Текст книги "Бог Войны (ЛП)"

Автор книги: Бернард Корнуэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Глава четырнадцатая

На следующий день Этельстан вывел своё войско из Честера на пустошь между холмами. Мы разбили лагерь по обе стороны дороги, перед узким мостом, отделявшим нас от поля, выбранного для битвы. Для олдерменов в нашем лагере имелись шатры, но большинство воинов сооружали шалаши из ветвей, которые мы наломали с деревьев на восточном холме. Чтобы дойти до места стоянки, а потом нарубить дерева для костров и укрытий, пешим воинам потребовался целый день, и Этельстан отдал армии приказ отдыхать, хотя вряд ли многие уснули.

На телегах подвозили еду и связки запасных копий. Вместе с нами не пошли только пять сотен западносаксонских всадников, которые выехали из Честера поздно вечером и поставили лагерь позади всей армии. Их возглавлял Стеапа.

– Прошлой ночью я видел сон, – сказал он мне прежде, чем мы покинули город.

– Я надеюсь, хороший.

– Мне снился Альфред. – Стеапа помедлил. – Никогда я его не понимал.

– Мало кто из нас его понимал.

– Король пытался надеть кольчугу и не мог просунуть голову, – озадаченно продолжил Стеапа.

– Это значит, завтра мы победим, – уверенно отозвался я.

– Думаешь?

– Потому что кольчуга не потребовалась.

Я надеялся, что прав.

– Никогда бы сам не додумался! – Стеапа поверил мне и смущённо смолк.

Я как раз собрался сесть на Снаугебланда, и Стеапа шагнул ко мне. Я решил, что он собирается подставить руки и помочь мне вскочить в седло, но вместо этого он робко, но крепко обнял меня.

– Да пребудет с тобой Бог, господин.

– Завтра вечером встретимся, – сказал я. – На поле, усеянном поверженными врагами.

– Молюсь, чтобы так и было.

Я сказал последнее «прощай» Бенедетте, убедился, что у неё есть хорошая лошадь и полный кошель монет.

– Если мы проиграем, уезжай из города, через Ди, по мосту и прямо на юг! – велел я ей.

– Ты не проиграешь! – с жаром отозвалась она. – Я не могу тебя потерять!

Бенедетта тоже хотела пойти на поле битвы, но я запретил, и она, хоть и нехотя, подчинилась, правда, не даром. Она сняла с шеи тяжёлый золотой крест и вложила его в мою руку.

– Вот, надень это ради меня. Он тебя защитит.

Я колебался. Моих богов оскорблять не хотелось, но я знал, что крест дорог Бенедетте как подарок королевы Эдгивы.

– Надевай! – строго приказала она. – Я уверена, он тебя сохранит!

Я повесил крест на шею рядом с серебряным молотом.

– И не смей снимать! – предупредила меня Бенедетта.

– Не буду. Увижусь с тобой, когда победим.

– Смотри, не обмани!

Я оставил с ней Эадрика, сказав, что он слишком стар для сражения, и приказал охранять её, а если мы проиграем, увезти подальше на юг. Мы с ней поцеловались, и я ушёл. В глазах Бенедетты стояли слёзы.

Я не стал говорить о невесте, предложенной Этельстаном, зная, что Бенедетту это разозлит так же сильно, как потрясло меня. Тем же утром я мельком увидел Элдриду, когда та шла в церковь, в сопровождении шести монахинь. И сама она, одетая в серое и с тяжёлым серебряным крестом на груди, тоже напоминала монахиню. Маленькая и пухленькая девушка с личиком, как у возмущённого поросёнка, но этот поросёнок стоил целое состояние.

Мы стояли лагерем южнее моста, готовые с рассветом выдвигаться на поле битвы. У нас был хлеб, холодная говядина и эль. С наступлением темноты пошел дождь, а на севере, за невысоким хребтом, поле битвы озарилось кострами вражеского лагеря. Они прошли на юг из Дингесмера, где причалили их корабли, и в нашем лагере не осталось ни единого человека, который не глядел бы на это огромное зарево, гадая, сколько воинов собралось вокруг тех костров.

