Текст книги "Поколение М"

ЛИДА САМОТИНА

«ИНАМОРАТА»

Клычов этот, не солнечный, а ночной, Лиде ни за чем не сдался, но она все равно послала ему лучик. Улыбки не жалко, а человеку приятно.

Откуда-то, никто никогда не учил, Лида знала секрет улыбки. Она должна быть для всякого человека своя, иначе это просто растяжение губных мышц. С улыбками Лида всё время экспериментировала, изобретала новые, запоминала их и собрала большую коллекцию, для людей всех сортов. К иному буке или злюке ключик подберешь не сразу, нужно и терпение, и вдохновение. Но рано или поздно замочек щелкнет, ключик повернется, и человек оттает – эту реакцию Лида всегда чувствовала.

С мальчишками и мужчинами фокус срабатывал практически всегда, очень редко срывалось, и Лида себе говорила: дело не во мне и не в моей улыбке, тут особо тяжелый случай, это инвалид. И просто переставала метать бисер. Не хочешь согреваться лучом – фиг с тобой. С девчонками и женщинами труднее. В половине случаев вся обулыбаешься, а проку ноль. Поэтому Лида с раннего детства больше любила «представителей сильного пола», который на самом деле никакой не сильный, а пластилиново податливый. Теперь-то, конечно, доросла до понимания, что фокус в физической притягательности. Мужчины хотят тебя обнять и делать с тобой всякие мужские вещи, особенно если ты красивая и лучишься. А если с парнем улыбка не работает, значит с ним что-то не в порядке. Женщинам же ничего такого не нужно, а твоя красота для многих из них – только повод для неприязни. Слава богу, всё самое лучшее и самое интересное в жизни исходит от мужчин.

Владимир Григорьевич еще перед самой первой постановкой, «Аленьким цветочком», сказал: «У тебя, золотко, от природы есть главный актерский талант – понимать людей. А если ты поняла суть персонажа, ты его сыграешь». На самом деле нет. Понимать людей Лида не понимала, даже не пыталась. Она их чувствовала. И приручала. Сколько себя помнила, всегда играла в эту увлекательную игру. Как сделать так, чтобы понравиться вот этому дяде, или мальчику, или тете, или девочке? (Понравиться тетям и девочкам тогда, в детстве, было намного легче, чем теперь).

Хотя, может, в этом и состоит талант актрисы – нравиться людям, которые тебя совсем не знают. Эта внезапно пришедшая в голову мысль прилетела сама, но не задержалась. Лида умствовать не любила. Она любила быть подсолнушком.

Слово было мамино. В четвертом, что ли классе, когда в дневники начали ставить оценки, пришла она домой зареванная, с первой двойкой. Влепила злыдня-арифметичка, невосприимчивая к улыбкам златокудрого ангела. Мама не ругала, а утешала. Говорила: «Пускай столбиком считают и потеют другие. А ты у меня принцесса, ты мой подсолнушек. Всегда поворачивай личико к солнцу. Оно и согреет, и порадует».

Никогда всерьез об этом не задумываясь, не имея привычки о чем-нибудь серьезно задумываться, Лида просто знала, что жизнь делится на светлый день и темную ночь. Иногда сияет, иногда мрачнеет. Слава, который обожает философствовать, однажды сказал по-другому, что жизнь – как монета: все зависит, как ее подбросишь и какой стороной упадет, орлом или решеткой. Спорить с ним не стала, о маловажной чепухе спорят только дуры, даже задумчиво покивала, но всё не так. Подбрасывать и надеяться на орла не надо. Надо всегда поворачиваться лицом к солнцу, спиной к тьме. Как подсолнух. Это и есть секрет счастья.

Люди бывают солнечные и ночные. Лида всегда держалась поближе к первым и подальше от вторых. Этим просто улыбалась. Пусть им тоже достанется немножко солнца.

