Текст книги "Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП)"

Автор книги: Бенджамин Алир Саэнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

Двадцать пять

ОТЕЦ ГОВОРИЛ, ЧТО ЕДИНСТВЕННАЯ вещь, которую ты оставляешь после себя на земле и которая имеет значение – твоё имя. Я хотел, чтобы мой папа жил вечно. Но это было невозможно. И каждый раз, когда я приходил в библиотеку, я брал книгу и записывал туда его имя. Так я могу сохранить его имя в этом мире.

Двадцать шесть

МЫ ЗАСЕЛИЛИСЬ В ОТЕЛЬ в Остине. Было достаточно прохладно, чтобы носить куртки, но на самом деле не было настолько холодно. Мы гуляли по столице штата, и отец читал исторические указатели. – Техас, – сказал он. Он тряхнул головой. – Ты знал, что в 1856 в Техасе был округ, который сделал всех мексиканцев вне закона?

– Как они могли это сделать?

– Ну, просто сделали для них преступлением нахождение в округе. Округ Матагорда, Техас.

– То есть, для мексиканцев было нелегально там жить? Все мексиканцы, которые жили в том округе должны были уехать?

– Или сесть за решётку. Но, знаешь, есть и хорошие моменты в истории Техаса. В 1893 какая-то неукротимая женщина, которая, вероятно, хотела развода, и когда она не смогла его добиться, организовала Ассоциацию женщин Юга за предотвращение линчевания.[11]11
  Ассоциация женщин Юга за предотвращение линчевания – женская организация против линчевания афроамериканцев, основанная Джесси Дэниел Эймс в Атланте, штат Джорджия. Туда вступали исключительно белые женщины из Техаса, Луизианы, Оклахомы и Арканзаса.


[Закрыть]

Я уж было хотел рассмеяться. Но это было не смешно. – Откуда ты всё это знаешь, папа?

Он посмотрел на меня, улыбнулся и помотал головой. – Есть такая штука, называется библиотека. И в этих библиотеках есть книги. И —

– Ты вечно умничаешь, папа. Теперь понятно откуда во мне это.

– О, я не знал. Я думаю, твоя мама тоже внесла в это свой вклад.

– Они линчевали гомосексуалов, папа?

– Я не в курсе этого. Но в старой доброй Англии не вешали гомосексуалов – они их сжигали. Заживо.

Мне нужно было придержать этот вопрос при себе.

– Ари, люди любят. Кого они любят и почему они любят, кто знает, как это происходит? И люди ненавидят. Кого и почему они ненавидят, кто знает, как это происходит? Я нашёл смысл жизни, когда встретил твою маму. Это не значит, что не осталось сотен неотвеченных вопросов. Я пытался сам найти на них ответы. Но очень часто у меня не получалось. Я научился не ругать себя за свои неудачи. И я пытаюсь – но не всегда удачно – встречать день с благодарностью.

Он потрепал мои волосы рукой. Он не делал этого с тех пор, когда я был мальчишкой.

– Не позволяй ненависти лишить тебя жизни, которая была тебе дана.

Я лежал на кровати в комнате отеля. Я думал о своём брате. Самые разные мысли приходили мне в голову. Отец лежал рядом со мной. Он читал книгу, Все люди короля.[12]12
  Все люди короля – роман Роберта Пенна Уоррена, 1946 год.


[Закрыть] Потом он захлопнул книгу и выключил свет.

– Ты в порядке, Ари?

– Да, я в порядке.

– Ты смелый парень.

– Я в этом не уверен.

– Не знаю, что ты думаешь о своём брате, но он жил здесь очень много лет без арендной платы. Я должен сказать тебе о нём кое-что – в его теле нет ни единой невинной косточки.

– Но он твой сын.

– Да. И иногда сына приходится отпустить. Потому что из-за причин, которых я не до конца понимаю, твой брат потерял свою человечность. Такие люди бывают.

– Ты злишься из-за того, что я должен с ним встретиться?

– Ты делаешь то, что ты должен делать. Ты изучаешь жизнь – которая имеет в себе твоего брата – сам. Никто не должен тебя от этого отговаривать.

Мы долго молчали. И потом в мою голову пришла мысль и заставила меня улыбнуться. – Пап?

– Что?

– Ты мне нравишься, пап. То есть, реально нравишься.

Мой отец разразился смехом. – Иногда говорить кому-то, что они тебе нравятся гораздо лучше, чем говорить, что ты их любишь.

