Текст книги "Поколение М"
Автор книги: Борис Акунин
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)
И действительно всё организовал. Аренду целого ресторана – посторонних не будет, только они. Стол с закусками и сменой горячих на десять персон. Отечественные вино и водка входят в прайс, импортные напитки – из бара, за дополнительную плату. Лола готовилась отстегнуть минимум пять сотен, а Валера договорился за сто пятьдесят. Просто смешно. С другой стороны у Норки в институтской столовой set lunch, пускай паршивый, но из трех блюд, стоит 38 рублей, это тридцать центов.
Савчук посоветовал назначить сбор попозднее, на полдевятого, когда сойдет трафик. Заехать обещал в полвосьмого.
Оставшееся время Лола провела расслабленно. Обстоятельно выбрала, что надеть: блузку «Гуччи», велюровые брюки. Передумала – заменила на юбку. Это резвое воображение нарисовало ей бурный секс в запертой туалетной кабинке, где штаны помеха. Сама на себя усмехнулась – вот же дура. Тем не менее осталась в юбке.
Навела марафет – не как женщины мажутся в Москве, по-проститутски, а едва заметный, в стиле city smart.
Еще осталось время сварить кофе, покурить. Почему-то волновалась.
Ровно в половину во дворе три раза гуднул автомобиль. Савчук предупредил: если негде будет припарковаться, он три раза посигналит.
Выглянула в окно. Из красного, потрепанного «жигуля» кто-то махал рукой – Валера знал, что квартира на первом этаже. Махнула через стекло и Лола: сейчас!
Уложила в сумку две бутылки хорошего виски из «дьюти фри». Наскоро посмотрела на себя в зеркало. Оно у Норки висело в полутемной прихожей и было какое-то неженское, маленькое – видно только голову и плечи. Стеша вышла проводить, но держала дистанцию, просто смотрела. Вежливость проявила Лола, сказала на прощанье «бай!».
Во дворе опять гудели, теперь гулко. Оказывается, «жигуль» мешал проехать мусоровозу.
Лола сделала извиняющийся жест, но шофер дуднул еще сердитей. А, да. Здесь поднятая ладонь означает не «my bad», а «заткнись».
Быстро села и только потом поздоровалась, рассмотрела Валеру.
Он постарел не меньше, чем Нора. Они тут все от нездоровой пищи, от плохой медицины выглядят на десять лет старше. Белесые волосы у Савчука сильно поредели, лоб вообще облысел. Кожа сероватая. Улыбнулся – зубы нуждаются в гигиене.
– Цветешь, Октябрева. Стала настоящая, стопудовая американка.
– Ты тоже отлично выглядишь, – соврала она. – Ну, как ты? По телефону сказал, всё доложишь при встрече. Где работаешь? Что с семьей?
Валера тронул с места. Бодро ответил:
– Работа пока есть, семьи уже нет. Развелся.
– Значит, мы в одинаковом положении. И травматичную тему личной жизни затрагивать не будем.
Хмуро кивнул:
– Не будем… Слушай, ты деньги захватила? Мне там на слово поверили, без задатка.
Вручила конверт. Савчук сунул во внутренний карман, снова повеселел.
Где и кем он работает, расспрашивать было неинтересно. Захочет – сам расскажет.
– Всех сумел разыскать?
– Кроме Дружинина. Они с Лидкой тоже развелись и как-то, видимо, негладко. Телефона она не знает. Но от Савчука не уйдешь. Вышел на след. Славка, представь себе, член ЦК. Несуществующей партии КПРФ. Продолжает топать ленинским путем. Весь ЦК сидит в каком-то полуподвале. Послал туда открытку – куда приходить и во сколько. Но вряд ли явится.
– А остальные? Наверно труднее всего было разыскать Сережу Клычова? – осторожно спросила Лола. Внутренне сжалась: сейчас скажет, что Клычова давно нет в живых.
– Этого-то как раз найти было без проблем, – непонятно чему усмехнулся Валера. – Как и прораба Перестройки Макса Брыкина. Ну, про Лидку ты и так знаешь. С Жанкой Мышкиной прикольно, но рассказывать не буду, чтоб не портить эффект. Остальные – серединка на половинку.
