Текст книги "Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП)"

Автор книги: Бенджамин Алир Саэнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

Пять

ПО КАКОЙ-ТО ПРИЧИНЕ МЫ ОБА проснулись в игривом настроении. Может быть, нас разбудил звук поющего сердца. Мысль о поющем сердце никогда раньше не приходила мне в голову. Данте пытался пощекотать меня. Я ненавидел это, но мне почему-то было весело. А когда я взял верх и стал щекотать его, он смеялся и кричал:

– Остановись! Стоп!

А потом мы вроде как целовались, и я думал, что это не такое уж и плохое начало дня.

Мы смахнули с палатки как можно больше капель дождя и сложили её. Потом упаковали всё в кузов пикапа. Я медленно ехал по грязи, надеясь не застрять. Медленно-медленно мы вернулись на более широкую дорогу, которая уже не была такой грязной, а затем выехали и на главное шоссе.

– Хочешь заехать в Клаудкрофт позавтракать?

– Да, и тогда на обратном пути мы сможем увидеть Эмму.

* * *

Данте заказал клубничные блинчики. Я заказал яичницу с беконом, пшеничный тост и сальсу на гарнир. Он выпил стакан апельсинового сока, а я выпил две чашки кофе.

– Я не особо люблю кофе.

Это меня не удивило.

– А я люблю. Оно на самом деле мне нравится.

Данте скорчил гримасу.

– И ты пьешь чёрный? Фу. Он горький.

– Мне нравится горькое.

– Не думаю.

– Всё в мире не может быть сладким.

– Как я?

– Ты нарываешься.

Он одарил меня дурацкой улыбкой.

– Ты придурок.

– Это к чему ты клонишь?

Я потянулся за бумажником, когда пришёл чек.

– Убери деньги, – сказал Данте. – Это за мой счёт.

– Богатый человек. Откуда у тебя столько денег?

– Сэм.

– Сэм? Твой отец?

– Он сказал, что я должен за что-то заплатить, так как я ничего не добавлял.

– Ну, ты заплатил ликёром.

– Ха-ха, – он достал несколько купюр и расплатился с официанткой.

– Оставь сдачу себе, – сказал он, прям как богатый человек.

Я просто покачал головой и улыбнулся.

* * *

Мы вышли из ресторана и направились к галерее.

– Знаешь что, Ари? Мне трудно идти рядом с тобой и удерживаться от желания взять тебя за руку.

– Представь у себя в голове, что держишь меня за руку.

– Это нечестно. Смотри, – сказал он, указывая подбородком на мальчика и девочку, которые шли впереди нас, держась за руки. Мы наблюдали за ними, когда они остановились и поцеловались, улыбнулись друг другу, а затем продолжили идти, держась за руки. – Это, блядь, нечестно.

Я не знал, что сказать. Он был прав, но что с того? Большая часть остального мира смотрела на вещи не так, как мы. Мир смотрел бы на этого мальчика и ту девочку, улыбался и думал: – Как мило. Если бы мир увидел, что я и Данте делаем тоже самое, он поморщился бы и подумал: – Отвратительно.

* * *

Данте и я стояли в дверях галереи. Дверь была открыта, приглашая посетителей войти и взглянуть на произведения искусства. Эмма была погружена в свои мысли, читая – Нью-Йорк таймс. Я мог видеть заголовок: – Сталкиваясь с эмоциональными страданиями от СПИДа.

Она подняла глаза и улыбнулась.

– Аристотель и Данте, – сказала она. – Ну, теперь вы определенно выглядите так, как будто были в походе. Повеселились?

– Да, – сказал Данте. – Я никогда раньше не был в походе.

– Никогда?

– Я совсем не любитель гулять на свежем воздухе.

– Понимаю. Ты из тех, кто утыкается носом в книгу.

– Что-то в этом роде.

– Значит, Ари – любитель активного отдыха.

– Ну, думаю, можно и так сказать, – сказал я. – Когда я был ребёнком, мы ходили в поход два или три раза в год. Я действительно любил ходить в походы. Летом в Эль-Пасо так жарко. А, здесь, наверху, круто.

– Любишь ловить рыбу?

– Не очень. Но раньше я ходил с отцом. Думаю, мы оба больше читали, чем ловили рыбу. Настоящей рыбачкой в семье была моя мама.