Про людей что еще нужно знать? Проживя на свете семнадцать лет, Лида поняла: солнечность не навсегда. Бывает, что у человека сияние меркнет. В школе была близкая подружка, Мила Сидельникова, не девочка, а солнечный зайчик. У нее папа и мама работали в «Москонцерте». Дома у них было красиво, весело, светло. Лида обожала там бывать. А в седьмом классе Милка заболела плохой болезнью, название которой Лида даже не стала запоминать, сразу выкинула скверное слово из головы. Что-то с кровью. Начала сохнуть, перестала ходить в школу. Потом, кажется, ее вообще увезли в санаторий или куда-то. Но к тому времени Лида у Сидельниковых бывать уже перестала. Не было сил смотреть на бледную Милку, сразу становилось темно и холодно.

Однако и с ночными людьми может случиться перемена. Был темный, беспросветный, но вдруг взошло золотое солнце или засияла серебряная луна, и около человека делается светло. Мама шила платья для одной актрисы из Театра Гоголя. Говорила, что театр фиговый, никто не ходит, и Булыгина эта там на третьих ролях, всё ноет, всё клянчит подождать с оплатой до получки. А потом Булыгину сняли в кино, она смешно сыграла колхозницу в эпизоде, и с тех пор постоянно приглашают на харáктерные роли. Мама говорит: расцвела женщина, не узнать, сверкает вся. Правда, перестала работу заказывать, но это понятно. На кой ей теперь платья по выкройкам из польского журнала?

Кино штука волшебная. Ночные люди говорят, что оно – придуманная, ненастоящая жизнь, но это потому что они ночные. На самом деле они тоже живут в каких-то своих кинокартинах, но только черно-белых – скучных или страшных.

Жить надо в цветном фильме, лучше всего в музыкальном или сказочном. В шесть лет Лида впервые увидела цветное кино, мама ее сводила на фильм «Садко». Раньше кино не особенно любила, во время сеансов капризничала или засыпала. А тут задохнулась от чуда. Какие краски, какие наряды! А какие красивые тёти! Она захотела тоже быть такой, только не могла выбрать кем – Любавой, Ильмень-царевной или Царицей-Водяницей. Хотелось быть ими всеми. Потом мама объяснила, что есть такая работа – актриса, и что они могут стать кем угодно. С того дня Лида твердо знала, что обязательно будет актрисой.

Обычные люди проживают одну-единственную жизнь, а у актрисы их много, и все необычные, потому что кто же станет ходить в кинотеатр, чтобы смотреть про жизнь обычную? Есть, конечно, актрисы, которые играют старух или колхозниц, но это если они некрасивые, вроде Булыгиной. А Лида красивая, и все роли, все жизни у нее будут золото-солнечные. В амплуа «Инамората», «Влюбленная».

Владимир Григорьевич говорит, что самые великие актрисы предпочитали амплуа «Героиня» – патетическое, построенное на столкновении с трагическими препятствиями. Оно посвящено красоте печального, призвано очищать душу зрителя возвышенными слезами.

На фиг красоту печали. Заставлять зрителей плакать Лиде совсем не хотелось. Иное дело «Инамората» (Наташа Ростова, Ассоль, Русалочка) – амплуа романтическое, построенное на преодолении препятствий любовных. Владимир Григорьевич сказал, что оно воспевает красоту радости и действует на зрителя, как бокал шампанского. Шампанское Лида первый раз выпила в день шестнадцатилетия, мама принесла бутылку полусладкого, и веселое щекотание пузырьков сначала в горле, а потом в голове было ужасно приятно. Великой актрисой становиться необязательно, золотой свет солнца в сто раз лучше серебряного света луны.

Если говорить о преодолении любовных препятствий, то их, понятно, должно быть как можно меньше. И они должны быть приятными. Не как у Мишель Мерсье, Анжелики Маркизы Ангелов, которая вечно связывается с ночными мужчинами, а как у Лоллобриджиды в «Фанфан-Тюльпане», с солнечным Жерар Филиппом.

