Текст книги "Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП)"

Автор книги: Бенджамин Алир Саэнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

Двадцать четыре

ИТАК, Я СИДЕЛ В – Пиццерии, в кабинке напротив моих сестёр-близнецов: Эмилии, которая выглядела точь-в-точь как младшая версия матери, и Эльвиры, которая была младшей версией тёти Офелии. Эмми и Вера.

Эмми, ответственная мадам, заказала большую пиццу с пепперони, сосисками и грибами. И она заказала мне кока-колу.

– Я больше не пью так много кока-колы.

– Раньше ты любил колу.

– Всё меняется.

– Что ж, выпей по старой памяти.

– Ну, раз ты уже заказала её для меня.

Она улыбнулась мне. Боже, как бы я хотел, чтобы она не была так чертовски похожа на нашу мать.

Вера закатила глаза.

– Она напористая. Родилась на целых три минуты и тридцать три секунды раньше меня и с тех пор стала моей старшей сестрой. У тебя нет ни единого шанса, Ари.

Я поставил локти на стол и положил голову между ладонями.

– У меня никогда не было шансов ни с одной из вас. Я был младшим братом, которым можно помыкать.

Эмми одарила меня одной из своих знаменитых улыбок.

– Ты был милым, когда был маленьким. Мы подарили тебе маленького плюшевого мишку. Ты назвал его Тито. Раньше ты брал Тито с собой, куда бы ни пошёл. Ты был очарователен. А потом тебе стукнуло десять, и ты превратился в сопляка. Вот правда. Мама и папа баловали тебя как сумасшедшие.

– Ах, братские обиды.

Эмми потянулась и мягко взяла меня за руку. Она поцеловала меня в костяшку пальца.

– Ари, знаешь ты это или нет, я обожаю тебя.

Вера кивнула:

– Конечно, я всегда обожала тебя больше.

– И ты всегда просто сбивал нас с толку.

– Да, ну, я мудак. Но ты уже знаешь это.

– Ты не мудак, Ари, – Вера выглядела так, словно вот-вот заплачет. В нашей семье она была королевой слёз. – Ты слишком строг к себе.

И Эмми вмешалась как по команде.

– Именно. Ты был таким с тех пор, когда был ещё ребёнком. Однажды ты принёс домой свой табель успеваемости и, передавая его маме, всё время повторял: – Прости. Ты начал бить себя по голове костяшками пальцев. Мама нежно взяла тебя за руку и усадила. Ты терзал себя из-за одного паршивого С. Все как, один B и один C. И ты всегда говорил что-то вроде: – Это моя вина. Ты ни в чём не виноват.

Вера кивнула.

– Когда Бернардо ушёл, ты спросил маму: – Я разозлил его? Так вот почему он уехал? Это разбило мне сердце, Ари. Ты так сильно любил его. Когда Бернардо не вернулся, ты изменился. Ты стал тише и держался особняком. Всегда во всём винишь себя.

– Я ничего этого не помню.

– Это нормально – не помнить, – сказала Эмми.

Вера посмотрела на меня. У неё был такой взгляд, который был добрым, но твёрдым.

– Просто постарайся не брать на себя ответственность за то, за что ты её не несёшь.

– Ты имеешь в виду за то, что я гей?

– Именно.

И они обе сказали это одновременно, как будто практиковались или что-то типа того.

– Это нормально, если тебе нравятся парни.

Эмми рассмеялась.

– Я имею в виду, нам тоже нравятся парни, так что не вижу смысла таких разговоров.

– Вам и должны нравиться парни, – сказал я им. – Я не такой. Я собираюсь стать дядей-геем, о котором шепчутся ваши дети. Дядя, который не намного старше их.

– Не думаю, что им будет всё равно. Они боготворят тебя.

– Я провожу с ними не так много времени.

– Верно. Но когда ты проводишь с ними время, ты потрясающий. Ты заставляешь их смеяться и рассказываешь им глупые истории прямо из воздуха. Кстати, это редкий дар. И ты, бывало, пел им.

Я ненавидел слёзы, которые текли по моему лицу. Что, черт возьми, со мной происходит?

– Спасибо, – прошептал я. – Я не очень хорошо умею любить людей. И мама сказала, что я должен позволить себе быть любимым.