Этельстан привёл больше трёх тысяч воинов, не считая фирда, который мало что мог противопоставить хорошо обученным воинам Анлафа. Ещё у Этельстана были пять сотен людей Стеапы, стоявшие в двух милях за нами, но у Анлафа и Константина, по моим подсчётам, получалось почти пять тысяч. Кое-кто считал, что шесть или даже семь, но никто не знал точно.

Мы ужинали вместе – я, мой сын, Финан, Эгиль и Торольф. Говорили мало и ещё меньше ели. Ситрик присоединился к нам, но только пил эль.

– Когда кончается перемирие? – спросил он.

– В полночь.

– Но до рассвета драться они не станут, – сказал Эгиль.

– Поздним утром, – ответил я.

Нужно время, чтобы выстроить армии, а потом ещё – для глупцов, которые станут хвастать силой, выходя перед строем и предлагая бой один на один.

Дождь стучал по навесу из парусины, натянутому между шестами.

– Земля вымокнет, – угрюмо заметил Финан, – будет скользко.

Никто не ответил.

– Нужно поспать, – сказал я, хоть и знал, как трудно будет уснуть.

Врагам тоже будет непросто спать – земля станет скользкой для них так же, как и для нас. Дождь усилился. Я молился, чтобы он не закончился весь завтрашний день, потому что норвежцы из Ирландии любили использовать лучников, а от дождя тетивы намокнут и ослабнут.

Я обошел костры своих воинов. Говорил им обычные слова, напомнил, что они готовились к этому, что часы, дни, месяцы, и годы тренировок помогут им завтра остаться в живых. Но я знал, что многие погибнут, несмотря на их навыки, ибо стене щитов неведома жалость. Рядом с несколькими моими христианами молился священник, я не стал его беспокоить, лишь велел остальным поесть и поспать, если смогут, и держаться твердо.

– Мы с вами – волки Беббанбурга, – напомнил я им, – и нас еще никто не побеждал.

Внезапный ливень вынудил меня поспешить к самым большим кострам в центре лагеря. Я не ждал, что сражение начнется раньше полудня, однако надел кольчугу – главным образом из-за тепла, которое давала кожаная подкладка. В шатре короля я увидел свет свечей и побрёл туда. Два стражника возле входа признали меня и, поскольку я был без меча или сакса, пропустили внутрь.

– Господин, короля здесь нет, – сказал мне один.

Я все равно вошел, просто чтобы спрятаться от дождя. Там не было никого, кроме священника в расшитых одеждах. Он стоял на коленях на подушке перед временным алтарём, на котором размещалось серебряное распятие. Услышав меня, священник обернулся, и я увидел, что это мой сын-епископ. Я остановился, вознамерившись покинуть шатер, но сын поднялся. Он, похоже, смутился не меньше меня.

– Отец, – неуверенно заговорил он, – король ушел поговорить со своими людьми.

– Я был занят тем же.

Я решил остаться. Дождь наверняка загонит Этельстана в шатер. Настоящего повода говорить с королем у меня не было, разве что поделиться нашими опасениями и надеждами на завтрашний день. Подойдя к столу, я увидел глиняный кувшин с вином. Уксусом оно не воняло, так что я налил себе кружку.

– Вряд ли король будет против, если я украду немного вина. – Я увидел, что сын заметил тяжёлый золотой крест на моей шее, и пожал плечами. – Бенедетта настояла, чтобы я его надел. Сказала, он меня защитит.

– Защитит, отец. – Сын помедлил, а потом коснулся правой рукой собственного креста. – Мы можем победить?

Я смотрел в его бледное лицо. Говорили, что сын похож на меня, хотя сам я сходства не видел. Он, похоже, тревожился.

– Мы можем победить, – сказал я и сел на скамью.

– Но их больше!

– Я сражался во многих битвах и был в меньшинстве, – сказал я. – Дело не в численности, дело в судьбе.

– Бог на нашей стороне, – отозвался он, хотя голос звучал неуверенно.

– Вот и хорошо, – съязвил я и сейчас же пожалел об этом. – Мне понравилась твоя проповедь.

– Я знал, что ты в церкви.

Сын нахмурился, словно не был уверен в том, что проповедовал истину. Он опустился на скамью, все так же нахмурившись.

– Если завтра они победят...

– Будет бойня, – ответил я. – Наши люди окажутся в ловушке между двух рек. Некоторые сбегут по мосту, правда, он неширокий, а кому-то удастся пробраться через овраг. Большинство погибнет.