Когда в студии появился Слава Дружинин, Лида сразу поняла: вот к кому надо поворачивать лепестки. У нее в классе таких парней не было, все какие-то прыщавые недотыкомки. Так уж, на безрыбье, чтоб не страдать, как другие девчонки, от своей никомуненужности, она «ходила» с Лешей Сидоренко. Он был высокий, плечистый, немножко похожий на артиста Олялина, не шибкого красавца. Они именно что ходили – по улицам, максимум в кино. Один раз Лида ему позволила, когда вскрикнула в страшном месте итальянского фильма «Признание комиссара полиции», положить ей руку на плечо. Но стоило ему ткнуться губами в щеку, руку скинула и отодвинулась. Чуяла – не то и не тот. Заветная мечта у Сидоренко была мелковатая – поступить в Институт физкультуры. Все разговоры про волейбол. Может, и выйдет из него член сборной, которая по всему миру ездит, а может и не выйдет, будет в школе физруком. В любом случае волейбол – не футбол и не хоккей. Кто их, волейболистов по имени знает?

Но когда к ним в театр пришел Слава Дружинин, она сразу почувствовала – это серьезное. И перевела Лешу в друзья, без ссоры и обид. Был у нее такой дар – никого не обижать.

Слава был, во-первых, красивый. Во-вторых, не мальчик, но муж. Солидный, по-взрослому разговаривающий и по-взрослому одевавшийся. Главное же – он тоже был из тех, кто всегда повернут лицом к солнцу, а это значило, что по жизни они двигаются в одну сторону.

Когда они шли по улице рядом – Слава в костюме с галстуком, Лида в одном из своих нарядных платьев – на них смотрели.

Одежда у нее вся была нарядная, другой мама не шила и не покупала. Покупала редко, потому что мало денег, зато шила много.

Она вообще-то работала в «кабэ». Но на зарплату чертежницы вдвоем не проживешь, поэтому еще и шила – для клиенток по выкройкам из журналов, для дочки и себя – по собственной фантазии и вкусу. Повзрослев, Лида поняла, что фантазии слишком много, а вкуса, наоборот, маловато и стала мамины идеи редактировать. В детстве-то ей ужасно нравилось, что всюду кружавчики, блестки, розочки и ягодки из яркой ткани – сразу видно: Лидочка Самотина принцесса. Теперь выбирала платье, юбку или блузку сама, из «Бурды» или «Уроды», говорила: мама, хочу вот это.

Для Аэлиты костюмы пошила не Катька Морозенкова, у которой воображения ноль, а тоже мама. Целых три. На фоне остальных персонажей – землян в скучно-голубой болонье и марсиан в красных трико – Лида смотрелась новогодней елкой, вся сверкала, переливалась.

Маму надо было редактировать не только по части шитья, но и по части житья. В каких-то вещах слушать, в каких-то нет.

В мужчинах, например, она совсем ничего не смыслила. Обожглась один раз и на всю жизнь решила держаться от них подальше. Потому, несмотря на очень приличные внешние данные, киснет в своем муторном «кабэ», куда никогда не заглядывает солнце. Мужчин там много, но все семейные и скучные.

Папа, наверно, тоже был семейный, потому от него ничего кроме отчества Лиде не осталось. На прошлой неделе, заполняя анкету на отборочный конкурс во ВГИКЕ, обозначила в графе «отец», что неизвестен, а к отчеству «Робертовна» в скобках приписала «со слов матери» – так положено. Но скорее всего мама красивое отчество придумала, а как на самом деле звали папочку, бог весть. Мама про него никогда не рассказывала, а Лида не выспрашивала. Зачем знать про неприятное? У нее был закон, не то чтобы ясно сформулированный, но железный: интересоваться надо только теми, кто интересуется тобой, а кому ты не нужна, их все равно что нету. По этому закону она и существовала – очень даже неплохо. Например, в школе тридцать пять одноклассников: девятнадцать мальчиков и шестнадцать девочек, но пять девчонок и дурак Шаповалов на улыбку реагировать упорно отказывались, и через некоторое время Лида стала видеть вместо них просто зыбкие тени. В классе было тридцать пять человек, а осталось двадцать девять.

То же и здесь, в студии. В спектакле кроме Лиды девять участников: семеро актеров и двое техобслуживание. А на самом деле шесть с половиной.

Чокнутый Генка интересуется только своей физикой и космонавтикой, улыбнешься ему – по-бараньи таращится.