Вера щёлкнула меня по костяшке пальца.

– Она права. И ты знаешь, Ари, любить тебя не так уж трудно.

– Думаю, меня довольно сложно полюбить.

– Что ж, пришло время перестать верить всему, что думаешь.

– Где я слышал это раньше?

– Возможно, ты слышал это тысячу раз, но никогда по-настоящему не слушал. Пора начать слушать, чувак. – Эмми была полна жизненных уроков. Каким-то образом её совет прозвучал как приказ. Мне было интересно, находили ли её двое детей свою мать раздражающей.

– Ари, мы всегда любили тебя, даже когда ты этого не хотел, – В голосе Веры было много нежности. – Ты не можешь указывать другим людям, кого любить.

– Полагаю, я должен любить тебя в ответ.

– Это не обязательное условие, но было бы неплохо.

– Я поработаю над этим.

– Ты действительно молодец, Ари, знаешь это?

– Да, знаю. Данте говорит, что это часть моего обаяния.

На мгновение между нами повисло молчание. Я уставился в пол, а потом поднял глаза на них – и увидел тот взгляд, который был у моей мамы, такой взгляд, который просто убивал тебя, потому что он не просто говорил: – Я люблю тебя. Там было написано: – я всегда буду любить тебя.

– Думаю, это не убило бы меня, если бы я сказал вам обоим, что люблю вас.

– Ну, ты только что сказал это. И не умер. Ты же понимаешь, что никогда не говорил нам этого.

Эмми кивнула.

– Я действительно был придурком, не так ли?

Пицца прибыла прежде, чем Эмми или Вера успели ответить.

Двадцать пять

АРИ, МЫ ХОТИМ ДЛЯ ТЕБЯ ТОЛЬКО ОДНОГО – что бы ты был счастлив. Я все ещё слышал голоса своих сестёр в голове. Счастье. Что, чёрт возьми, это значит? Это должно было быть нечто большее, чем отсутствие печали. И это слово: – хочу. Оно было связано со словом – желание. Я мысленно повторил то, что они сказали мне. Наше единственное желание для тебя, Ари, – чтобы ты был счастлив.

Я услышал голос Данте в своей голове. Я вижу в тебе страстное желание… страстное желание… Эти слова живут в тебе.

Желание. Тело. Сердце. Тело и сердце.

* * *

Раньше я жил в мире, который состоял из того, о чём я думал. Я не знал, насколько мал этот мир. Я задыхался в своих собственных мыслях. Это было похоже на жизнь в мире выдумок. И мир, в котором я сейчас жил, становился все больше и больше.

Во-первых, в мире, в котором я сейчас жил, было небо. И оно было голубым, и оно было большим, и оно было красивым. Но где на моей карте я собирался поместить слово – счастье? Где на моей карте я собирался поставить – желание?

И тут мне в голову пришла такая мысль: – Счастье и – желание не сочетаются друг с другом. Эти слова совсем не сочетались друг с другом. Желание не делало тебя счастливым – оно делало тебя несчастным.

Двадцать шесть

В МИРЕ, который я бы рисовал, были определённые дороги, которые вели в определённые места. Была бы дорога, которая вела в пустыню, и я бы назвал пустыню Аридной, потому что в ней было моё имя, и я бы пошёл по этой дороге, и я бы стоял там, в пустыне под названием Аридная, и я бы увидел надвигающуюся летнюю бурю, и я бы вдохнул и понял, что запах той бури был запахом Бога. И я бы наметил тропинку, которая вела к холму, где росло мескитовое дерево и огромный валун. Я бы сидел на этом валуне и смотрел, как буря надвигается прямо на то место, где я сидел, а гром и молния становились всё ближе и ближе. Но буря не угрожала мне, потому что буря существовала не как хулиган, а как нечто, что должно было приветствовать меня в этом мире и напомнить мне, что я часть пустыни и всего прекрасного. И когда начинался дождь, он лил на меня, и я становился его частью. Я представил, как Данте целует меня под дождём. Мы бы не боялись бури. Мы с ним сидели бы там, пока не выучили язык дождя.

И на моей карте я бы назвал это место Лугар-де-лос-Милагрос.

Место чудес.

Двадцать семь

ДАНТЕ ПОДНЯЛ ТРУБКУ после второго гудка.