В ней было что-то такое. Думаю, это была боль. Ей было больно из-за потери сына. Казалось, ей было больно, но это не делало её слабой. Почему-то я чувствовал, что она сильная. И упрямая. Она напомнила мне маму. И ту боль, которую она всё ещё переносила из-за моего брата. Он не был мертв, но она потеряла его.

– Я рада, что ты зашёл. У меня есть кое-что для тебя, – это была картина. Она завернула её. – Я хотела, чтобы это было у тебя, – Она протянула её Данте.

– Я не могу это принять. Это работа вашего сына. И…

– У меня дома есть работа, которой я больше всего дорожу. Остальное находится в галерее. Я хочу, чтобы это было у тебя. Но она для вас обоих.

– Как это?

– Ну, один из вас хранит её в течение года. А на следующий год она переходит к другому. Туда-сюда, вот так. – Она улыбнулась. – Вы можете делиться ею всю свою жизнь.

Данте улыбнулся.

– Мне нравится.

Мне это тоже понравилось.

Мы немного поговорили. Данте спросил, есть ли у неё муж.

– Однажды был. Я любила его. Не всем, кого ты любишь, суждено остаться в твоей жизни навсегда. Я ни о чём не жалею. Многие люди живут в своих ошибках. Я не из тех людей.

Я думал об этом. Я думал, что, возможно, я из тех парней, которые могут просто прожить свою жизнь на тех ошибках, которые совершили. Но, может быть, и нет. Думаю, я бы достаточно скоро это выяснил.

Они с Данте говорили о многих вещах, но я в основном слушал. Хотя на самом деле я не слушал, что они говорили. Не совсем. Я прислушивался к звуку их голосов. Я пытался услышать, что они чувствуют. Я пытался понять, что значит по-настоящему слушать, потому что я никогда не был хорошим слушателем. Я был слишком влюблён в то, о чём думал. Слишком влюблён в это.

Прежде чем мы ушли, она сказала нам всегда помнить о вещах, которые имеют значение, и что нам решать, что важно, а что нет. Она обняла нас обоих.

– И помните, что вы значите для вселенной больше, чем когда-либо узнаете.

Шесть

КОГДА МЫ СПУСКАЛИСЬ с гор обратно в пустыню, у Данте на коленях лежал длинный жёлтый юридический блокнот. Он записывал ещё несколько предложений имени своего брата, чтобы дать его матери.

– Как думаешь, она вообще читает этот список?

– Конечно, читает.

– А как думаешь, насколько большим влиянием ты на самом деле обладаешь?

– Ну, уверен, что скоро узнаю. Что ты думаешь об этих именах: Родриго, Максимо, Себастьян, Серхио, Агустин или Сальвадор?

– Мне нравится Родриго.

– Мне тоже.

– Она может быть девочкой. Почему ты не хочешь сестру?

– Не знаю. Я просто хочу брата.

– Брат-гетеросексуал.

– Да. Именно.

– Думаешь, твои родители будут любить его больше, чем тебя?

– Конечно, нет. Но он подарит им внуков.

– Откуда ты знаешь, что он захочет детей? Откуда ты знаешь, что твои родители хотят внуков?

– Все хотят иметь детей. И все хотят иметь внуков.

– Не думаю, что это правда, – сказал я.

– В основном это правда, – у Данте было выражение лица, говорившее: – я уверен.

– Не уверен, что когда-нибудь захочу быть отцом.

– Почему нет?

– Не представляю себя отцом. Не то чтобы я действительно много думал об этом.

– Слишком занят, думая обо мне? – он ухмылялся.

– Да, должно быть, это так, Данте.

– Нет, я серьёзно, Ари. Ты бы не хотел быть отцом?

– Нет, я думаю, нет. Тебя это разочаровывает?

– Нет. Да. Нет, просто это…

– Просто ты думаешь, что с кем-то, кто не хочет иметь детей, что-то не так.

Данте ничего не сказал.

Я знал, что в этом нет ничего особенного. Но понял, что Данте может быть осуждающим. Раньше я этого за ним не замечал. Не то чтобы я был выше того, чтобы быть осуждающим. Все были такими. И особенно люди, которые утверждали, что это не так. Наверное, я думал, что Данте был выше этого. Но он был простым смертным, как и все остальные. Эй, он не был идеален. Ему и не нужно было быть таким. Я чертовски уверен, что он не был идеальным. Даже близко. И он любил меня. Несовершенного, испорченного меня. Милый. Сладкий. Вау.