Лола подумала, как бы вывести разговор на Сергея. Прочие ее мало интересовали. Но второй раз про него спрашивать будет странно. Ладно, сказала себе. Скоро сама узнаю.
Хлынул дождь – внезапный, обильный, майский. По стеклу полились струи, проспект размылся, превратился в импрессионистское полотно.
– Зараза! – выругался Валера. – Забыл дворники надеть. Сейчас приткнусь где-нибудь.
– А зачем их было снимать? – удивилась она.
Он тоже посмотрел с удивлением.
– Совсем ты обамериканилась. Скоммуниздят же.
После короткой остановки, под шуршание дворников и шелест ливня Савчук говорил про автомобильное. Сначала про скучное – как подорожал бензин, да еще не везде заправишься, да какая головная боль любое техобслуживание. Потом про жуткое – на тему, о которой пишут все газеты. В Москве и Подмосковье орудует банда, а может и не одна. Убивают таксистов и владельцев машин. Просто для того, чтобы забрать автомобиль и пустить на запчасти. Жизнь стала – копейка, вздыхал Валера. В Советском Союзе им, козлам, было плохо, свободы захотели. Нате вам свободу, жрите.
Ресторан, который он забукировал, находился на улице Лубянка, бывшей Дзержинского. Совсем маленький, в два витринных окна, между ними дверь, над нею вывеска «Трактиръ на Лубянке».
– Здесь раньше был пункт выдачи продуктовых заказов, для сотрудников Комитета, – сказал Савчук. Когда Лола не поняла, пояснил: – Госбезопасности. А когда Контора накрылась, мой знакомый взял в аренду, открыл ресторан. Тут вкусно, недорого, а мне по дружбе еще и дали скидку. Заходи-заходи, ты же хозяйка бала. Посмотришь, всё ли тебя устраивает.
Лола вошла в небольшой зальчик. Там был накрыт только один длинный стол у противоположной стены, под масляной картиной с изображением Василия Блаженного. Ничего старинного, на что вроде бы намекало слово «трактир» с твердым знаком, в интерьере не было.
Владелец, очень улыбчивый и тихоголосый, стал показывать:
– Это селедочка, эта красная рыбка свежего завоза, это три вида колбаски, шпротики, нарезочка, маринованные грибочки, три бутылки красного, две белого, четыре водочки. Потом гости смогут выбрать – цыпленок табака или судак по-польски, на десерт выпечка и шоколадные конфетки. За стойкой будет дежурить наш бармен. Стас, поздоровайся с гостьей. Ассортимент импортный, вот ценник.
Лола отошла, сфотографировала стол, чтобы потом показать американским знакомым: всё это за полтораста баксов!
Очень довольная, села во главе стола, лицом к входу. Савчук у стойки шушукался о чем-то с хозяином заведения. Без трех минут полдевятого.
Лола закурила, мысленно загадав: если первым придет Клычов, вечер получится фантастическим. Один шанс из девяти. Немного.
Но первой вошла, отряхивая зонтик, Катя Морозенкова. Она, в отличие от Савчука и Норы, совсем не пожухла и вообще мало изменилась. Всё такая же свежая, ясная, скромноулыбчивая, чем-то похожая на Мелани из «Gone with the Wind».
Лолу она заметила не сразу. Сначала завороженно уставилась на нарядный стол.
ЕКАТЕРИНА
В настоящем ресторане Катя была один раз в жизни, семь лет назад, когда у завуча Риммы Ивановны дочка выходила замуж. Жених был обеспеченный человек, мясник из гастронома, и свадьбу устроили пышную, на сорок гостей, в плавучем ресторане-дебаркадере «Волна» на Москве-реке. Там было очень красиво и кормили едой, какую дома не приготовишь, играл настоящий вокально-инструментальный ансамбль, есть что вспомнить.