– Есть ли в наличии некий мистер Данте Кинтана? Я отниму у него всего несколько минут времени.

– Да, это, должно быть, и есть мистер Кинтана. Могу спросить, с кем я разговариваю, какие продукты вы предлагаете сегодня и какую компанию вы представляете?

– Ну, конечно. Меня зовут мистер Арт Энджел, и я представляю небольшую туристическую компанию Jaime, Lilly & Ari Incorporated с офисами в Сан-Антонио, Хьюстоне, Далласе, Альбукерке и нашим новым офисом в Эль-Пасо. Мы специализируемся на недорогом отдыхе, потому что считаем, что каждый заслуживает отпуска.

– Я нахожу эту философию весьма похвальной.

– Похвальной?

– Да, да, похвальной. Вполне.

– Итак, как я уже говорил, мистер Кинтана, это ваш счастливый день. Вы были выбраны для того, чтобы воспользоваться нашим пакетом услуг на конец лета. Это предложение включает в себя два с половиной дня кемпинга в Клаудкрофте, штат Нью-Мексико, с остановкой в сказочном национальном парке Уайт-Сэндс. Белые дюны состоят из кристаллов гипса, которые никогда не нагреваются даже в самые жаркие летние дни и создают идеальные условия для пеших прогулок босиком, идеально подходящие для людей, испытывающих антипатию к обуви.

– Антипатия? Вас учат этим словам на конференциях по продажам?

– У вас, должно быть, сложилось ошибочное впечатление об образовательном уровне наших продавцов.

– Ну…

– Как я уже говорил, белые дюны предлагают прекрасную возможность побродить босиком. Начиная с дюн, пейзаж на всем пути до Клаудкрофта просто потрясающий, и вам не нужно иметь никакого опыта кемпинга, чтобы принять наше предложение. Транспортировка и все расходы будут полностью покрыты нашей компанией.

Внезапно на другом конце провода воцарилась тишина.

– Данте? Ты здесь?

А потом я услышал, как он прошептал:

– Ты серьёзно, Ари? По-настоящему?

Я кивнул в трубку.

– Не плачь.

– Я не собираюсь плакать.

– Нет, собираешься.

– Если я захочу плакать, я буду плакать. Ты не можешь указывать мне, что делать. – А потом я услышал, как он плачет. Но затем он взял себя в руки. – Разве мне не должен быть двадцать один год, чтобы принять более чем щедрое предложение вашей компании?

– Нет, – сказал я. – Всё, что нужно нашей компании – это подписанное заявление от родителя или законного опекуна.

На другом конце провода снова воцарилась тишина.

– И мы проведем всё это время одни?

– Да, – прошептал я.

– Ты самый невероятный человек, который когда-либо ходил по планете Земля.

Я улыбнулся в трубку.

– Возможно, ты будешь думать иначе, проведя со мной три дня. Может быть, это будет противоядием от влюблённости в такого парня, как я.

– Мне не нужно противоядие. Так получилось, что у меня нет никакой болезни.

– А мне нужно – подумал я. – Я настолько помешан на любви, насколько это вообще возможно.

Двадцать восемь

Дорогой Данте,

Я спустился в подвал, чтобы проверить походное снаряжение. У моего отца это прекрасно организовано. После каждого похода он всё проветривает, прежде чем убрать. И он следит за тем, чтобы снаряжение было чистым и готовым к следующему походу – за исключением того, что мы уже давно не ходили в поход. Я внимательно осмотрел снаряжение: палатку, два керосиновых фонаря, спальные мешки, небольшую походную печь на пропане, пустой баллон с пропаном и пару брезентов. Всё аккуратно сложено на полке, которую он соорудил сам. Я помню, как помогал ему собирать полки, когда учился в пятом или шестом классе. На самом деле я не очень-то помогал. В основном я просто стоял там и наблюдал за ним. Единственное, что я действительно помню о создании полок – это тихая лекция моего отца об уважении к пилам. – Если тебе нравится иметь пальцы, тебе лучше быть внимательным и оставаться сосредоточенным. Конечно, на самом деле он не учил меня пользоваться пилой. Он никогда не подпускал меня слишком близко, когда рубил дрова. Я думаю, что, возможно, моя мать прочитала моему отцу собственную лекцию обо мне и пиле.