Савчук не просто ночной, а туманный-болотный. Глаза как оловянные пуговицы. Он живет в соседнем подъезде, у него отец ездит на синей милицейской машине. Лида ужасно удивилась, когда этот бирюк появился в студии, непонятно зачем. Сидит со своей ухмылочкой, цедит шуточки, по большей части непонятные. Владимир Григорьевич говорит, что Савчук – вылитый Соленый из пьесы «Три сестры». Идеально подходит на роль злодеев, вроде регента Тигрануса, угнетателя марсианских народных масс. Да ну его.

Морозенкова тусклая. Жалко ужасно! На лицо – красавица, волосы – мечта. Но вечно кислая, ходит с дурацкой косой и видно, что все мысли про скучное.

На этих троих Лида улыбку не расходовала, потому что глухой номер.

А половинка, кому улыбаться не следовало, хотя этот сразу бы завибрировал – Макс Брыкин. Есть парни, с которыми лучше не связываться. Они дурные, вечно попадают в какие-то несолнечные истории. В совместных сценах, где у Аэлиты диалоги с марсианским революционером, она отрабатывала роль, но в остальное время упаси боже никаких улыбочек. Такого только помани, не отлипнет. Будет у них со Славой под ногами путаться, мешать отношениям.

Отношения эти надо было развивать и выстраивать согласно теории Станиславского. Двигатель любовного сюжета – не насыщение, а голод.

Мама вечно талдычит одно и то же: Лидочка, поосторожней с мальчиками, не увлекайся, даже если влюбишься, ради бога никаких глупостей, пока не поженитесь. Понятно – себя вспоминает. Но Лида и без маминых предостережений знала Правило Морковки: перед носом держи, а откусить не давай.

Самая классная сцена в спектакле – танец Аэлиты в первом действии. Когда скидываешь длинный алый плащ и золотые туфельки, остаешься в одном трико, руки-ноги голые, и кружишь по сцене. Мальчики замирают. Жанка как-то шепнула потом: «Любишь, чтоб на тебя слюни роняли?» Грубо, но в точку. Мышкина – девчонка колючая, но умная, с ней весело и можно ничего из себя не изображать.

Когда Слава пробовал продвинуть любовный сюжет быстрее, чем требовалось, Лида его нежно, но твердо останавливала. Неделю назад он, волнуясь, сбивчиво, завел разговор о студенческих браках – типа, представляешь, какой кайф жить вдвоем, сами себе хозяева… и вообще. Она сделала вид, что не поняла, о каком «вообще» он говорит, но расстегнула пуговку на груди – за кулисами было душновато. Да ну, сказала, жить с родителями, жуть какая. Он говорит: «Папа обещал снять однушку, это сорок рублей в месяц, деньги небольшие». Лида немножко разозлилась на намеки-экивоки. Делаешь предложение – делай, не ходи вокруг да около. Но внутренне успокоилась. Сюжет развивался как надо. Соберется с духом – сделает.

Но раньше восемнадцати не женят. Это еще восемь месяцев морковкой махать. Веревочку надо укорачивать постепенно, по сантиметру. Целоваться со Славой по-настоящему, рот в рот, Лида планировала начать через пару месяцев, когда он уже поступит, и у нее тоже определится. Пройдет во ВГИК – ура. Нет – Владимир Григорьевич обещал устроить в областной ТЮЗ, там в спектакли с массовкой берут без диплома. Только бы попасть, а надолго в массовке мы не застрянем.

Но когда Слава сообщил сногсшибательную новость, у Лиды закружилась голова, и вышло что вышло. Шаг сделан, теперь надо будет держать следующий рубеж обороны: чтоб раньше времени не начал давать волю рукам. Ощущения от взрослого поцелуя были интересные. Нужно будет распробовать получше и обязательно следить за головокружением. Мама, всё помню, глупостей не наделаю.

Но поцелуй – дело не особенно важное. Про это подумать успеем. О чем сейчас надо задуматься всерьез, так это о повороте к ого-го какому солнцу, которое теперь засияет. Или не засияет. Что зависит от меня, сделаю, вся выложусь, подумала Лида, но я же не одна.