Семь

Я ХОТЕЛ СПРОСИТЬ ДАНТЕ, что он знает о СПИДе. Я хотел спросить его, думал ли он об этом. Более четырех тысяч геев умерли от него. Я смотрел новости с родителями за два дня до того, как мы с ним отправились в поход. Мы видели изображения бдений при свечах в Сан-Франциско и Нью-Йорке, но потом мы не говорили об этом. Часть меня была рада, что не было какой-то дискуссии. И я знал, что Данте что-то знал об этом, потому что его родители постоянно говорили о вещах, которые происходили в мире.

Я задавался вопросом, может быть, мы с Данте просто не были готовы говорить о чём-то, что, вероятно, повлияет на наши жизни. И почему, чёрт возьми, я думал об этом именно тогда, когда мы были на окраине города?

* * *

Когда я заехал на подъездную дорожку, моя мама и Ножка сидели на ступеньках крыльца. Мама читала книгу.

Ножка села и залаяла. Я думал о том дне, когда нашел её. Я подумал о себе, о своих ногах в гипсе. Я сел рядом с ней и поцеловал её в макушку.

Данте наклонился и обнял мою маму.

– Мило, – сказала она. – От вас обоих пахнет дымом.

Данте улыбнулся.

– Ари превратил меня в настоящего туриста, – он сел на ступеньки крыльца и начал гладить Ножку.

Я закатил глаза.

– Да, я превратил Данте в обычного скаута.

Из дома вышел отец.

– Я вижу, ты вернулся целым и невредимым, – он посмотрел на Данте. – Он не был слишком строг с тобой?

– Нет, сэр. И я научился ставить палатку.

Умник во мне почти хотел сказать: – и мы также научились заниматься сексом. Внезапно мне стало немного стыдно за себя. Я почти почувствовал, что краснею. Стыд. Откуда взялось это слово? На какое-то мгновение я почувствовал себя грязным. Я чувствовал себя так, словно сделал что-то очень, очень грязное.

Было так легко просто быть с Данте. Когда мы соприкоснулись, казалось, что это было что-то чистое. Что было нелегко, так это научиться жить в этом мире со всеми его суждениями. Эти суждения сумели проникнуть в моё тело. Это было всё равно, что плавать в шторм на море. В любую минуту ты можешь утонуть. По крайней мере, мне так казалось. Одну минуту море было спокойным. А потом разразился шторм. И проблема, во всяком случае, со мной, заключалась в том, что буря жила внутри меня.

* * *

Было хорошо вернуться в свой собственный грузовик. Данте начал снимать обувь.

– Тебе не кажется, что было бы лучше, если бы ты появился в теннисных туфлях?

Данте улыбнулся. Затем завязал шнурки на ботинках.

Я взглянул на Данте, когда остановился перед его домом.

– Готов держать удар?

– Как я уже сказал, они, вероятно, даже не заметили.

Я пожал плечами.

– Я думаю, мы это выясним. Если только ты не хочешь пойти один.

Он бросил на меня взгляд.

– О, какого чёрта, заходи и поздоровайся с моими мамой и папой.

* * *

Мистер Кинтана сидел в кресле и читал книгу, а миссис Кинтана читала журнал. Они оба подняли головы и улыбнулись нам, когда мы вошли.

– Я чувствую запах дыма отсюда, – сказала миссис Кинтана.

– Как прошёл поход?

Я посмотрел на мистера Кинтану.

– Данте быстро учится.

– Он такой.

Выражение лица миссис Кинтаны сказало мне, что она вот-вот уронит молоток. Она не выглядела сердитой. У неё просто был такой взгляд, я не знаю, как у кошки, собирающейся поймать мышь.

– Разве ты не собираешься спросить нас о том, чем мы занимались с тех пор, как ты уехал?

– Ну, если честно, мам, нет, – Данте знал, что это произойдет. У него было это – О черт, меня раскусили выражение лица.

– Ну, пару ночей назад у нас были друзья.

– Да, именно, – сказал мистер Кинтана. – И я купил бутылку Maker's Mark специально для этого случая. Это любимый бурбон моего друга, – он взглянул на миссис Кинтану.

– И когда я подошла к бару с напитками… – Миссис Кинтана сделала паузу, – Нам действительно не нужно продолжать эту историю, не так ли, Данте?