Когда я думаю об этом сейчас, мне кажется, что моя мать всегда слишком опекала меня. Раньше я думал, что она просто любит командовать. Но теперь я совсем не думаю, что она умеет командовать. Думаю, она всегда боялась потерять меня. И, наверное, этот страх проистекает из её опыта общения с моим старшим братом.

Помню, как ты говорил мне, что всегда анализируешь своих родителей. И теперь я начинаю анализировать своих. Когда мы получили дипломы по психологии?

Я закрыл свой дневник и посмотрел на Ножку, которая лежала у моих ног.

– Ножка, ты помнишь своих родителей? – Она посмотрела на меня и положила голову мне на колени. – Конечно, ты не помнишь. Я, я твой отец. И я тоже хороший отец, не так ли? – Какого чёрта мы разговариваем с собаками так, как будто они понимают те глупости, которые мы им говорим? Я приподнял её голову и поцеловал в собачий лоб.

Моя мать вошла в кухню и покачала головой.

– Это мило, что некоторые люди целуют своих собак. Но я проявляю любовь к собаке, когда кормлю её.

– Может быть, это потому, что ты любишь кошек больше, чем собак.

– Я правда люблю кошек. И так же люблю собак. Но мне не нравится, когда они в моей постели, и я не хожу вокруг и не целую их. – А потом она посмотрела прямо на Ножку. – И тебе повезло, что у тебя есть Ари в качестве твоего хозяина. Иначе ты бы спала во дворе, как любая добрая старомодная уважающая себя собака. – Она отрезала кусочек сыра, подошла к Ножке и скормила его ей.

– Вот так ты любишь собаку, – сказала она.

– Нет, мам, так можно собаку подкупить.

* * *

Мы с папой осмотрели походные принадлежности.

– Итак, вы с Данте собираетесь в поход?

– Что это за ухмылка у тебя на лице?

– Просто я пытаюсь представить Данте в походе.

Я не мог удержаться от смеха.

– У меня есть своя работа, предназначенная для меня. С ним все будет в порядке.

– Раньше мы все время ходили в походы.

– Почему перестали?

– Не знаю. Тебе нравилось ходить в походы. Ты всегда был серьёзным мальчиком. Но когда ты отправлялся в поход, ты, казалось, расслаблялся. Ты много смеялся и был в восторге от всего, что тебя окружало. Ты брал в руки всё, что мог, и снова и снова вертел это, как будто пытался докопаться до сути его тайны. Я помню, как впервые развел с тобой костёр. В твоих глазах было такое удивление. Тебе было, может быть, года четыре. И ты схватил свою мать за руку и закричал: – Мама! Смотри! Огонь! Папа разжёг огонь! Мне было легче, когда ты был маленьким мальчиком.

– Легче?

– Такой человек, как я, – он остановился. – Такой мужчина, как я, может показать ребёнку свою привязанность, но это сложнее… – Он снова замолчал. – Ты привыкаешь не разговаривать. Ты привыкаешь к тишине. Знаешь, трудно нарушить молчание, которое становится частью того, как ты видишь себя. Молчание становится образом жизни. Ари…

Он опустил взгляд в пол, потом снова посмотрел на меня.

Я знал, что по моему лицу текут слёзы. Я даже не пытался остановить их.

– Дело не в том, что я не любил тебя. Просто это, ну, ты знаешь.

– Знаю, папа.

Я понял, что пытался сказать мой отец. Я прижался к нему, и меня била дрожь. Дрожа и трепеща, я обнаружил, что плачу в плечо отца, как маленький мальчик. Он обнял меня и держал, пока я плакал. Я знал, что между мной и моим отцом что-то происходит, что-то важное. И не было никаких слов для того, что происходило, и хотя слова были важны, они не были всем. Многое происходило за пределами мира слов.

Я не знал, плачу ли я из-за того, что сказал мой отец. Думаю, что это было лишь одной из причин. Но, на самом деле, думаю, что я плакал о многих вещах, о себе и моём желании обладать телом другого мальчика, которое было таинственным, пугающим и сбивающим с толку. Я плакал о своём брате, чей призрак преследовал меня. Я плакал, потому что понял, как сильно я любил своего отца, который становился тем, кого я знал. Он больше не был незнакомцем. Я плакал, потому что потратил так много времени, думая о нём всякие дерьмовые вещи, вместо того, чтобы видеть в нём тихого, доброго человека, который прошёл через ад, называемый войной, и выжил.