Двадцать семь

МЕНЯ ВСТРЕТИЛ охранник, который впустил меня в тюрьму. Я не боялся, и я думал, что стоило бы. Я не нервничал, и думал, что стоило бы. Один из охранников тюрьмы, который выглядел так, будто он родился скучным, проводил меня в комнату с рядом окон. Там никого не было. – Первый в конце. Он указал на место. – Когда закончишь, можешь просто выйти и пройти к стойке регистрации. Я на стойке регистрации, – сказал он. И он полуусмехнулся. Скучный мужик с сомнительным чувством юмора.

Я ждал в кабинке не более чем минуту. Мужчину, который был моим братом, привели в комнату, и вот, я был лицом к лицу с братом, которого я лишь рисовал в воображении годами, тонкий кусок стекла разделял нас. У него были тонкие чёрные вьющиеся волосы и усы. Он выглядел старше своих двадцати с лишним лет. Его с натяжкой можно было назвать красивым, и в его чёрных глазах не было дружелюбия или доброты.

Мы пялились друг на друга, не говоря ни слова.

– Так ты маленький Ари. Посмотри на себя. Наверняка считаешь себя чем-то особенным.

Я проигнорировал то, что он сказал. – Я давно хотел с тобой повидаться, Бернардо.

– Для чего?

– Ты мой брат. Когда я был ребёнком я тебя по-настоящему любил. Я скучал по тебе, когда ты ушёл. Никто не говорил о тебе.

– Это очень трогательно. Я, должно быть, тогда был такой же чувствительной плаксой как ты. Таким я себе нравлюсь больше.

– Я так понимаю, ты не очень-то хотел со мной увидеться. Ты не обязан был соглашаться.

– Нет, нет. Я хотел с тобой повидаться. Мне было любопытно. Типа, какого хуя. Если ты ожидал ёбаную открытку от Холлмарк[13]13
  Холлмарк (Hallmark Cards) – компания, производящая миловидные открытки для разных случаев жизни и всевозможных праздников. Является старейшим и крупнейшим производителем поздравительных открыток в Соединенных Штатах


[Закрыть], это не ко мне. Прости, что разочаровал тебя.

– Я не разочарован. У меня не было никаких ожиданий. Я просто хотел с тобой встретиться.

– Хотел поглазеть для себя.

– Почему нет?

– О, тогда ты хотел пойти в зоопарк.

– Я никогда не считал тебя животным. И я очень много о тебе думал.

– Пустая трата времени. Я вот например о тебе вообще не думал.

– Меня это должно ранить?

– Разве это не то, ради чего живут чувствительные мальчики – чтобы ранить свои чувства?

– Нет.

– Не будешь плакать? Я разочарован.

– Ты должен был снизить свои ожидания.

И он начал смеяться. Я имею в виду, он реально смеялся. – Что ты знаешь – мой малыш-братик может тусить с большими мальчиками. Он знает, что сказать. У него была ужасная ухмылка. – Ты выглядишь скорее как старик. Это пиздец как плохо. Но это не твоя вина. Он изучал меня. Но выглядело это так, будто он что-то искал. – Так ты хотел встретиться со своим старшим братом? Чтобы узнать что? Чтобы взять у него интервью? Чтобы написать сочинение к уроку английского «Мой визит к моему брату»? Чтобы почувствовать, что ты лучше меня? Чтобы почувствовать себя крутым – Смотрите все, я такой хороший парень, я пришёл повидаться со своим братом, который кого-то убил? Посмотрите на меня, я такой порядочный парень?

А потом, похоже, он решил вести себя приличнее или попытаться завести разговор. – Так ты в младших классах? Или старших?

– В старших.

– Президент своего старшего класса?

– Нет, даже не близко.

– Держу пари, ты хороший ученик.

– Нормальный.

– Маме это наверняка нравится. Ей нравилось, когда её дети хорошо учились. Так она казалась хорошей. Я имею в виду, учитель, дети которого получают плохие оценки – это просто не круто.

– Она не такая.

– Не пизди. Ты наверняка любишь её задницу.

– Не говори так про мою маму.

– Ну, так-то она и моя мать тоже. И я могу говорить о ней так, как сам того захочу. О, ты, наверное, её маленький принц. Маменькин сыночек.

– Ты правда такой придурок или просто притворяешься таковым передо мной?