– Так зачем драться здесь?

– Потому что Анлаф и Константин уверены, что нам не победить. Они в этом не сомневаются. Ну, а мы воспользуемся их уверенностью, чтобы расправиться с ними. – Я помолчал. – Это будет непросто.

– Ты совсем не боишься?

– Ужасно боюсь, – улыбнулся я. – Лишь глупец не страшится боя. Но мы обучали своих воинов, мы выжили в прошлых битвах и знаем, что делать.

– Как и враг.

– Разумеется. – Я глотнул вина. Кислятина. – Ты еще не родился, когда я сражался при Этандуне. Там дрался дед Анлафа против деда Этельстана, и мы были в меньшинстве. Даны чувствовали превосходство, мы – отчаяние.

– Ту победу одержал для нас Бог.

– Так сказал Альфред. Ну, а я – я думал, что мы потеряем свои дома и земли, если проиграем, и поэтому мы дрались с отчаянной яростью. И победили.

– Завтра будет так же? Я об этом молюсь.

Он и в самом деле боялся, и я подумал: может, даже и лучше, что мой старший сын стал священником, воин мог из него и не получиться.

– Я обязан верить, – жалобно произнес он.

– Верь в наших воинов, – сказал я.

Я услышал в лагере какое-то пение, и меня это удивило. Те, с кем я говорил, размышляли о том, что несёт завтрашний день, и были слишком мрачны для пения. Мы не слышали песен и во вражеском лагере, но внезапно послышался нестройный хриплый хор.

– А они в хорошем настроении, – заметил я.

– Вероятно, это все эль? – предположил он.

Мы неловко помолчали. Разудалое пение приближалось, залаял пёс, дождь колотил по крыше шатра.

– Я так и не поблагодарил тебя за предупреждение в Бургэме, – сказал я. – Если бы не ты, я лишился бы Беббанбурга.

Он на миг растерялся, не зная, что ответить. Наконец, нашёлся:

– Это всё Элдред. Захотел стать лордом Севера. Он был дурным человеком.

– А я? – улыбнувшись, спросил я.

Он не ответил. Только хмурился, слушая пение, которое становилось всё громче, а потом перекрестился.

– Король говорил, ты сказал ему, как нам победить в этой битве? – спросил он. И опять стало видно, как сильно сын беспокоится.

– Я кое-что предложил.

– И что же?

– Об этом мы никому не говорим. Представь, что этой ночью Анлаф возьмёт пленного. А если пленный всё знает? – улыбнулся я. – Тогда, если твой Бог желает нам победы, его задача значительно усложнится.

– Конечно, желает, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Господь завтра явит нам свои чудеса!

– Скажи это нашим воинам, – произнёс я, вставая. – Скажи им, что твой Бог на нашей стороне. Скажи, пусть бьются изо всех сил и будут уверены, что Бог им поможет.

Я выплеснул свое вино на ковер. Ясно, что Этельстан нашёл себе где-то другое убежище, мне лучше пойти к своим людям.

Мой сын тоже встал.

– Отец... – неуверенно начал он и со слезами на глазах взглянул на меня. – Прости, я никогда не мог быть таким сыном, как ты хотел.

Я был сражён его горем и смущен острой жалостью, которую мы оба испытывали.

– Но ты мой сын! – сказал я. – Ты – князь церкви! И я горжусь тобой!

– В самом деле? – изумился он.

– Утред, – произнёс я, назвав его именем, которое отнял в гневе. – И ты тоже меня прости.

Я протянул к нему руки, и мы обнялись. Вот уж не думал я, что опять доведётся обнять старшего сына, но я так крепко его сжал, что пальцы царапнули золото и серебро его расшитого одеяния. Я ощутил на глазах подступившие слёзы.

– Будь храбрым, – сказал я, не отпуская его. – А когда победим, ты приедешь к нам в Беббанбург и отслужишь мессу в нашей часовне.

– С радостью.

– Будь храбрым, храни свою веру, – продолжил я, – и мы победим.

И я оставил его, покинул ярко освещённый фонарями шатёр, утирая глаза. Я шёл мимо костров, вокруг которых под дождём собирались люди, а из шалашей доносились женские голоса. За войском увязались все шлюхи северной Мерсии, а, насколько я знал, еще и Уэссекса. Хриплое пение теперь осталось где-то далеко позади. Пьяные, решил я и уже почти подошёл к кострам своих воинов, когда пение сменилось гневными криками. Ночь прорезал вопль.