Вот почему я плакал.

Моя мать сказала, что они были просто людьми, она и мой отец. И она была права. Может быть, это был признак того, что я начинаю взрослеть: знание того, что мои родители были людьми и что они чувствовали то же самое, что и я. Только они чувствовали это намного дольше, чем я, и научились, что делать с этими чувствами.

Я медленно отстранился от отца и кивнул. Он кивнул в ответ. Я хотел запомнить эту мягкую улыбку, которая была на его лице, и носить её с собой, куда бы я ни пошёл. Когда я повернулся, чтобы подняться обратно по ступенькам в подвал, я увидел мать, стоящую у подножия лестницы. Теперь я знал, о чём говорили люди, когда говорили, что кто-то плакал – слезами радости.

Двадцать девять

Дорогой Данте,

Раньше я удивлялся таким мальчикам, как ты, которые плачут, а теперь я, блядь, превратился в одного из таких мальчиков. Я не уверен, что мне это нравится. Я имею в виду, это не значит, что я плачу понапрасну, я имею в виду, чёрт возьми, я не знаю, что я имею в виду. Я меняюсь. И как будто все перемены обрушиваются на меня одновременно. И перемены, они не так уж плохи. Я имею в виду, они хороши. Это хорошие перемены.

Раньше мне не нравилось, кем я был.

А теперь я просто не знаю, кто я такой. Что ж, я так то знаю, кто я такой. Но я становлюсь кем-то, кого я не знаю. Я не знаю, кем я собираюсь стать.

Но мне лучше, Данте. Я стал лучше. Хотя, возможно, это мало о чём говорит.

Когда я встретил тебя, я помню, как ты говорил мне, что без ума от своих родителей. И я подумал, что это была самая странная вещь, которую я когда-либо слышал из уст другого парня. Знаешь, иногда я ни хрена не понимаю. Я думаю, что всегда любил своего отца и свою мать. Может быть, я просто не думал, что моя любовь к ним действительно так важна. Я имею в виду, они были моими родителями, верно? Мне всегда казалось, что я для них вроде как невидимка. Но всё было наоборот. Это они были невидимы для меня.

Потому что я не был способен их видеть.

Я думаю, что я был похож на этого котенка, родившегося с закрытыми глазами, который ходил вокруг и мяукал, потому что не видел, куда идёт.

Но, Данте, знаешь что? Котёнок, блядь, открыл глаза. Я вижу, Данте, я вижу.

Тридцать

ВЕЧЕРОМ ПЕРЕД ТЕМ, КАК МЫ отправились в поход, Кинтана пригласили меня на ужин. Моя мама испекла яблочный пирог.

– Невежливо приходить в чей-то дом с пустыми руками.

Отец ухмыльнулся ей и сказал:

– Твоя мать часто ведёт себя как иммигрант. Она ничего не может с собой поделать.

Я подумал, что это было довольно забавно. На самом деле, мама тоже так думала.

– Посылать пирог – это не поведение иммигранта.

– О да, это именно так, Лилли. Просто потому, что ты не отправляешь туда тамале и жареный чили, это не значит, что это не иммигрантское поведение. Ты просто облекаешь это в американский костюм. Яблочный пирог? Это всё равно не становится более американским.

Моя мама поцеловала его в щёку.

– Заткнись, Джейми. Estás hablando puras tonterías. ^[1]У тебя нет сигареты, чтобы пойти покурить или что-нибудь типа того?

* * *

Обычно я шёл к дому Данте пешком, но в этот раз решил взять грузовик. У меня было видение, как я роняю пирог на тротуар, и я просто не хотел быть в центре всей этой драмы. Я получил шрам на всю жизнь, когда в семь лет уронил фарфоровую тарелку с рождественским печеньем моей матери. До недавнего времени это был последний раз, когда я плакал. И дело было даже не в том, что моя мать была расстроена. На самом деле, она по какой-то причине утешала меня. И это делало всё ещё хуже.

Я мог сказать, что моя мама была полностью согласна с моим решением.