Вернувшись в зал, она совсем по-другому, не так как раньше, осмотрела всех. Слава-«герой» изображает сам себя: советский космонавт, строитель коммунизма, любо-дорого посмотреть. Жанка-«Проказница» на уровне, не подведет. Лолка, дочь В.Г., переигрывает, но для «Эксцентри́к» это ничего. Норка-«Наперсница» актриса никакая, зато классно дудит на флейте. Отсутствующий Макс-«Отщепенец» чересчур орет и постоянно мечется по сцене – по крайней мере не даст залу уснуть. Самое слабое звено – «Злодей» Савчук. Проглатывает слова, мимики ноль. Поэтому ему на лицо накладывают густой грим – как в японском театре Кабуки: черные и красные злодейские полосы.

«Мага» Гену она разглядывала долго. «Юный физик» бывал в двух состояниях. Или нос в книжку, на лбу складки. Или в возбуждении – когда речь заходила о чем-нибудь космическом, научно-техническом. Размахивал руками, захлебывался. Перед каждой репетицией В.Г. его нарочно заводил, подкидывал наживку. Но, конечно, лошадка темная. Может и споткнуться. На фестивале «Последний звонок» оно бы и наплевать, но теперь…

А кстати непонятно, из каких он, Гена Щипок. Из темных или из солнечных. Вдруг он будущий гений науки? Этот, как его, Королев? Физик из песни: «Шагает парень по весенней мостовой».

 
Листает, листает, листает,
Учебник физики листает на ходу.
Не знает, не знает, не знает,
Что каждым утром я вслед за ним иду.
 

Лида представила себе, как идет утром по весенней мостовой за Генкой, который листает учебник физики, и фыркнула. Настроение у нее было, как после бокала шампанского. Поцелуй, грандиозная новость – всё сразу.

ГЕНА ЩИПОК

«МАГ»

Глава из «Физики плазмы» про ленгмюровские волны шла со скрипом. Во-первых, Арцимович – автор не из легких. Во-вторых, мысль всё время соскакивала. Гена готовился к разговору с режиссером. Повторял аргументы, волновался, что снова не сумеет убедить и пройдет ужасный ляп. Ребята из кружка, приглашенные на завтрашний спектакль, будут кто кривиться, а кто и смеяться.

Когда Владимир Григорьевич звал в студию, он сказал: «Я тебя не только на роль зову, хотя ты просто создан сыграть инженера-космонавта. Мне нужны твои знания, ты будешь у нас научным консультантом. Амплуа твоей роли – Маг, олицетворение сокровенного знания». На это Гена и купился. Ну и вообще, интересно стало поучаствовать в спектакле про межпланетный перелет. В настоящий когда еще полетишь. Самое раннее лет через пятнадцать, если очень повезет. Герману Титову, правда, было только двадцать шесть, но он из пилотов, а первому ученому-космонавту, кандидату наук Феоктистову было тридцать семь, профессору Армстронгу тридцать шесть. Чтобы заслужить право участвовать в полете, физикам требуется намного больше времени и заслуг, чем летчикам. Тем что? Хорошая физподготовка, подходящий склад характера – и добро пожаловать в отряд.

С научным консультированием был обман, заманка. Гена отнесся к делу серьезно, он всегда ко всему относился серьезно. Изучил текст пьесы, подготовил замечания и предложения.

На первом же сборе труппы выступил. Объяснил, что атмосфера на Марсе разреженная. Дышать без специальной маски не получится. Кроме того, поскольку четвертая планета находится от Солнца дальше, чем Земля, там очень холодно, примерно как на наших полюсах. Поэтому актеры, играющие землян, должны быть в скафандрах и шлемах, иначе неправдоподобно. Он объяснял обстоятельно, с цифрами, даже принес заветный номер журнала «Знание – сила», где отличная подборка картинок с видами марсианской поверхности. Режиссер говорит: скафандры будут, их наша мастерица Катя сошьет, а вот от шлемов придется отказаться. Мы не может закрывать актерам лица. И потом долго, красиво рассказывал про условность сценической реальности.