Они с Колей на рестораны и раньше-то денег не транжирили, а теперь и вовсе какие рестораны? У него зарплата тысяча триста, у нее тысяча двести, и это на полутора ставках. Накорми-ка пять человек, когда пачка творога шестьдесят, пакет молока сорок, масло сливочное вообще сто двадцать кило – и это в госторговле, да еще найти надо, в очереди постоять. В кооперативных магазинах всё есть, но туда ходить – как в музей, только пооблизываться. Макароны да картошка, конечно, выручают, но детям ведь нужны и углеводы, и животный белок. Ничего, скоро лето. В деревне свекровь подкрепит детей витаминами.
Трое старших, слава богу, взрослые, худо-бедно обходятся сами. Хотя, конечно, и у них проблемы. Лучше всех дела у Вовки. Отслужил в армии, устроился в коопторговлю шофером, развозит продукты на пикапе, неплохо зарабатывает и еще, бывает, привозит с работы просрочку, которую на самом деле вполне можно есть. Но недоволен, загорелся идеей перегонять для каких-то армян машины из Германии. Уже загранпаспорт оформил, говорит на одной ездке буду по двести долларов грести. Но в газетах пишут, что на трассах водителей, особенно кто на иномарках, убивают. Страшно. Каждый раз будешь трястись за него, молиться, чтоб уберег Господь.
Другой брат, Колька, был гордость семьи, закончил институт, выучился на инженера-мостостроителя, но работу по специальности найти не может, мостов теперь нигде не строят. Ломает спину, разгружает на вокзале вагоны, с высшим-то образованием.
С пасынком Жорой, Колиным сыном, тоже неладно. Катина мама его любила больше всех детей, жалела, что сирота, и он тоже, когда она в прошлом году умерла, очень переживал. Стал какой-то странный. То веселый, шумный, то в воду опущенный, слова не вытянешь, то целыми днями вообще спит. Нигде не работает, не учится, но деньги где-то добывает, у сводных братьев не просит. Сердце чует: к добру такая жизнь не приведет, а что можно поделать, когда он ни отца, ни мачеху не слушает? Только просить Всевышнего.
Катина душа открылась Богу не так давно. В школе снимали старые портреты, вместо них на стенах оставались белые прямоугольники. Директриса Анна Васильевна сказала: «Детям без веры расти нельзя. Раз в коммунизм верить не велено, надо возвращаться к вере наших предков». Стал приходить отец Константин, вести уроки Закона Божьего. Катя садилась, слушала – и становилось легче дышать, делалось как-то светлей. Когда покрестилась, почти все тревоги сжались, забились по темным закоулкам.
Не так всё плохо, если в душе свет. И не так уж страшно, когда знаешь, что есть Заступник.
За больших детей можно молиться. О маленьких – заботиться. У них всё впереди, Бог даст будут жить лучше нашего. Как это сказала директриса, открывая учебный год? Танечка, средняя, как раз пошла в первый класс. Вы, мол, первое поколение, которые вырастет свободным.
Старший, Мишенька, уже в седьмом, очень хороший мальчик. Валюше три годика. Его на свете жить Бог попустил, теперь это ясно. Тогда, в восемьдесят девятом, начали пропадать продукты и самые нужные вещи, ни детского питания достать, ни мыла, ни порошка стирального, ничего. Катя ходила на третьем месяце, надо было решать. Коля говорит: сделай аборт, надорвешься ведь. Катя в Бога не верила, а всё же уберег Он от смертного греха. Родила – и ничего, Всевышний не оставил. Сказано в Евангелии: «Не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться? Ищите Царства, и всё приложится вам».
Но Коля говорит: на Бога надейся, а сам не плошай. На учительские гроши, говорит, мы нашу ораву не поднимем. Никогда они раньше друг с другом не ругались, а из-за забастовки этой каждый день спорили. Директриса и отец Константин правы: учителям бастовать, бросать детей нельзя, надо перетерпеть. А Коля на это: впятером на две с половиной тысячи мы не проживем, с первого числа вся коммуналка втрое дорожает. И тоже, конечно, прав.