– Я не притворяюсь для хорошеньких маленьких мальчиков. Знаешь, что происходит с хорошенькими мальчиками в таких местах? Хорошенькие маленькие мальчики превращаются в хорошеньких маленьких девочек. Но ты никогда не поймёшь. Потому что ты хороший мальчик, который водит хороших девочек домой к маме. Она наверняка обожает всех твоих маленьких девушек.

Я посмотрел на него. Я мог сказать ему, а мог не говорить. Но у меня был для него другой вопрос. – Почему ты её убил?

– Точнее, его.

– Ну, «он» тебя знатно одурачил. Тебе так сложно было поверить, что она была женщиной?

Я видел ярость, нарисовавшуюся на его лице. – Пошёл ты нахуй. Он заслуживал смерти.

– Она, – сказал я.

– Пошёл нахуй.

– В любом случае, – сказал я. – Она была человеком. Она была человеческим существом.

– О, так ты сукин сын высоких моральных принципов, который пришёл сюда, чтобы дать мне знать, что он не одобряет моих действий. Иди беги в руки одной из своих девушек и дай ей себя понянчить.

Может, потому, что мне уже не было дела до того, что такой человек, как он, обо мне подумает, я решил ему рассказать. – У меня нет девушек – я гей.

Он рассмеялся. Он смеялся. И он смеялся. – Мелкий педик. Вот что, оказывается, из себя представляет мой брат. Так что, ты даёшь в зад или что?

Я начал подниматься с места.

– Что? Уже уходишь? У нас есть целый час, чтобы поразвлечься. Не можешь этого вынести?

– Я могу. Но не вижу причины, по которой должен.

– Иди нахуй! Я ничто. Ты ничто. Все в этом целом ёбаном мире ничто. Но мелкие педики хуже, чем просто ничто.

– Что с тобой случилось?

– Что со мной случилось? Присмотрись получше. Я – отражение реального мира.

Я стоял и смотрел на него. – Я так не думаю. Удачного дня. Может быть, это я отражение реального мира.

– Мечтай. Мир не выглядит как педик.

Я смотрел прямо на него. – Я счастлив, что пришёл. И я даже счастливее, что я ухожу.

Я уже уходил, пока он бросал мне в след ругательства, словно они были гранатами.

Я расписался на выходе там же, где подписывался на входе. Я точно не знаю, что я чувствовал. Но было кое-что, что я точно не чувствовал – я не чувствовал, что хотел плакать. И мне не было больно. Не чувствовал ненависти. Часть меня улыбалась. Иногда воспоминание из прошлого держит нас в тюрьме, а мы даже не знаем, что это тюрьма. У меня было воспоминание обо мне и моём брате и это представлялось мне любовью, которая была ненастоящей. И мне нужно было навестить тюрьму, чтобы раскрыть мою собственную тюрьму.

Мой брат, он исчез. Он не был человеком, которого я хотел бы знать. Я не знаю, как всё это произошло. И мне не нужно было знать.

Какой-то ребёнок останется, какой-то бросит тебя.

А какой-то навсегда потерял себя.

У моего брата своя жизнь.

У меня своя.

Пока я покидал тюрьму, я почувствовал себя свободным.

Я был свободен. Свободен от памяти. Свободен.

Двадцать восемь

МЫ ЕХАЛИ В СТОРОНУ ФОРТ-Дэйвис, Техас. Мы планировали остановиться здесь на ночь. Было довольно, блин, холодно, и папа сказал, что нам не нужно разбивать лагерь. Но я хотел. – А как же холодный ночной воздух?

Он, бывало, проводил здесь время со своим дядей, когда был мальчишкой. Он говорил, что он любил своего дядю больше, чем собственного отца.

Мы не проронили ни слова с момента, когда покинули Хантсвилл. Двести миль и ни одного слова. Отец не навязывался. Он не задавал никаких вопросов. Наконец, я сказал, – Спасибо, пап. Спасибо тебе за всё.

– Ты в порядке?

– Я лучше, чем в порядке.

Мне понравилось выражение его лица. Мы вернулись к нашей комфортной тишине. Спустя некоторое время, мой отец решил добавить немного музыки в нашу поездку и включил радио. Заиграла старая песня Beatles. Это напомнило мне о Данте – это была песня, которую мы часто слушали: – The Long and Winding Road. И я заметил, что начал подпевать. Я и забыл, как же это приятно – петь. А потом отец тоже начал петь.

Как странно и как красиво, сидеть в машине и петь со своим отцом.