Ладно. Принято. В конце концов есть гипотеза, согласно которой в марсианских низинах и расщелинах из-за близости подкорной магмы температура намного выше и тогда шлемы могут быть необязательны. Предположим, Стелларий, столица марсианской империи, где происходит основное действие, находится именно в такой зоне.

Но осталась другая проблема. Марс по диаметру и массе меньше Земли, почти втрое. Это означает, что там иная гравитация. Человек, который весит шестьдесят килограммов, на красной планете будет весить только двадцать два с половиной. И Гена нашел, как ему казалось, очень изящное, чисто театральное решение. Предложил, чтобы марсиане двигались нормально, они ведь привыкли к своей гравитации, а земляне – легкой, как бы летающей походкой. И даже изобразил как.

Наверно не очень уклюже, все засмеялись. А режиссер сказал, что это разрушит сценографический рисунок и темпоритм действия. Наш Марс, сказал, это не реальная планета Солнечной система, а метафора Иного Мира, который человек пытается очеловечить.

После второй неудачи Гена смирился. Делал что велят, произносил выученные реплики, но чем ближе подходил день премьеры, тем больше нервничал. Зачем только он, дурак, в самом начале натрепался в кружке про космический спектакль и всех пригласил? Теперь позора не оберешься. Надо было бы откосить, уйти из труппы, но это безответственно. Всех подведешь. Как сорвать подготовку к полету, объявив перед стартом, что уходишь из экипажа.

Вчера вдруг придумал, как можно поправить один ляп, никаких театральных законов не нарушая. Командир корабля Лось в самой первой сцене, когда космонавты примарсились и смотрят по сторонам, говорит: «Только вчера мы были среди родных березок, а тут вокруг багровые леса!» Леса на Марсе еще куда ни шло. Может, Лосю нагромождение сталагмитов показалось лесом, но насчет «только вчера» полнейший бред! Минимальное расстояние от Земли до Марса – такое бывает один раз в 16 лет – 55,6 миллионов километров. Даже если старт на третьей космической скорости, что пока недостижимо, но теоретически возможно, полет займет минимум четыре месяца. Поэтому реплику нужно подправить. Пускай Слава Дружинин скажет: «Только четыре месяца назад мы были среди родных березок», и будет нормально. Ничего же не стоит!

Вдруг Гене пришла в голову такая охренительная идея, что он позабыл и про пьесу, и про ленгмюровские колебания.

Нужно разработать ракетный двигатель на ядерном топливе! Компактный реактор! Понятно, тут тысяча технических проблем и сложностей, понадобится много лет исследований, испытаний, но это же… это же какое ускорение! Космос станет ближе, а стало быть доступней! За сколько времени сможет корабль долететь до Марса при эллиптической траектории, если избавиться от тяжелых, замедляющих ступеней?

Вынул свой блокнотик, подсчитал. Всего за сорок пять дней!

Зажмурился. Решил, что запомнит сегодняшнее число. Двадцать пятое мая одна тысяча девятьсот семьдесят второго года. День, когда Геннадий Владимирович Щипок выбрал для себя дело всей жизни. Ну хорошо, не всей, жизнь длинная. Но быстрее чем лет за двадцать задачищу такого масштаба не решишь, а надо ведь сначала еще институт закончить.

Взволнованный, он встал, подошел к зеркалу, в которое полагается смотреться перед выходом на сцену. Чтобы зафиксировать в памяти исторический момент. Но забыл про грим. Из зеркала на Гену пялилась чучундра с зачерненной рожей, в курчавом парике и огромных очках. Они были бутафорские, с простыми стеклами. Глаза Гена с детства очень берег, книжки читал строго по часам и каждые пятнадцать минут прерывался, делал упражнение для глазных мышц. Чтобы взяли в отряд космонавтов, требуется идеальное зрение. Под шлем очки не наденешь. В «Науке и жизни» была статья, что в Америке изобрели какие-то гибкие линзы, которые вставляются прямо под веки и тогда очки не нужны. Но у нас такие вряд ли скоро появятся. Доцент из Физтеха, который проводил с членами кружка собеседование и потом пообещал Гене и еще двоим ребятам, что поможет с поступлением, говорил с ними как с будущими коллегами, без туфты. Он сказал: «У нас в Советском Союзе всё плановое – в том числе наука. Только поэтому мы, имея в три раза меньший потенциал, чем капстраны, можем в нескольких направлениях конкурировать с ними на равных. За счет приоритетной концентрации государственных усилий в области оборонных и космических изысканий. На остальное ресурсов не хватает, но уж в нашей отрасли мы не отстаем, а иногда и опережаем». Линзы, конечно, не из приоритетных задач. До них у государства руки дойдут нескоро.