Раздался лязг клинков. Криков стало больше. У меня из оружия был только маленький нож, но я развернулся и побежал к месту драки. За мной к внезапной вспышке яркого света бросились и другие. Шатёр короля был охвачен огнём, пропитанное воском полотно жарко пылало. Теперь вокруг меня отовсюду слышались крики. Воины обнажили мечи, в глазах у них отражался страх. Я видел, что стражники, стоявшие возле шатра, убиты, их трупы освещало пламя горящего шатра. Шатёр окружили телохранители Этельстана в алых плащах, другие разрывали горящую ткань.

– Они ушли! – взревел кто-то. – Ушли!

В наш лагерь каким-то образом проникла кучка людей Анлафа. Они-то как раз и пели, делая вид, что пьяны. Надеялись убить Этельстана и вырвать нам сердце ещё до начала битвы, но Этельстана в шатре не оказалось. А вместо него они обнаружили там епископа.

К обугленным останкам шатра приблизился Этельстан.

– Там не было часовых? – разгневанно обратился он к своей свите, а потом увидел меня.

– Лорд Утред. Я сожалею.

Мой старший сын был мёртв. Его сразил меч, и кровь окрасила алым богатое одеяние. Тяжёлый нательный крест был украден. Его тело вытащили из горящего шатра, но слишком поздно. Теперь я стоял перед ним на коленях, касался его лица, невредимого и странно умиротворённого.

– Мне так жаль, – повторил Этельстан.

На миг я лишился способности говорить.

– Мы примирились, мой король.

– Так значит, завтра начнём войну, – решительно произнёс Этельстан. – И жестоко отомстим за его смерть.

Господь завтра явит нам свои чудеса? Но мой старший сын погиб, и пока я возвращался к своим, огни костров расплывались перед моими глазами.

* * *

Настал рассвет, и птицы запели в верхушках деревьев, как в самый обычный день. За ночь дождь ослаб, но ещё моросил, когда я покинул укрытие. Мои кости ныли, напоминая о том, как я стар. У догорающего костра рвало Иммара Хергильдсона, молодого дана, которого я спас от повешения.

– Перепил ночью? – поинтересовался я, пиная собаку, которая прибежала жрать блевотину.

В ответ он только покачал головой. Лицо было бледное и напуганное.

– Ты уже стоял в стене щитов, – сказал я, – и знаешь, что делать.

– Да, господин.

– К тому же они тоже боятся.

Я кивнул на север, где за низким холмом расположились враги.

– Да, господин, – неуверенно повторил он.

– Ты, главное, следи за ударами копий снизу, – напомнил я, – не опускай щит.

Он был склонен так делать во время тренировок. Воин из второй шеренги врага мог ударить копьём в икру или лодыжку, и естественной реакцией Иммара было опустить щит, открыв себя для удара мечом по груди или горлу.

– Ты справишься, – сказал я ему.

Мой слуга Алдвин принёс мне кубок с элем.

– Есть хлеб, господин, и бекон.

– Сам поешь, – сказал я ему. У меня аппетита не было.

Ко мне приблизился сын, теперь единственный сын. Он тоже был бледен.

– Это Ингилмундр, – сказал Утред.

Я понял – он имеет в виду, что это Ингилмундр проник в наш лагерь и убил его старшего брата.

– Ты уверен?

– Его опознали.

Что ж, это имело смысл. Высокий, красивый норвежец, который клялся в верности Этельстану и получил земли в Виреалуме, лишь притворялся христианином. Он заключил тайный союз с Анлафом и провёл кучку своих людей сквозь тьму. Ингилмундр знал армию Этельстана, говорил на нашем языке и в эту дождливую ночь пришёл убить короля, надеясь лишить нас вождя и посеять панику. Но вместо этого убил моего сына и в суматохе пожара скрылся в ночи.

– Скверный знак, – сказал я.

– Добрый знак, отец.

– Что в нем доброго?

– Напади он чуть раньше, и ты был бы мёртв.

Лёжа ночью без сна, я тоже думал об этом.