Двадцать девять

МЫ УЖИНАЛИ В какой-то дайв-закусочной. – Кажется, прошла вечность. Мой дядя прислал мне фотографию, на которой он был у входа в это место. Он сказал мне сохранить её, чтобы не забыть. Тут был знак, на котором было написано ВХОД ЗАПРЕЩЁН МЕКСИКАНЦАМ, ЛЮДЯМ С СОБАКАМИ, БОСЫМ ЛЮДЯМ. Мой отец рассмеялся. – По крайней мере, с первым пунктом мы разобрались. А что они имели против собак?

Не знаю, как он мог смеяться над всеми этими вещами. Он мог очень разозлиться на испорченный мир, в котором мы жили. Но в то же время он мог быть очень терпелив к этому миру. В нём была приличная доля цинизма. Но он не был злым человеком.

Мы не разбили лагерь или что-то вроде того. Мы нашли хорошее место и просто развалились на земле в спальных мешках. Мой папа развёл огонь, взял пинту бурбона и зажёг сигарету. – Тебе не холодно?

– Мне нравится.

– Вот, – сказал он, – сделай глоток. Мы не расскажем маме. Я сделал глоток и произошёл маленький взрыв. Я, должно быть, состроил лицо.

– Ты не пьющий, да?

– Я ещё старшеклассник.

– Это не останавливает многих детей от выпивки. Ты хороший ребёнок. Я не должен называть тебя ребёнком. Ты больше не ребёнок. Он курил сигарету и благодаря свету от огня он сделался моложе. Мы были такими незнакомцами друг для друга, отец и мальчик, которые жили в разных странах в одном доме. Он был нераскрываемой тайной. И хотя в нём были некоторые тайны, которые мне никогда не разгадать, теперь было нечто сокровенное между нами. И я чувствовал себя как дома.

В небе были миллиарды звёзд. Миллиарды. Часть меня желала, чтобы Данте был здесь, тогда я бы мог обнимать его под этими звёздами. Может, мы с ним когда-нибудь придём сюда. Мы лежали в спальных мешках, в тишине, в зачарованности звёздами.

– Я привёл твою маму сюда, когда я вернулся из Вьетнама. Мы с ней думали, что это ночь, когда мы запланировали тебя.

– Правда? Мне нравилась мысль об этом. – Это правда?

– Очень высока вероятность. Может, и нет. Но мы с твоей мамой хотим так считать. Из-за звёзд над головой.

Была очень долгая тишина, но я знал, что мой отец сейчас был рад поговорить – а я хотел слушать. – Твоя мама – единственная женщина, которую я когда-либо любил. Я встретил её в первый учебный день у университета. Она была самой красивой девушкой, которую я когда-либо видел. Она шла и разговаривала с подругой, и она выглядела такой невероятно живой. Я пошёл за ней в кабинет. У нас был урок литературы. Я пошёл в кабинет искусств и отметился на занятии.

– Я сел сзади. Так было удобнее наблюдать. Она была такой умной. Мне кажется, профессор всегда спрашивал её потому, что она всегда могла рассказать что-нибудь интересное и это помогало обсуждению. Профессор любил проводить среди студентов обсуждения. Иногда я видел её в кампусе и ходил за ней следом издалека, чтобы она не заметила.

– Я пошёл на Рождественскую вечеринку с другом в конце семестра. И она там была. Какой-то парень, красивый парень, приставал к ней. Я просто наблюдал, как она держалась. Она не была заинтересована. Но, казалось, ей было вполне комфортно и нескучно. Кто-то протянул мне пиво, и я пошёл на задний двор, чтобы покурить. На заднем дворе было много людей, и это, кажется, был декабрь, но на улице было не очень холодно. Я просто стоял там и наблюдал. И твоя мама стояла рядом со мной. «Итак,» сказала она, «ты когда-нибудь заговоришь со мной или тебе просто нравится меня преследовать?»

– Мне было так чертовски неловко. Я просто не знал, что сказать. Поэтому, я сказал это: «Я никогда не находил слов.»

– «Давай я тебе помогу. Я Лилиана.» Она протянула мне руку.

– Я пожал её руку и сказал, – Я Джейми.»

– Она просто смотрела на меня. И она улыбнулась. «В один из этих дней тебе придётся набраться мужества, чтобы поцеловать меня.» Потом она ушла. Я почувствовал себя идиотом. И я просто стоял там – и до меня дошло, что я должен пойти за ней. Но когда я начал её искать, она уже ушла. Я спрашивал людей вокруг, видел ли кто-нибудь девушку Лилиану. Некоторые знали её, но они не знали её номер телефона. А потом та девушка подошла ко мне и протянула сложенный листок бумаги. «Вот её номер телефона. А если ты ей не позвонишь, я найду тебя и надеру тебе задницу.» Эта девушка оказалась лучшей подругой твоей мамы, Кармелой Ортиз.