Состроил африканцу рожу – верней, это африканец показал Гене язык.

Что-то репетиция никак не начнется. Все уже в костюмах. Мышкина развлекает подружек. Она с одобрения Владимира Григорьевича изобрела марсианскую мимику и жестикуляцию, очень смешно. Якобы у них там всё наоборот: когда весело – плачут, а когда грустно – гогочут. Жанка оскалила зубы, а сама ноет: «Ой, беда-беда, пропала наша красная планета!»

Потом плаксиво скривилась: «Ой умора какая, сейчас лопну со смеху!»

На самом деле инопланетяне никак не могут быть андроидами. Они ведь эволюционировали не от обезьян. Может быть, какие-нибудь мыслящие черви или ящеры. Либо они вообще не биологического происхождения, а возникли, например, из сгустков энергии. Гипотеза мыслящего океана Солярис более вероятна, чем наивные и ненаучные фантазии про «венериан» Мартынова или сказки Стругацких. Повесть «Трудно быть богом», которую все так обожают, с научной точки зрения чистейший бред.

В детстве Гена много читал фантастику про космические полеты и про внеземные цивилизации, но давно перестал тратить время на подобную чепуху. Маленьким он представлял себе инопланетян точно такими же, как мы, только с оранжевыми лицами. По радио тогда часто крутили «Оранжевую песню», и он, дурачок, думал, что в ней поется о жизни на другой планете:

 
Оранжевое небо,
Оранжевое море,
Оранжевая зелень,
Оранжевый верблюд.
Оранжевые мамы
Оранжевым ребятам
Оранжевые песни
Оранжево поют.
 

Эта нелепая идея и вообще увлечение всем инопланетным у него начались, когда родители впервые взяли с собой в байдарочный поход и вечером, у костра, он послушал, как взрослые спорят о загадочной гибели группы Дятлова. Про студентов, которые отправились в лыжную экспедицию и пропали, а их потом нашли мертвыми. Отчего погибли неизвестно, а лица у всех оранжевые. Кто-то у костра предположил, что это был неудачный контакт с экипажем корабля, прилетевшего из дальнего космоса, с какой-нибудь Кассиопеи. Может, инопланетяне коммуницируют не речеслуховым образом, а через кожу, и она у них оранжевого цвета. Попытались они наладить диалог с землянами, но те не выдержали излучения. Третьеклассник Генка сидел, разинув рот и навострив уши. Слово «Кассиопея» показалось ему невозможно прекрасным.

Там, на Селигере, у костра, определилась вся жизнь. Учительница на уроке литературы сказала, что жизнь надо прожить так, чтобы она читалась как великий роман. Если так, то Генину следовало бы назвать «Под знаком Кассиопеи». При том что, понятное дело, ни до какой Кассиопеи и вообще до дальнего космоса нынешнее поколение не доберется, в обозримом будущем это задача технически нерешаемая. Если, конечно, медицинская наука не научится продлевать срок биологического существования. Но рассчитывать на освоение планеты Марс безусловно основания имеются, серьезные. После успешного прилунения это теперь вопрос времени.

По этому поводу у Гены имелась собственная гипотеза, он излагал ее на том самом заседании, куда пришел Владимир Григорьевич в поисках актера на роль бортинженера.

Если предположить, что в космосе существует иная, более развитая цивилизация, наблюдающая за эволюцией человечества, совершенно очевидно, что контакты с нами она пока считает преждевременными. Ждет, пока мы дойдем до определенного уровня развития. Вопрос: до какого?