– Ты проявляешь признаки мудрости, – сказала она.

– Мам, может быть, я просто проявляю признаки практичности.

– Ну, быть мудрым и практичным не являются взаимоисключающими понятиями.

Я просто кивнул.

– У тебя неплохо получается не закатывать на меня глаза. Это свидетельствует о сдержанности.

Я слышал, как мой отец смеялся из другой комнаты.

– Мам, – сказал я, – не думаю, что из тебя когда-нибудь получится очень хороший болтун.

Она улыбнулась и протянула пирог.

– Желаю хорошо провести время. Передай от меня привет родителям Данте.

– Мам, им не нужна твоя любовь, – сказал я, направляясь к двери. – Что им нужно, так это твой яблочный пирог.

Я слышал смех матери, когда тихо закрыл дверь и направился к дому Данте.

* * *

Во время короткой поездки к дому Данте я улыбался. Я улыбался.

* * *

Миссис Кинтана открыла дверь. Я чувствовал себя немного застенчиво и немного глупо, стоя там с яблочным пирогом в руках.

– Привет, – сказал я. – Моя мама передаёт привет и этот яблочный пирог.

Боже, миссис Кинтана могла бы выиграть конкурс улыбок.

Она взяла пирог у меня из рук. И всё, о чём я мог думать, это о том, что я не уронил пирог, и он был в безопасности в руках опытного обработчика пирогов. Я последовал за ней в столовую, где мистер Кинтана расставлял большую тарелку с тако.

– Я приготовил свои знаменитые на весь мир тако. – Он ухмыльнулся мне.

Данте вошёл в комнату, одетый в розовую рубашку с маленьким крокодилом на ней. Я старался не замечать, как розовый цвет на фоне его светлой кожи почти заставлял его светиться. Боже, он был красив. Данте. Чёрт. Боже.

– И я приготовил рис.

– Ты готовишь? Кто же знал.

– Ну, я знаю только, как приготовить рис и разогреть остатки.

Какое же милое выражение было на его лице. Данте мог быть скромным.

* * *

Должен сказать, мистер Кинтана умеет готовить отличные тако. А за мексиканский рис Данте можно было умереть. Не такой пушистый, как у моей мамы, но всё же. Мы с Данте съели целых пять тако, мистер Кинтана съел четыре, а миссис Кинтана извинилась за то, что съела три.

– Обычно я съедаю только два, но сейчас я ем за двоих. И он устраивает погром.

Глаза Данте загорелись.

– Он сейчас брыкается?

– Да, – Она указала на него. – Потрогай.

Данте вскочил через полсекунды и встал рядом с мамой. Она взяла его руку и положила себе на живот.

– Чувствуешь?

Данте не произнёс ни слова, а потом, наконец, воскликнул:

– О, мама, это невероятно. Боже, это, это жизнь. У тебя внутри есть жизнь. О, мама. – Через некоторое время он медленно убрал руку и поцеловал мать в щеку. – Знаешь, мам, когда я ругаюсь с тобой, я на самом деле не это имею в виду.

– Я знаю. Ну, кроме случая с обувью.

– Да, – он улыбнулся, – кроме этого.

– Кстати говоря, Ари, я назначаю тебя обувной полицией. Данте разрешено ходить босиком только в Уайт Сэндс.

– Думаю, я смогу с этим справиться.

– Ты принимаешь её сторону?

– Не отвечай на этот вопрос, – сказал мистер Кинтана. – Правильного ответа не существует.

Данте бросил на отца язвительный взгляд.

– Папа думает, что он из Швейцарии. Всегда выступает за нейтралитет.

– Нет. Я борюсь за выживание.

Это заставило меня рассмеяться.

– Ну, я ждала достаточно долго, чтобы съесть кусочек яблочного пирога Лилли. Мы немного поедим и сможем поговорить о том, как вы оба собираетесь вести себя во время похода.

О Боже, я думал, что умру. Она не собиралась говорить о сексе. Правда была в том, что это было всё, о чём я думал, что просто показывает, что я был таким же, как и любой другой семнадцатилетний парень на планете. Я сидел как вкопанный. Хорошо, что миссис Кинтана была занята тем, что резала яблочный пирог и раскладывала его по тарелкам. В противном случае она могла бы заметить выражение моего лица: – Я хочу спрятаться под столом.