– Медсестра в моей школе.

– Да. Заноза в заднице. Но она привязалась ко мне за все эти годы. В итоге я наконец позвонил твоей маме. И в канун Нового Года, мы пошли на свидание. И той ночью я её поцеловал. И я знал, что женюсь на ней и никогда не поцелую другую женщину. Не то чтобы я так часто целовался.

– Я всегда был наблюдателем. Всегда наблюдал. Если бы твоя мама и Кармела не подтолкнули бы меня, я бы никогда не женился на ней. И не только потому, что я был наблюдателем. Я был не её уровня.

– Знаешь, во Вьетнаме меня звали Трутья. Это слово означает «форель», но в сленге это тот, кто всегда наблюдает, всегда начеку. Я никогда не забуду того еврейского парня. Ему было почти двадцать. Он получил пулевое ранение, сильно истекал кровью, я взял полотенце, которое я взял с собой и приложил его к нему, чтобы помочь остановить кровотечение, я позвонил по рации медику, и они уже были в пути – но я знал, что этот парень не выживет. Поэтому я просто держал его в руках, он был холодным, он дрожал и сказал, – Скажи моим маме и папе. Скажи им, что мы с ними увидимся в следующем году в Иерусалиме. И он умер, этот отсутствующий взгляд, присущий мертвецам, появился на его лице, когда жизнь покинула его. Я опустил его веки. Он был хорошим человеком. Он был хорошим солдатом. Когда я вернулся, я лично доставил это сообщение. Потому что он этого заслуживал. Потому что его родители этого заслуживали. Я никогда не забуду благодарность и боль написанные на их лицах.

– Никогда не позволяй кому-нибудь говорить, что война это нечто прекрасное и героическое. Когда люди говорят война – это ад, война – это ад. Трусы развязывают войны, а храбрые борются с ними.

Отец замолчал.

Я был рад узнать, что мои родители влюбились друг в друга. Я был рад, что моя мать нашла способ зашевелить тихого парня, который не стремился действовать. Я был рад, что мой отец смог поговорить о войне – хоть он и сказал очень мало о том, что там происходило. Я понимал, что война оставила его с болью, которая нашла себе пристанище в его сердце, та боль, которую никто не в состоянии вылечить и которая никогда не уйдёт.

Тридцать

КОГДА МЫ ДОБРАЛИСЬ ДО ГРАНИЦ ЭЛЬ Пасо, я спросил своего отца, – Если бы ты мог дать мне часть совета, который помог бы мне в жизни, папа, что бы это было?

– И почему это сыновья спрашивают у своих отцов такие амбициозные вопросы? Он взглянул на меня, пока я был за рулём. – Дай-ка подумать.

Моя мать прибыла из Туксона примерно через час после того, как мы вернулись домой. Она посмотрела на меня. – Ты нашёл то, что искал?

– Да, – сказал я. – Я не искал своего брата. Я искал часть себя, которой недоставало. Я нашёл её. Мне понравилась её улыбка. – И знаешь что ещё? Я узнал, что твой муж может быть болтуном. Но он не знает, как завязать светскую беседу.

– Нет, не умеет.

– Мама, – сказал я, – я никогда не был так счастлив.

Зазвонил телефон. Я надеялся, это был Данте. Я услышал его голос. – Мы вернулись рано утром. Папа был за рулём всю ночь. Я только что проснулся после дрёмы.

– Мы с папой приехали пару часов назад.

– И ты в порядке?

– Ага. Я тебе обо всём расскажу.

Было ощущение радости в последующей тишине. Да, радости.

Мои родители взяли меня с моими друзьями за пиццей – Данте, Джину, Сьюзи и Кассандру. Мы хорошо проводили время. Джина и Сьюзи заметили, что на мне был их рождественский подарок.

– Что это за цепочка у тебя на шее? Спросила Джина.

– Иисус.

– Иисус?

– Ага, – сказал я. Я вытащил цепочку и показал её ей. – Эти девчонки, которых я знаю, подарили мне её на Рождество. Я предполагаю, они подумали, что мне нужно, чтобы Иисус меня защищал.

– Как мило с их стороны, – сказала Сьюзи.

– Ну, они милые девочки – когда они не никого нравоучают.

Мой папа имел огромное удовольствие, наблюдая за нами.