Я должен был отдать Данте должное. Возможно, он чувствовал себя крысой, попавшей в ловушку, но не показывал этого.

– Ну, дело вот в чём, – начал Данте. Миссис Кинтана уже закатывала глаза, а мистер Кинтана ничего не мог с собой поделать: он всё улыбался и улыбался. – Я подумал, что было бы неплохо, если бы у нас было что-нибудь, чтобы согреться, потому что в горах становится холодно, и я действительно не думал, что ты будешь возражать…

– Остановись прямо здесь, – сказала миссис Кинтана. – Я точно знаю, к чему ты клонишь. Ты собирался сказать: – Что ж, и если ты возражаешь, лучше попросить прощения, чем спрашивать разрешения.

У Данте было дерьмовое выражение лица.

– Данте, я знаю тебя вдоль и поперек. Я знаю твои добродетели и я знаю твои пороки. И один из пороков, над которым тебе нужно поработать, заключается в том, что ты думаешь, что можешь отвертеться от чего угодно. Это ужасное качество, Данте, и ни от кого из нас ты его не унаследовал.

Данте уже собирался что-то сказать.

– Я ещё не закончила. Мы уже говорили об употреблении веществ, изменяющих настроение, включая алкоголь, и ты знаешь правила. Я знаю, что тебе не нравятся правила, и я не знаю мальчиков твоего возраста, которым они нравятся, но то, что тебе не нравятся правила, не является веской причиной для того, чтобы ты их нарушал.

Данте достал бутылку из своего рюкзака.

– Видишь, мы почти ничего не выпили.

– Ты хочешь похвалы за это, Данте? Ты украл бурбон отца. И ты несовершеннолетний. Итак, технически, вы нарушили два закона.

– Мам, ты шутишь, да?

Данте посмотрел на отца.

Затем мистер Кинтана сказал:

– Данте, ты бы видел выражение своего лица.

А потом он расхохотался. И миссис Кинтана расхохоталась, а потом и я расхохотался.

– Очень забавно. Ха-ха-ха. – а потом он посмотрел на меня. – Вот почему ты хотел зайти, не так ли? Чтобы посмотреть, будет ли какой-нибудь фейерверк. Ха! Ха! – Он подхватил свой рюкзак и направился наверх.

Я как раз собирался последовать за ним, но миссис Кинтана остановила меня.

– Оставь его в покое, Ари.

– Разве мы не были немного подлыми, когда смеялись?

– Нет, мы не были немного подлыми. Данте всё время разыгрывает нас. Он ожидает, что все будут хорошими спортсменами. И он, как правило, тоже хороший спортсмен, но не всегда. И иногда ему нравится приправлять нашу жизнь небольшой драмой. В этом нет ничего особенного, и я думаю, он это знает. И, говоря как его мать, Данте должен усвоить, что не он устанавливает правила. Данте нравится быть главным. Я не хочу, чтобы он превратился в человека, который думает, что может делать всё, что ему нравится. Я не хочу, чтобы он когда-нибудь поверил, что он центр вселенной.

Я кивнул.

– Поднимайся, если хочешь. Только не обижайся, если он не откроет дверь, если ты постучишь.

– Могу я положить записку под его дверь?

Миссис Кинтана кивнула:

– Это было бы просто замечательно.

Мистер Кинтана протянул мне ручку и желтый блокнот для заметок.

– Мы дадим тебе немного уединения.

– Вы хорошие люди, – сказал я. Это было не очень уместно с точки зрения Ари. Тем не менее, эти слова слетели с моих губ.

– Ты тоже хороший человек, Ари, – сказала миссис Кинтана. Да, она была какой-то особенной.

Я сидел в кабинете отца Данте, раздумывая, что написать. И вот, наконец, я просто написал: – Данте, ты подарил мне три лучших дня в моей жизни. Я не заслуживаю тебя. Не заслуживаю. С любовью, Ари. Я поднялся по лестнице, подсунул записку под его дверь, затем вышел сам. По дороге домой я думал о Данте, о том, как я чувствовал, словно гром и молния пронзали моё тело, когда я целовал его и прижимался к нему, и каким странным и прекрасным было моё тело, и как моё сердце казалось таким живым. Я слышал разговоры о чудесах, но никогда не знал, что это такое. Я подумал, что теперь мне кажется, я знаю о них всё. И я подумал о том, что жизнь подобна погоде, она может меняться, и что у Данте были настроения, чистые, как голубое небо, а иногда они были мрачными, как шторм, и что, возможно, в чем-то он был таким же, как я. Возможно, это было не так уж хорошо, но, может быть, это также было не так уж плохо. Люди были сложными существами. Я был сложным человеком. Данте тоже был сложным. Люди – они были приобщены к тайнам Вселенной. Что имело значение, так это то, что он был оригиналом. Что он был красивым, человечным и настоящим. Я любил его и не думал, что что-то когда-нибудь это изменит.