– Прежде чем твой брат умер, мы с ним примирились, – сказал я сыну. Я вспомнил наши объятия. Я чувствовал в тот момент, что сын беззвучно рыдает, уткнувшись мне в плечо. – Плохой я отец.

– Нет!

– Теперь уже слишком поздно, – отрезал я. – Но сегодня мы убьём Ингилмундра. Заставим его страдать.

На мне были штаны и рубаха, но Алдвин принёс мне лучшую фризскую кольчугу с тяжёлым плетением, на кожаной подкладке и обрамлённую по подолу и горловине серебряными и золотыми кольцами. Я нацепил богато украшенные браслеты, сверкающие трофеи прошлых побед, они напомнят врагу, что я – лорд-воитель. Надел тяжёлые сапоги со стальными полосками и золотыми шпорами. Застегнул расшитый серебряными квадратами пояс с малым мечом – под правой рукой я держал Осиное жало, а сверху тяжелый пояс с золотыми волчьими головами, с которого на левом бедре свисали ножны со Вздохом змея.

Я повязал вокруг шеи шарф из редкого белого шёлка, дар Бенедетты, поверх него – толстую золотую цепь с серебряным молотом, прямо у сердца, и с золотым крестом, который, как клялась Бенедетта, меня защитит. На плечи набросил плащ, чёрный как ночь, и надел лучший шлем, увенчанный серебряным волком. Потопал ногами, прошёлся пару шагов, чтобы тяжёлые доспехи сели удобнее. Алдвин, лунденский сирота, во все глаза смотрел на меня. Я лорд-воитель, хозяин Беббанбурга, полководец Британии, и Алдвин видел во мне сияние власти и силы, не ведая о страхе, от которого сжималось мое нутро, о страхе, который терзал меня, делая хриплым голос.

– Снаугебланд осёдлан?

– Да, господин.

– Веди его. И… Алдвин?

– Да, господин?

– Останешься за стеной щитов, и подальше. Посыплются стрелы, держись там, где не долетят. А если ты мне понадобишься, я позову. Теперь приведи коня.

Мы первыми из воинов Этельстана должны были перейти по мосту на поле битвы. Король попросил меня держать правый фланг, как раз около глубокой реки. Мы ждали самого жестокого боя на левом фланге, куда Анлаф пустит безудержных норвежских воинов, но правый фланг тоже окажется под ударом, ведь кто бы там ни встал перед нами, противник постарается пробить нашу стену щитов и зайти в тыл Этельстану.

У самой реки я поставил Эгиля и его людей, следом четырьмя рядами выстроил воинов Беббанбурга, а слева от них разместил своих воинов Ситрик, после него в центре своей шеренги Этельстан построил мерсийцев, а левый фланг, где мы ожидали атаку норвежцев Анлафа, доверил пяти сотням западных саксов.

С запада налетел дождь, моросил пару минут, а потом хлынул ливень. Я выдвинул строй на пятнадцать шагов вперед. Врагов пока не было видно, и я считал, что Анлаф строит своих воинов за невысоким хребтом, отделявшим долину, и готовится к решительному броску. Пока мы ждали, я приказал воинам из последнего ряда выкопать саксами ямы и нарезать длинной мокрой травы. Каждую яму в две ладони шириной и глубиной в три наполнили мокрой травой. Враги, конечно, наблюдали за нами, хотя мы их и не видели, но вряд ли поняли, зачем это нам. А даже если и поняли, то атакующие сосредоточатся лишь на наших щитах и мечах. Нарыв и прикрыв травой достаточно ям, мы снова отступили на пятнадцать шагов.

Я находился позади стены щитов, верхом на Снаугебланде. Эгиль и Ситрик тоже были верхом, и оба оставили по дюжине человек позади стены щитов как резерв. За мной находился Финан с двадцатью воинами. Слишком мало, чтобы закрыть пролом в стене щитов, но так же растянута и вся армия Этельстана. У меня осталось ещё две дюжины лучников с охотничьими луками, больше я вводить в бой не хотел. Летящие стрелы заставят противника пригнуть головы и поднять щиты, но в стене щитов убивают мечи в руках воинов, а не стрелы.