Вчера вечером наконец пришли к консенсусу, как это теперь называется. Составили план. В отпуск детей отвезти к бабушке, а самим заняться подработкой, накопить денег. Коля весь июль будет репетиторствовать, готовить абитуриентов к вступительным, а Катя, слава Богу, не разучилась шить. Если к осени учителям не введут индексацию, она останется в школе, потому что любит свою работу, а муж уйдет. Сейчас всюду требуются бухгалтера, а он как-никак математик. Весь август самостоятельно поучится отчетности, терминологии, тому-сему, и Бог даст устроится куда-нибудь. У бухгалтеров зарплата не меньше трех тысяч. На рестораны, конечно, не хватит, но жить будет полегче. Хорошо, в общем решили, по-умному.
На встречу с бывшими студийцами Катя приехала из дому и, как в прошлый раз, взяла с собой формочки с домашним салатом. Было жалко, но с пустыми руками приезжать неудобно. Она думала, что нынешние рестораны, как всё остальное, – одно название, и все приедут со своим угощением. Но оказалось, что стол тут еще богаче, чем тогда на свадьбе. Давно она не видела столько всякого вкусного в одном месте. Пожалуй, что и никогда не видела. Разве что на фотографии в «Книге о вкусной и здоровой пище».
Господи! И салями, и сервелат, и красная рыба, и холодец! Вот бы своим отложить хоть немножко. Но делать этого, понятно, нельзя, да она и не станет, стыдно. Однако салат выкладывать незачем, можно отнести его обратно.
Из-за того, что замерла, разглядывая чудесную скатерть-самобранку, не сразу увидела Лолу Октябреву. Та сама окликнула, приподнявшись со стула:
– Катя! Всё такая же красавица! Прямо картинка!
И руки расставила. Это она, Лола, была как картинка. Одета шикарно, роскошные очки, а улыбка белая, как у африканки.
Обнялись. Лола чуднó, не касаясь губами, чмокнула воздух около Катиной щеки. Катя поцеловала ее по-настоящему, три раза.
– Ну что? Замужем? Дети есть? – сразу спросила про главное.
– Дочка.
Про замужем не ответила, и Катя приставать не стала. Был бы муж, одну за тридевять земель не отпустил бы.
– Какой же ты невероятный стол устроила! – восхищенно сказала Катя. – Я такого пира в жизни не видала. Наверно дорого очень?
– По американским меркам совсем не дорого. Я знаю, как трудно вам всем сейчас живется. И очень рада, что могу устроить маленький праздник.
Лола очень хорошо это сказала, сердечно. Катя подумала: а может попросить потом, если на столе что-нибудь останется? По-простому: мол детей побаловать. Лола не откажет, только рада будет, и надает с запасом. Гордыня – грех. Ему Катя была не подвержена, так же как гневу, зависти и лени. Из семи грехов она числила за собой три. Чревоугодие – грешна, часто о еде думала. Жадность – копеечничала, что есть то есть. И похоть. Отец Константин, расспрашивая на исповеди про плотское, корит, что без чадородного намерения это грех, но отпускает, сам же еще и утешает – говорит, что с точки зрения современной медицины оно для женского здоровья полезно.
– Ой, кто это? Савчук? – шепотом спросила она. – Облысел-то как! Пойду поздороваюсь.
Валера на нее оглянулся.
– Пришла? Молодец. После поговорим.
И снова повернулся к нарядному мужчине в белом пиджаке и галстуке-бабочке. Должно быть, директор ресторана.
Катя заколебалась. Садиться к столу наверно рано. Вернуться к Лоле, расспросить про дочку?
Лола быстро поднялась от стола – приоткрылась входная дверь, было видно мужскую руку. Кто-то замешкался или заколебался.
Гена Щипок!
Пополнел, немножко даже обрюзг. Какой-то неухоженный. Волосы растрепанные, брюки на коленях висят, свитер тоже. Но улыбка прежняя – мягкая, сконфуженная и малость не от сего мира. Он же ученый.
Катя пошла встречать.
– Геночка! Десять лет не виделись!