Восемь

КОГДА Я ВОШЁЛ В дом, мать улыбнулась мне. Она держала телефон и направила его на меня. Я взял его. Я знал, что это был Данте.

– Привет, – сказал я.

– Я просто хотел сказать… я просто хотел сказать, что люблю тебя.

И никто из нас ничего не говорил, мы просто слушали тишину на другом конце провода. А потом он сказал:

– И я знаю, что ты тоже меня любишь. И хотя я не в таком уж хорошем настроении, это не имеет большого значения, потому что настроение – это всего лишь настроение, – затем он повесил трубку.

Я почувствовал на себе взгляд матери.

– Что? – спросил я.

– Ты выглядишь таким красивым прямо сейчас.

Я покачал головой.

– Мне нужно принять душ.

– Верно.

Я заметил, что мама выглядела немного задумчивой, почти грустной.

– Что-то не так, мам?

– Нет, ничего.

– Мама?

– Мне просто немного грустно.

– Что случилось?

– Твои сёстры переезжают.

– Что? Почему?

– Рикардо и Роберто работали над каким-то проектом. И их перевели в Тусон.

– Разве не странно, что сёстры вышли замуж за мужчин, которые работают вместе?

– В этом нет ничего странного. Я полагаю, это необычно тем, что нечто подобное случается не очень часто. Но они хорошие друзья, и это работает на твоих сестёр. Они неразделимы. Эта работа – большая возможность. Они химики, и то, что они делают, для них не просто работа.

Я кивнул.

– Значит, они такие же, как ты.

Она посмотрела на меня.

– Я имею в виду, что преподавание – это не просто работа для тебя.

– Конечно, нет. Преподавание – это профессия, но есть некоторые люди, которые с этим не согласны. Вот почему нам так хорошо платят.

Мне понравился сарказм матери. Но мне не очень понравилось то, что он был направлен в мою сторону.

– Когда они уезжают?

– Через три дня.

– Три дня? Довольно быстро.

– Иногда всё происходит быстро. Слишком быстро. Наверное, я просто не ожидала этого. Я буду скучать по ним. Я буду скучать по детям. Знаешь, жизнь часто подкидывает тебе кручёные мячи. Наверное, я не очень-то умею их отбивать. Так и не научилась до конца входить в поворот.

Я не знал, что сказать. Я не хотел говорить ничего глупого, вроде того, что они не будут очень далеко. Кроме того, не было ничего плохого в том, чтобы грустить. Это было нормально – грустить о некоторых вещах. И иногда мне было нечего сказать, но мне было невыносимо видеть её такой грустной. Грустила мама не очень часто. Я подумал о стихотворении, которое она вставила в рамку в ванной. И я поймал себя на том, что повторяю ей это стихотворение:

– Некоторые дети уходят, некоторые дети остаются. Некоторые дети никогда не находят свой путь.

Она посмотрела на меня, почти улыбаясь, почти на грани слёз.

– Ты нечто особенное, Ари.

– Мои сёстры – это те, кто уезжает. Мой брат, он единственный, кто так и не нашёл своего пути. И, мам, я думаю, я тот, кто остаётся.

Я видел, как слёзы матери текли по её лицу. Она положила руку мне на щёку.

– Ари, – прошептала она, – Я никогда не любила тебя больше, чем сейчас.

* * *

Я долго принимал горячий душ, и когда мыл своё тело, подумал о Данте. Я не думал о нём нарочно. Он просто был там, в моей голове. Ножка лежала в изножье кровати. Она больше не могла прыгать. Поэтому я поднял её и положил на кровать. Она положила голову мне на живот, и я сказал ей:

– Ты лучшая собака в мире, Ножка. Самая лучшая собака на свете, – она лизнула мою руку. И мы оба заснули.