Например, до момента, когда земляне выйдут за пределы своего маленького шарика и приступят к колонизации внешних планет. Процесс этот, начавшись, не остановится. И более развитой цивилизации просто придется наладить контакт с активизировавшимися колонизаторами. Поэтому освоение первой же чужой планеты вполне может стать концом космического одиночества и шагом к приглашению в некую Галактическую Семью, ибо вполне вероятно, что иных цивилизаций больше чем одна.

Во время дискуссии Мишка Хомутов, очень толковый парень, которого тоже позвали в Физтех, заспорил. Иные цивилизации не вступают в контакт не потому, что мы еще не выбрались со своего шарика, а потому что мы на нашем шарике никак не наведем порядок, того и гляди переубиваем друг друга ядерными ракетами, уничтожим сами себя.

И Мишка, наверное, прав. Сначала на всей Земле должен установиться коммунистический строй, тогда все силы науки можно будет расходовать не на фигню, а на решение по-настоящему важных проблем. Сколько на это понадобится времени?

Если материальную базу коммунизма достроят к 1980 году, дальше пойдет с ускорением. Преимущества организованной экономики перед хаотичным капитализмом станут очевидны всем нормальным людям, повсюду к власти начнут приходить народно-демократические правительства и лет за двадцать, то есть как раз к началу нового века, произойдет мирная конвергенция. Гонка вооружений, войны вроде вьетнамской уйдут в прошлое. И, само собой, невероятно ускорится развитие космической отрасли – сейчас ведь девяносто процентов расходов идут на чисто военные исследования. Эту цифру назвал физтеховец.

На подготовку марсианской экспедиции при таких условиях хватит пяти лет, с научно-технической точки зрения ничего особенно сложного. К тому времени возраст у Гены будет уже сильно пожилой, полста годков, но если поддерживать себя в хорошей физической форме – гимнастика, байдарка, лыжи – можно попасть в первый же экипаж. Алану Шепарду с «Аполлона 14» было целых сорок семь лет. А где сорок семь, там и пятьдесят.

Увлеченный мыслями, Гена, кажется, разжестикулировался – с ним случалось. Рассеянно обводя глазами зал, вдруг увидел, что на него смотрит Аэлита. С любопытством, даже с интересом. А обычно главная студийная красавица на Гену внимания не обращала. Он по правде говоря на нее тоже. Красота в девчонках не главное. Вообще малосущественное. Главное – ум и общие интересы. Чтоб было о чем поговорить. Но для любви – а она человеку нужна, как же без нее – кроме интеллектуальной общности требуется еще и физиологическая симпатия. Пока Гене еще не встретилась девушка, в которой сочетались бы оба параметра. С Зиной Гуревич из кружка здорово обсуждать научные вопросы, но у нее прыщики и глаза под очками, как рыбешки в аквариуме.

Самотина внезапно улыбнулась. Не вообще, а Гене – персонально. Он сразу это понял. Ее лицо будто озарилось. Нет, не озарилось, а прояснилось, как на детской переводной картинке, когда потрешь пальцем и на месте мутного пятна проступает красивый, четкий рисунок.

Гена по-настоящему увидел Лиду словно впервые. А может это она впервые в нем что-то разглядела.

Вдруг она не скучная дура, какой кажется? Вдруг она способна говорить или хотя бы слушать про интересное?

Представил себе, что они муж и жена. Живут вместе. Про всякие там поцелуи и завтрак (почему-то на солнечной веранде) картинка нарисовалась легко. Но потом Гена проделал всегдашний тест. Попробовал вообразить, как они сидят рядом в читалке, конспектируют – и как-то не получилось. Отчетливо увидел, как Самотина зевает, хлопает своими длинными ресницами. В двухместной байдарке или на горном перевале, с тяжелым рюкзаком, ее тем более представить невозможно. Ну и на кой человеку подруга жизни, с которой только целуешься и завтракаешь на солнечной веранде?

Назад к карточке книги "Поколение М"