Потом вспомнила, хлопнула себя по лбу. Что она несет!
– Ой, вру!
Виделись! Когда же это… Она была с большим животом, донашивала Валечку. Значит, весна восемьдесят девятого. Стояла в «Детском мире», в длинной очереди за подгузниками. Сзади мужчина: «Вы последняя?» Повернулась – Гена! Пока стояли, разговаривали.
У него только что родился третий. Он еще пошутил: жена выдала наследников автоматной очередью, с интервалом в два года. Как же их зовут-то… Память на чужих детей у Кати была отличная.
– Ну как твои? – спросила она. – У тебя две старшие девочки, Зина и Рита, правильно? И сынок, младшенький, Юра. А жену зовут Нина. Вы вместе работаете, она тоже физик. Рассказывай. А если есть карточки – доставай. Я тебе тоже своих покажу.
– Дети нормально. Растут. У Нины тоже всё неплохо. Орбитальная станция работает, корабли летают.
– А как твой полет на Марс? Ты про это очень интересно говорил.
Гена тогда, в очереди, про Марс рассказывал больше, чем про семью, но Катя мало что запомнила. Какие-то у него, кажется, готовились не то испытания, не то запуски.
– Какой теперь Марс…
Состроил кислую гримасу, махнул рукой.
– Пойду хозяйку поприветствую. И с Валеркой поручкаюсь.
Отошел. У Кати осталось ощущение, будто она что-то не то сказала.
ГЕННАДИЙ ЩИПОК
Последнее время Гена часто думал про ребят с «Союз ТМ-13». Они улетали на станцию «Мир» из одной страны, а когда вернулись, ее уже не существовало. И всё стало другим. Как у Вашингтона Ирвинга в новелле про заблудившегося во времени Рипа Ван Винкля. Или в голливудской антиутопии про обломки земной цивилизации. Ни союзных республик, ни президента Горбачева, ни привычных телепрограмм. Улицы, будто во времена НЭПа. Центр полетов превратился в тыкву. Недавно заходил за справкой в Институт – там почти всё позакрывалось – и видел, как в столовке бортинженер с «Союза» показывал всем золотую звездочку на странной трехцветной ленточке, говорил, что «герой Российской Федерации» звучит как-то хило, словно «народный артист РСФСР» по сравнению с «народным артистом СССР». Еще он говорил, что собирался купить на полетные загородный дом, а теперь этих денег хватит только на собачью будку.
Катька, дурочка, про Марс спросила. Какой к лешему Марс, какие межпланетные полеты? На бывшем ракетном заводе теперь велосипеды выпускают, причем паршивые. Конверсия. А на старой работе уцелел и процветает только Нинин отдел по орбитальным пускам. То австрийцев подрядятся отвезти, то американцев.
В сущности Нина поступила правильно. Она человек из мира точных наук, в расчетах не ошибается. Права, во всём права. У нее за счет австрийцев-американцев зарплата в валюте, у него – шиш на постном масле. Она с утра до вечера на работе, занималась интересными и важными вещами, а он был муж-домохозяйка, да еще всё время ныл, нагонял тоску. Всю зиму пытался хоть что-нибудь заработать, но кроме марсианских полетов ни черта не знает и не умеет. Загорелся выращивать под лампой искусственного света топинамбуры, земляные груши, которые содержат уникальное количество инулина. Торчал как кретин в подземном переходе, среди пенсионерок и забулдыг, продающих всякую мелочь. Ни одного корнеплода не продал. А дети есть топинамбуры не стали.
Нет, Нину можно понять. На детей своей депрессией он, конечно, влиял плохо. Но очень уж она жестоко…
Последней каплей для нее стало, когда у него ночью ничего не получилось. «Ну всё, сказала, Щипок, ты стал совсем ни на что не годен, даже на это. Собирай манатки и выметайся, пока дети не проснулись. Я им скажу, что тебя срочно отправили в Байконур. Незачем им расти с таким размазней. Покажешься снова, когда и если соберешь себя. Для твоей же пользы будет. Может, хоть это тебя встряхнет».