Я видел сон о брате, о сёстрах и обо мне. Мы сидели за кухонным столом, разговаривали и смеялись, и все мы выглядели очень счастливыми. Когда я проснулся, я улыбался. Но я знал, что это был всего лишь сон, и также знал, что он никогда не сбудется. Жизнь не была кошмаром, но и хорошим сном не была тоже. Жизнь вовсе не была сном. Она была тем, в чём мы все должны были жить. Как я собирался прожить свою жизнь? И Данте, на что была бы похожа моя жизнь без него?

* * *

Я проснулся рано, и Ножка пошла на кухню, следуя за мной. Я сварил кофе, выпил немного апельсинового сока и достал дневник:

Дорогой Данте,

Я не знаю, почему я не хотел говорить об этом с тобой, хотя мы оба понимали, что сын Эммы умер от СПИДа. Я мало что знаю об этой болезни, но я знаю, что именно так умирают геи. Я смотрю новости по вечерам со своими родителями, и никто из нас никогда не разговаривает. Твоя мама, вероятно, много знает об этом. Я не знаю, видели ли вы заголовок в – Нью-Йорк таймс, который читала Эмма, в котором говорилось: – Сталкиваясь с эмоциональными страданиями от СПИДа. Я слышал, как папа сказал маме, что четыре тысячи мужчин умерли от этой болезни. Мать сказала, что это было нечто большее. Сорок тысяч геев, Данте. Я думаю, печаль Эммы и то, как грациозно она справилась со своим горем, действительно тронули меня. А вчера, когда мы вернулись и погрузились в наши маленькие драмы, то забыли о картине, которую она нам подарила. Я думаю, мы должны повесить её сегодня в твоей комнате.

Мир для нас небезопасен. Есть картографы, которые пришли и составили карту мира таким, каким они его видели. Они не оставили нам места, чтобы написать наши имена. Но вот мы здесь, мы в этом. В этом мире, который нас не хочет, в мире, который никогда нас не полюбит, в мире, который предпочел бы уничтожить нас, а не освободить для нас место, хотя места в нём более чем достаточно. Для нас нет места, потому что уже решено, что изгнание – наш единственный выбор. Я читал определение для этого мира, и я не хочу, чтобы это слово жило внутри меня. Мы появились на свет, потому что так хотели наши родители. Я думал об этом, и в глубине души я знаю, что родители привели нас в этот мир по самым чистым причинам. Но независимо от того, как сильно они любят нас, их любовь никогда не приблизит мир ни на дюйм к тому, чтобы приветствовать нас. Мир полон людей, которые глупы, подлы, жестоки, вспыльчивы и уродливы. Я думаю, что в мире, в котором мы живём, есть такая вещь, как истина, но я чертовски уверен, что не знаю, что это такое. И есть дохрена придурков, которые думают, что это нормально – ненавидеть того, кого они хотят ненавидеть.

Ты центр моего мира и это пугает меня, потому что я не хочу растворяться в тебе. Я знаю, что никогда не расскажу тебе ничего из этого, потому что, ну, потому что есть вещи, которые мне просто нужно сохранить. У мужчин, умирающих от СПИДа, есть плакат с надписью – молчание = смерть. Мне кажется, я знаю, что это значит. Но для такого парня, как я, тишина может быть местом, где я свободен от слов. Ты понимаешь это, Данте? До того, как я встретил тебя, я ничего не думал о словах. Они были невидимы для меня. Но теперь, когда слова видны, я думаю, что они слишком сильны для меня.

Теперь моя голова загромождена словами, загромождена любовью и загромождена слишком большим количеством мыслей. Интересно, узнают ли когда-нибудь такие люди, как я, на что похож мир?

Я закрыл дневник и допил кофе. Потом переоделся в спортивную одежду. На лице Ножки было печальное выражение.

Я поднял глаза и заметил, что мама наблюдала за мной.

– Снова разговариваешь с собакой?

– Да.

– Я читала, что люди, которые разговаривают с собаками, более сострадательные, – она расчесала мои волосы пальцами. – Удачной пробежки.

Мне хотелось поцеловать её в щеку. Но я этого не сделал.

Я побежал. Я бежал так, как никогда раньше не бегал. Я убежал, может быть, от гнева, а может быть, и от любви. Или, может быть, потому что бегать не всегда было плохо. Можно бежать и убегать до тех пор, пока ты снова не вернёшься домой.