Сам Этельстан в сопровождении епископа Оды и шести конных воинов объехал передний край войска. Он выглядел великолепно. Его конь был покрыт алым чепраком, уздечка и шпоры сияли золотом, шлем венчала золотая корона. Поверх сверкающей кольчуги на короле был алый плащ, на груди висел золотой крест, а ножны меча были полностью золотые, дар Альфреда отцу Этельстана. Король разговаривал со своим войском, и я вспомнил, что так же делал его дед при Этандуне. Произнося ту речь, Альфред, кажется, беспокоился сильнее, чем в самом бою, я до сих пор словно видел его перед собой – худой, в поношенном синем плаще, он говорил высоким надрывистым голосом, с трудом подбирая нужные слова.

У Этельстана было больше уверенности, слова давались ему куда легче. Когда он дошел до нашего фланга, я подъехал к нему. Я осторожно провёл Снаугебланда, избегая ям, приблизился и склонил голову перед королём.

– Приветствую тебя, мой король.

Он улыбнулся.

– Я вижу, ты носишь крест, лорд Утред, – громко произнёс он, указывая на золотое украшение Бенедетты. – И вместе с ним эту языческую безделицу?

– Безделица, мой король, – так же громко ответил я, – повидала вместе со мной больше битв, чем я могу сосчитать. И все мы выиграли.

Мои люди радостно зашумели, и Этельстан позволил им пошуметь, а после сказал, что они сражаются за свои дома, за жён и детей.

– Прежде всего, – заключил он, – мы дерёмся за мир! Мы воюем, чтобы изгнать Анлафа из наших земель и дать понять скоттам, что, покусившись на нашу землю, они ничего кроме могил не получат.

Я обратил внимание, что Этельстан не обращается к христианам – он знал, что здесь, на правом крыле, стоят норвежцы и даны, готовые за него сражаться.

– Произнесите ваши молитвы, – сказал он, – сражайтесь, как умеете, и ваш бог сохранит вас, и обережёт. Он вас наградит, и то же сделаю я.

Его приветствовали, и он лукаво взглянул на меня, как будто спрашивая – ну, как тебе?

Я улыбнулся.

– Благодарю тебя, мой король.

Он отвёл меня на несколько шагов в сторону.

– Твои норвежцы не подведут? – спросил он, понижая голос.

– Тебя это тревожит?

– Это тревожит некоторых моих людей. Да, и меня тоже.

– Они сохранят тебе верность, мой король, – сказал я. – А если я ошибаюсь, Беббанбург твой.

– Если ты ошибаешься, мы все – покойники, – ответил он.

– Они будут верны, клянусь.

Он бросил взгляд на мой крест.

– А это?

– Женское колдовство, господин. Он принадлежит Бенедетте.

– Тогда я молюсь, чтобы это колдовство защитило тебя. Всех нас. Стеапа готов, и все мы должны теперь выстоять против врага.

– И победить, мой король.

– Да, и это, и победить.

Он развернулся и поскакал вдоль строя обратно.

И тут пришли враги.

* * *

Сначала мы их услышали. От глухого тяжёлого удара, казалось, долина содрогнулась. Это был удар барабана, огромного боевого барабана. Он пробил трижды, и третий удар стал сигналом – враги принялись колотить мечами по щитам. Они кричали, и всё это время стучал большой барабан, как сердце гигантской невидимой твари. Большинство моих людей сидели, но теперь поднялись и взяли щиты. Все пристально смотрели туда, где дорога скрывалась за невысоким хребтом.

Шум оглушал, но враг еще оставался невидим. Сначала я заметил появившиеся над хребтом флаги – длинную линию знамен с орлами, соколами, волками, секирами, воронами, мечами, крестами.

– У нас тут скотты, – сказал мне Финан.

Их синие флаги виднелись на левом вражеском фланге, а значит, люди Константина атакуют мою стену щитов. Парящий сокол Анлафа был на правом фланге врага – как мы и ожидали, его главные силы ударят слева.

– Судьба к нам благосклонна! – воззвал я к своим людям. – Она послала нам скоттов! А сколько раз мы их били? Они увидят нас, волков Беббанбурга, и струсят!

Мы произносим перед боем чушь, необходимую чушь. Мы говорим своим воинам то, что они хотят слышать, но только боги решают, что будет.

– Возможно, меньше лучников? – пробормотал Финан.

Скотты использовали лучников, но мало. Я поднял взгляд на небо и увидел сгустившиеся тучи на западе. Быть может, опять пойдёт дождь? Ливень ослабит тетивы.