Хотя, наверное, Нина специально сказала так резко. Произвела предварительные расчеты и пришла к выводу, что действовать нужно хирургически, через ампутацию, иначе он начнет канючить. И начал бы. Но после такого не поканючишь. Собрался, переехал к родителям. Им тоже тяжело на одной пенсии, но по крайней мере все на равных. Чем только за эти месяцы не подрабатывал. И человеком-афишей, и грузчиком на мелкооптовом рынке, и на автомобильной мойке. В феврале, когда с работой стало совсем туго, докатился до того, что ходил по субботам в МЭИ, где устраивали бесплатные обеды для неимущих – чтоб не объедать отца и мать.
Но самое тяжкое – разлука с детьми. Что они его таким не видят, это хорошо, Нина права. Но как же без них тошно…
Никогда не увлекался выпивкой. В прежние времена вообще не пил – алкоголь притормаживает работу мозга. Но в муторный период домохозяйничанья, когда Нина увезла детей в зимний дом отдыха, кататься на лыжах, пару раз крепко выпил – и оказалось, что притормозить работу мозга очень даже не вредно. Сидел в кресле, смотрел в потолок, даже пел. Про космонавтов и мечтателей. Хорошо, что все заработки, до рубля, теперь отдает матери. Иначе, пожалуй, спился бы. Но выпить все время хотелось, отключить чертов мозг. Прямо постоянно про это думал.
Когда позвонил Валерка Савчук – ему родительский телефон дала Нина – и стал звать в ресторан, мол, Лолка-американка, выставляется, первое что подумалось: накачу.
Но ехал сюда – дал себе зарок. Если водка – максимум четыре рюмки. Если вино – три бокала. Притормозить работу мозга, но не отключить.
От предвкушения и собранной в кулак воли Гена был на взводе. Давно не ощущал такого притока энергии.
Перед тем как войти, уже приоткрыв дверь, приостановился, еще раз сказал себе: формула «четыре или три», не смешивать.
И вошел с улыбкой, чтоб поменьше отличаться от себя десятилетней давности.
Бутылок на столе было много – и вино, и водка. Это взгляд срисовал в первую очередь.
Отвязался от Морозенковой с ее вопросами, каждый как кулаком под дых. Пожал руку Савчуку.
Валера подмигнул:
– Привет, бобыль, собрат по несчастью. Ничего, они о нас еще пожалеют.
Он тоже недавно развелся, по телефону сказал.
С Лолой расцеловался, от нее пахло ароматными духами. И вообще было видно, что у нее всё отлично. Она, само собой, спросила: как живешь, как семья?
Гена, тоже само собой, ответил: нормально. И сразу увел с темы.
– Моя Нина сейчас с вашими работает, с американцами. Собирается в Хьюстон.
– В Техас? – удивилась Нора. – А что там делать?
Он тоже удивился.
– Как «что»? Там же JSC, Центр управления космическими полетами.
– А-а. Ну, за встречу? Мне белого.
Налил ей «Цинандали», поколебался – вино или водка? Выбрал красное. Водку – хлоп, и всё. А из бокала можно тянуть долго.
– Что, рассаживаемся? – оживился Савчук. – Поступила команда выпивать и закусывать! Больше никого не ждем.
Сели вчетвером, чокнулись. Зазвенели вилки.
Валера снова протянул руку к бутылке.
– Между первой и второй перерывчик небольшой.
– Ага! – донеслось от дверей. – Заседаете, не имея кворума!
Макс Брыкин.
Гена узнал его только по голосу. Вместо длинных волос короткая прическа, вместо свитера и джинсов пиджак-галстук. Ну да, он же стал большим человеком. Фамилия мелькает в газетах.
– Народному избраннику! Звезде журналистики! – кинулся к нему жать руку Валера.
Коротко обнялись, потом Макс подошел к каждому поздороваться. Электричество от него так и брызгало.
– Катюшенька, русская красавица… Лолочка, лонг тайм ноу си… Светило космических исследований…
– Нет никаких исследований. Накрылись медным тазом, – ответил Гена.
