничего бы не летало,
Тут ничего бы не летало, когда бы не было меня!
 

Валерий Тарасович в пожилом возрасте очень заценил старые песни. Они реально про главное. Мы – пилоты, небо наш родимый дом.

Самолет за последний месяц действительно стал родимым домом. В разъездах, то есть в разлётах Валерий Тарасович провел больше времени, чем в Москве. Но слово сдержал. Цифровые показатели обеспечиваются с опережением графика, и уже ясно, что поставленная задача, пятьдесят тысяч бойцов, будет выполнена.

Сейчас, конечно, запросы и параметры не сравнить с прежними. Тогда, для Африки и Сирии, приходилось отбирать зеков штучно – только тех, у кого боевой опыт или ценные навыки. И по зонам летал не личным самолетом, а рейсовым. Да еще каждого местного ФСИНовского барбоса надо было обработать, подогреть. Так себе удовольствие. Зато теперь прилетаешь падишахом, на личном «фальконе», встречают как высокое начальство, оказывают всестороннюю.

И главное впереди. Закончится пальба – композитор Вагнер поедет кормить мух цеце в Африку, на кой он тут нужен, а вот композитор Дунаевский исполнит песню «Широка страна моя родная». Потому что страна станет шире, прирастет лесами, полями и реками. И понадобятся руководящие кадры – управлять новыми просторами, отстраивать разрушенное, налаживать хозяйство. Это такие перспективы, такие возможности! Украинская фамилия «Савчук», а также место рождения отца, Харьковская область, окажутся серьезным плюсом.

Уже лежа в кровати, в спальне с плотно задвинутыми шторами, чтоб не слепило нахальное майское солнце, Валерий Тарасович сказал себе: с пьянкой надо завязывать. Когда пошла такая масть, обидно заработать инфаркт или инсульт. Всё, завязываю. Буду брать пример с моего образцово-показательного помощника.

Четкий Дима разбудил, как было велено, в семнадцать ноль ноль. Взбодрил энергетическим напитком, накормил горячим завтраком (или обедом?). Ровно в шесть, свежий и собранный, Валерий Тарасович уже садился в машину ехать на военный аэродром, с ветерком и мигалкой.

В десятый раз долбил Диме, чтоб не отходил от Игорька ни на шаг. Не давал ему лезть на передовую. И вообще: глаз не спускал.

Дима сказал: не беспокойтесь, я за вашего сына головой отвечаю. Так спокойно, убедительно сказал, что Валерий Тарасович беспокоиться почти перестал. На Димино слово можно положиться.

Помощника будет очень не хватать, но расставание, тьфу-тьфу-тьфу, ненадолго. Два, максимум три месяца, и оба вернутся. Вот у кого большое будущее – у талантливых молодых ребят вроде Игоря и Димы.

За сына, конечно, попсиховать придется. Понятно, что в атаки ему не ходить, но фронт есть фронт.

Валерий Тарасович решил лично сопроводить добровольца в Попасную, в штаб группы, чтобы проверить всё на месте. И, само собой, накрутить хвосты командирам. Если что – головой ответит не только Дима.

Но гордости за сына было больше, чем тревоги. Ведь сам придумал, не отец подсказал!

Идея, что говорить, мощная.

Пойти на СВО, получить боевую награду. С этим проблем не возникнет. «Героя» вряд ли, но уж «Орден мужества» – железно. И потом на таком лифте взлетай хоть до небес. В двадцать шесть лет перед Игорьком откроется дорога в очень большую жизнь.

На место Валерий Тарасович прибыл первым. Сел в салон, Диму отрядил на проходную встречать. Игорь был уже близко, позвонил с МКАДа. Последний день он провел со своей девушкой, это понятно. Но на аэродром ее не взял. И это тоже правильно. Парень вырос не слюнтяем.

Поджидая, Валерий Тарасович открыл ноут, посмотреть почту – и обнаружил там письмо от покойницы.

Сжалось сердце – ёлки, не к добру такой знак. Ведь Игорь не в командировку едет – на войну. А что если прилетит украинский дрон, или просочится диверсионная группа, да и просто – вокруг полно отморозков с оружием, папаня же их и вооружил.

Потому Валерий Тарасович и подключился к странному мероприятию. Проверить – не знак ли это, не предостережение ли судьбы.

Слушал, как Жанна вещает с того света, думал: права Мышкина, всё суета сует, никуда мы от смерти не денемся, но пока мы здесь, пока живем, надо не ныть, не стращать себя, а жить на полную катушку. Наслаждаться небом, деревьями и всем остальным.

Если это и был знак свыше, то очень своевременный. Укрепляющий душу.

Смотрел Валерий Тарасович в основном на Лиду.

Думал: судьба умнее меня. Знала, что такая в спутницы жизни не годится. Не для того рождена, не для того создана. Невозможно представить, чтобы она, как моя Ирина, заботливо собирала в дорогу, говорила: это сумка для тебя, там смена белья на случай, если все-таки переночуешь, вот здесь лекарства, не забудь вечером выпить капли от запора, а это сумка для Игорька, не доверяю я его Асе, у нее ветер в голове.

Вот какая должна быть жена. А Лида что? Как картина в музее. Полюбоваться, ощутить тягу к Прекрасному.

Монитор кстати похож на зал в Третьяковке. Врубелевские картины, на которые вчера насмотрелся, потом привиделись во сне, очень отчетливо. «Демон», «Гадалка», «Пан» (вылитый Генка Щипок). А посередке висела «Царевна Лебедь». Остановишься взглядом – на остальные картины и смотреть не захочешь.

Потом Лида запела, словно откуда-то узнала, что он задвинут на старых советских песнях.

Валерия Тарасовича понесло, закачало на волнах колдовского голоса, и он понял про Лиду и про жизнь то, чего раньше не понимал.

Да, с Царевной Лебедью не надо жить. Жизнь – она нечистая, мутная, злая. В конце концов обязательно обманет, предаст. И убьет, никуда не денешься.

Но очень нужно, чтобы ее серую мглу хоть изредка рассекал луч. Как тот, что сейчас осветил Лидино лицо, и оно зазолотилось, а волосы засеребрились. В каком-то забытом школьном стихотворении про это было… Сейчас… «И луч был светел, и голос был тонок».

Царевна Лебедь должна не быть все время рядом, а являться, когда без нее стало совсем серо. И она скажет: «Здравствуй, князь ты мой прекрасный, что ты тих, как день ненастный, опечалился чему?» «Не тужи, душа моя, это чудо знаю я».

И ты понимаешь, что всё наладится и устроится, всё будет хорошо.

Всё будет хорошо, сказал себе Валерий Тарасович, кивая усевшемуся через проход Игорьку. Всё будет очень хорошо.

Капитан, капитан, подтянитесь. Только смелым покоряются моря.

Назад к карточке книги "Поколение М"