– Ты точно хочешь, чтобы твой сын стоял в переднем ряду? – спросил Финан.

Своего сына – единственного, с болью подумал я – я поставил в самой середине своих.

– Он должен там быть, – сказал я. Должен, потому что станет следующим лордом Беббанбурга, и все должны видеть, что он подвергается такому же риску, как те, кого он ведет. Когда-то там, в центре первого ряда стены щитов, стоял и я, но возраст и благоразумие теперь удержали меня вне строя. – Он должен, – повторил я, а потом добавил: – Но я поставил рядом с ним хороших воинов.

И тут же забыл об опасностях для сына, поскольку на горизонте показался враг.

Первыми двигались всадники, около сотни, растянутые в длинную колонну, некоторые несли треугольные вымпелы норвежцев. За ними двигалась стена щитов, огромная, через всю долину. Щиты всевозможных цветов – чёрные из Страт-Клоты шли рядом со скоттами Константина, а лес наконечников копий над ними отражал неяркое солнце. Враги остановились на гребне холма, они колотили в щиты, выкрикивали оскорбления, и я понимал, что каждый в моём строю пытается сосчитать, сколько их. Конечно, это было невозможно, они стояли чересчур плотно, но я решил, что перед нами не менее пяти тысяч.

Пять тысяч! Но может быть, страх – причина того, что враг выглядит таким многочисленным? Да, глядя на эту орду, орущую и стучащую по щитам, я боялся. Я напоминал себе, что Гутрум привёл в Этандун почти столько же, и мы их побили. Тогда его люди, как воины Оуайна из Страт-Клоты, несли чёрные щиты. Это знамение? Я помнил, что после той битвы кровь на поверженных чёрных щитах была не видна.

– Похоже, шесть рядов, – сказал Финан. – А может, семь?

У нас было три, и совсем мало воинов в скудном четвёртом. А вражеские ряды, растянутые по хребту, ещё сплотятся там, где сходятся реки. И мало выбить передний ряд стены щитов, строй ломается, если смять все шесть-семь, или сколько их там. В горле пересохло, меня мутило, сводило мышцы на левой ноге. Я тронул серебряный молот, поискал знак на небе, ничего не увидел и сжал рукоять Вздоха змея.

Враги поставили свои щиты наземь, на нижние рёбра. Щиты тяжёлые, рука со щитом устаёт быстрее той, что с мечом. Воины продолжали бить по щитам мечами и древками копий.

– Они не двигаются, – сказал Финан, и я понимал – он говорит только потому, что встревожен. Все мы беспокоились. – Они считают, что мы нападём? – спросил он.

– Надеются, – буркнул я.

Конечно, они надеялись, что мы атакуем первыми, потащимся вверх по пологому и вымокшему склону. Но хотя Анлаф, несомненно, считал Этельстана глупцом, раз тот согласился биться на этом поле, он, видимо, понимал, что мы останемся в низине. Перед поставленными наземь щитами разъезжали взад-вперёд вожаки, останавливаясь, чтобы воодушевлять речью воинов. Я знал, что они говорят. «Посмотрите на ваших врагов, их совсем мало! Смотрите, как они слабы! Вы видите, мы с легкостью их разобьём! Представьте, какая вас ждёт добыча! Рабы и женщины, скот, серебро, земля!» Я слышал гул одобрительных криков.

– У скоттов полно копейщиков, – произнёс Финан.

Я не ответил. Я думал о Скульд – о норне, выжидающей у подножия Иггдрасиля, исполинского ясеня, поддерживающего наш мир. Я знал, какие острые у Скульд ножницы. Некоторые верят, что во время битвы Скульд покидает Иггдрасиль, чтобы, летая над полем боя, решить, кому жить, а кому умереть. Я посмотрел вверх, словно ожидал увидеть там пепельно-серую женщину с огромными крыльями и с ножницами, сверкающими, как солнце, но видел лишь тяжёлые серые тучи.

– Господи Иисусе, – пробормотал Финан, я оглянулся и заметил, что по пологому склону на нас скачут всадники.

– Не обращать на них внимания! – приказал я своим воинам. Приближающиеся всадники – глупцы, жаждущие единоборства. Они стремились унизить нас, снискав себе славу. – Держите щиты ровно, – крикнул я, – не обращайте на них внимания!