– Ничего, – бодро ответил Макс. – Дай срок. Расчистим мусор, возьмемся уже не за перестройку, а за новое строительство. Всё вернется, еще лучше будет.
Сразу было видно человека, который привык находиться в центре внимания. Вести за собой народные массы, иронически подумал Гена, отпивая из бокала. В груди становилось тепло. На душе тоже.
– Ты наверно из Америки приехала и думаешь: ну и нищета тут у них, – повернулся Брыкин к Лоле. Та замотала головой, он отмахнулся. – Конечно думаешь. Так вот помяни мое слово. Если мы будем отмечать следующий юбилей, через десять лет, и ты опять приедешь – ахнешь. Россия страна не нищая и даже не бедная. Просто перераспределение, перезапуск, а главное реформирование сознания – это процесс, и процесс небыстрый.
– Сильно небыстрый, – поддакнул Савчук, с ехидцей. – Пока травка подрастет, лошадка с голоду помрет.
– О лошадке мы тоже думаем. Больше чем все прежние российские правительства, – ответил ему Макс серьезно. – Сейчас прорабатывается охренительный проект, который сделает всех граждан России настоящими хозяевами всего, чем владеет страна. Экономисты посчитали: если разделить всё национальное богатство на количество жителей, получится примерно по десять тысяч рублей. Это и есть доля каждого. Человек получит документ, он называется «ваучер». И сможет стать акционером любого предприятия, по своему выбору. Вся государственная промышленность перейдет в собственность частных пайщиков. Нигде в мире такого никогда не было.
– Ни фига из этого не выйдет, – немного подумав, сказал Савчук. – Девяносто, даже девяносто девять процентов не захотят морочиться, потребуют десять тысяч на руки. И тогда цены вообще взлетят до небес.
– Пусть продают тем, кто хочет стать капиталистом, – пожал плечами Брыкин. – У нас свободная страна. Всякий имеет право вести себя по-дурацки, если захочет. Вы не поверите, но две трети москвичей даже квартиры не приватизировали. Хотя двушка среднего размера в среднем районе стоит полтора миллиона. Поразительный у нас народ.
– Сколько?! – ошеломленно переспросил Гена. Он слышал что-то такое про приватизацию, но не вникал.
Если средняя двухкомнатная стоит полтора миллиона, то на сколько же потянет их с Ниной шестикомнатный коттедж, полученный в академгородке после рождения Юрки? Миллионов на десять – запросто! Записан он на двух ответственных съемщиков: кандидата наук Г.В. Щипка и кандидата наук Н.П. Ревякину. Хорошо, дети остаются с Ниной, но на одну пятую-то претендовать можно? Это же два миллиона! С ума сойти! Хватит на начало новой жизни. Чтоб не носиться высунув язык за грошовыми, позорными приработками, а спокойно, обстоятельно заняться составлением своего резюме – с перечнем всех работ, изобретений и статей. Да перевести на английский. Да разослать экспресс-почтой по всему свету. На Центральном Телеграфе есть такая услуга, за неделю доставляют куда угодно, только очень дорого – десять рублей один грамм.
Список всех потенциальных работодателей у Гены был давно составлен: 47 институтов, университетов и исследовательских центров, так или иначе связанных с межпланетными проектами. Но один пакет весит грамм триста, да умножить на сорок семь, это получится сто сорок одна тысяча рублей. Поэтому даже не мечтал. Но если иметь два миллиона… Это можно будет даже не кидаться на первое же предложение, а поездить, посмотреть, повыбирать.
Одернул себя. Бред, фантазии. Как это – прийти к Нине и заявить: давай приватизируем и продадим дом, я имею право на 20 процентов? Или потребовать: выкупи мою долю? Кто он будет после этого?
Тряхнул головой. Допил то, оставалось в бокале, и налил еще.
Настроение всё равно было приподнятое.
Брыкин, человек новой эпохи, заразил.
Повернулся к нему с бокалом – чокнуться, поблагодарить за дозу оптимизма. Но Макса на стуле уже не было – он шептал что-то Лолке.