Все хорошо проводили время, подшучивая друг над другом. И у Сьюзи появилась новая теория. У неё был мозг, который всегда пытался разобраться в любых делах – особенно в делах, касающихся гендерных дел. – Так вот, я иду на свидание с этим парнем. Я не знаю, почему я сказала да. Что-то в нём не так. А когда он видит свою бывшую, он начинает рассказывать мне, какой С – вы знаете слово – она была. И он болтал и болтал обо всех своих бывших и о том, какой кучей С они все были. И я подумала, Этот парень – мизогин.[14]14
  Холлмарк (Hallmark Cards) – компания, производящая миловидные открытки для разных случаев жизни и всевозможных праздников. Является старейшим и крупнейшим производителем поздравительных открыток в Соединенных Штатах


[Закрыть]

– Он пытался ко мне подкатить. Ну а я дала ему пощёчину. Не то чтобы он вынуждал меня обратить на него внимание – но всё же. Но я кое-что поняла. Большинство мизогинов женятся на женщинах. Они думают, что раз они женаты на женщинах, значит, они не мизогины. Ложь. Подумайте обо всех тех женщинах, которые бунтовали ради того, чтобы получить право голоса. Где были их мужья? Они боролись с правами женщин, желающих получить право голоса. Мизогины, все они.

Кассандра кивнула. – Ну, ты наконец это поняла.

А Джина сказала, – Ты дала мне пищу для размышлений.

– Я не мизогин, – сказал Данте.

– Ну, Ари тоже нет. Но вы ребята не считаетесь.

– Почему? Потому что мы геи?

– Типа того, – сказала Кассандра.

Данте посмотрел на неё взглядом, подобным стреле. – Это заслуживает дальнейшего обсуждения. Он указал на моих родителей. – Но не при детях. Я никогда не видел, чтобы мой отец так сильно смеялся.

– Вы явно от души посмеялись, мистер Мендоса. Он осмотрел комнату. – Итак, у кого-нибудь есть новогодние обещания?

Я закатил глаза. – Я ненавижу новогодние обещания. Никто их не сдерживает.

– Ну и что?

– У меня есть одно, – сказала Сьюзи. – Я начну встречаться с кем-нибудь до конца нового года. С кем-нибудь классным.

– О, – сказала Кассандра, – так ты будешь встречаться с парнем-геем?

– Хватит. Есть классные парни-натуралы.

– Дай мне знать, когда найдёшь такого.

– Я даю тебе обещание, Кассандра. Ты перестанешь быть такой циничной.

– У меня есть получше, – сказала Кассандра. – Я стану лучше.

– Ты уже хороший человек.

– Да, но я дам людям об этом знать.

– Я буду следить за тобой, – сказал я.

– А я перестану доставлять такие неприятности своей маме, – сказал Данте.

– Это продлиться до дня после Нового Года, – сказал я. – И зачем прекращать? Вы таким образом ладите.

– Люди могут измениться.

– Не надо, от греха подальше, – сказала Сьюзи.

Моя мама получала огромное удовольствие, слушая нас. – Ну, я перестану так много работать. Она сказала это с убеждением.

Мой папа помотал головой. – Лилли, это обещание не продержиться более часа.

Моя мать посмотрела на моего отца и сказала, – Ты не имеешь малейшего понятия, на что способна решительная женщина.

– Имею. И я всё ещё уверен, что твоё обещание продлится не более часа.

Она пронзила моего отца взглядом и решила сменить тему. Она посмотрела на нас всех и сказала, – Вы знали, что Джейми и я пошли на наше первое свидание в канун Нового Года? Он поцеловал меня. Я сделала ошибку, начав целовать его в ответ. Мне понравился вид на лицах обоих моих родителей. Это была правда. Мои родители всё ещё были влюблены.

Мы с Данте сидели на его крыльце и разговаривали. И разговаривали. И разговаривали. Я рассказал ему всё о поездке и обо всём, что произошло. Он задавал мне вопросы и я отвечал на них – я не мог удержаться. Я не знаю, как долго мы сидели на его ступеньках. Иногда, когда я с Данте, время не существует – и мне это нравилось.

Он поцеловал меня. Иногда было странно было осознавать, что ты целуешься с другим мужчиной. Но поцелуй Данте сделал меня счастливым.

– Счастливый было словом, живущим во мне теперь.

– Ари, это будет лучший год в наших жизнях.

– Ты так думаешь?

– Да, я абсолютно уверен в этом.