Среди тех, кто явился бросить нам вызов, был Ингилмундр, в правой руке он держал сверкающий меч, Косторуб. Увидев меня, Ингилмундр свернул в нашу сторону.

– Пришёл умереть, лорд Утред? – выкрикнул он.

Его чёрный жеребец приблизился к скрытым ямам, которые мы подготовили, но в самый последний момент всадник повернул и двинулся вдоль строя моих воинов. Он выглядел великолепно – кольчуга отполирована, белый плащ, сбруя сияет золотом, а шлем венчало воронье крыло. Он улыбнулся, указывая на меня острием Косторуба.

– Лорд Утред, выходи и сражайся!

Я смотрел на реку, намеренно пренебрегая вызовом.

– Что, смелости недостаёт? Всё правильно, бойся! Сегодня день твоей смерти. Сегодня все вы умрете! Вы овцы, идущие на убой. – Он заметил треугольный стяг с орлом Эгиля. – А вы, норвежцы, – теперь он перешёл на норвежский, – думаете, сегодня вас будут любить боги? Они наградят вас болью, страданием, смертью!

В рядах Эгиля кто-то шумно выпустил газы, что вызвало громкий смех. Потом воины принялись стучать по щитам, и Ингилмундр, не сумевший никого спровоцировать, развернул коня и помчался влево, к мерсийским войскам. Однако из тех воинов тоже никто не повёлся на подстрекательство. Они опустили щиты и молча стояли, глядя на насмехающегося врага. А к нам приблизился всадник с черным щитом Оуайна. Он молча плюнул в нашу сторону и развернулся.

– Он нас считал, – сказал Финан.

– Не много пальцев ему потребовалось, – заметил я.

Долго ли мы так стояли? Мне казалось, что годы, но хоть убей, я не смог бы вспомнить, прошли минуты или часы. Никто из нас не выехал вперед, принять вызов врага – Этельстан отдал приказ игнорировать их, и сколько глупые юнцы ни дразнили нас, гордо гарцуя на жеребцах, мы лишь выжидали. На небе собрались тучи, и со стороны моря доносило брызги дождя. Некоторые мои воины сели. Они делились между собой элем из бурдюков. К моим рядам подошёл мерсийский священник, и воины-христиане преклоняли колени, а он бормотал молитвы, касаясь их лбов.

Анлаф явно надеялся, что мы его атакуем, но ему следовало бы знать, что мы не так глупы. Если мы атакуем, придётся растягивать строй, заполнять пространство между реками, и тогда он истончится ещё сильнее. Нам пришлось бы карабкаться вверх по склону, что дало бы врагу преимущество в самом начале битвы. И всё же Анлаф ждал, надеясь, что мы ещё сильней испугаемся, начнём трепетать от ужаса при виде его моря воинов.

– Ублюдки перестраиваются, – произнёс Финан, и я увидел, что скотты на самом левом фланге врага переставляют людей. Некоторые из центра переднего ряда становятся по краям, их места занимают другие.

– Готовятся выступить? – спросил я. А потом крикнул Эгилю: – Svinfylkjas, Эгиль!

– Я вижу!

Svinfylkjas – по-нашему «кабаний клин», поскольку имеет форму клыка вепря. Вместо того чтобы столкнуть свои щиты с нашими, враг делит лучших своих людей, сильнейших воинов, на три группы. По мере приближения к нам они станут клиньями, которые вонзятся в нашу стену щитов, как клыки вепря вгрызаются в плетёную изгородь. Если сработает, это произойдёт жестоко и молниеносно, и в нашей стене щитов возникнут кровавые бреши, которые скотты расширят и сквозь них пройдут в тыл рядов Этельстана. Константин, без сомнения, знал о плане Анлафа пробить наш левый фланг, но жаждал разделить с ним победу, и потому строил своих самых грозных воинов в клинья, которые собрался направить на моих людей в надежде разбить нас справа раньше, чем норвежцы расколют наш левый фланг.

– Доверимся Богу! – воззвал чей-то голос, и я увидел епископа Оду, скакавшего с этим призывом от мерсийских рядов к моим. – С нами Бог, и никто нас не победит!

– Половина из этих людей – язычники, – сказал я, когда Ода подъехал ближе.