– Не курить травку и не пить пиво. Ты понял это?

Я кивнул.

– Да, мэм, я понимаю.

– О, я беспокоюсь не о тебе, Ари. Эта небольшая лекция в основном предназначена для Данте.

– Мам, я не могу заработать на травку в мгновение ока.

– Я не могу быть уверена в этом, Данте. Ты очень находчивый.

– О, мам, только не говори мне, что вы с папой никогда не курили травку и не пили пиво, когда были несовершеннолетними.

– То, что делал твой отец и что делала я, когда мы с ним были несовершеннолетними, во-первых, не твоё дело, а во-вторых, не имеет отношения к вашей ситуации. Я родитель, и вы, возможно, верите, что всё, чего я хочу – это контролировать вас, но вы ошибаетесь. Я просто не хочу, чтобы у вас двоих были какие-нибудь неприятности. У тебя и так достаточно забот. И ты знаешь, что я имею в виду, так что давай не будем настаивать. – Она поцеловала Данте в лоб и положила перед ним кусок пирога.

Мистер Кинтана послал воздушный поцелуй миссис Кинтане.

– Вот видишь, – сказал Данте. – Посмотри, как он послал ей воздушный поцелуй. Это значит, что он говорит: – Хорошая работа, дорогая. А потом ещё хочет верить, что он из Швейцарии.

Данте скорчил гримасу, затем воткнул вилку в свой кусок пирога, и когда попробовал его, даже прежде чем он закончил глотать, его глаза открылись так широко, как я никогда прежде не видел.

– Боже мой, это лучший, блядь, кусок яблочного пирога, который я когда-либо пробовал.

Миссис Кинтана опустила голову и покачала головой.

– Я собираюсь вымыть твой рот с мылом. Я знаю, ты любишь это слово, так же как ты знаешь, что я его ненавижу. У тебя обширный словарный запас, и я уверена, что ты сможешь найти другие слова, чтобы заменить это.

– Я искал их. Они бледнеют в сравнении.

– Ты видишь мой неодобрительный взгляд? Возможно, я не смогу помешать тебе использовать это слово, когда ты не в моем присутствии, но не используй его при мне. Никогда.

– Мне жаль, мам. Правда, – Он указал вилкой на свой кусок пирога. – Попробуй.

Она бросила на Данте один из своих знаменитых взглядов, а затем попробовала пирог.

– О боже, Ари, где твоя мама научилась печь?

– Не знаю. Она всегда была великолепна на кухне.

– Она так же хороша в классе, как и на кухне?

– Мне кажется, что так оно и есть.

Миссис Кинтана кивнула, берясь за ещё один кусочек.

– Мне тоже так кажется, – сказала она. – И я почти могу простить тебя за использование этого слова.

У Данте было победоносное выражение лица.

– Не будь самоуверенным. Я сказала – почти.

А потом я заметил, что мистер Кинтана накладывает себе второй кусок пирога.

– Сэм, ты хоть попробовал его? Или просто проглотил?

– О, я попробовал, всё в порядке. Продолжайте беседу. А я пока занят поглощением пирога Лилли.

Данте улыбнулся мне.

– Спасибо Богу за пирог твоей мамы. Это вывело мою маму из лекционного режима.

– Ты никогда не сможешь остановиться, не так ли, Данте? – Миссис Кинтана не смогла удержаться от смеха.

* * *

Мы получили ещё одну краткую лекцию от миссис Кинтаны, но я и не возражал. Ей было не всё равно. И это также помогло мне понять, откуда у Данте такое упрямство. От его матери, конечно. Закончив, она поцеловала нас обоих в щеку. Затем посмотрела на меня.

– Данте никогда не перестанет пытаться перехитрить меня. И он никогда не добьется успеха. Но это не остановит его от попыток. И скажи Лилли, что она гений. Завтра я верну ей тарелку с пирогом.

Это означало, что наши матери собирались обсудить своих сыновей, пока нас не будет.

* * *

Данте и я сидели на крыльце и смотрели в темноту. Он снял обувь.

– Когда мы шутили по телефону, ты не знал, что значит – похвально, не так ли?

Мне даже не нужно было смотреть на его лицо, чтобы понять, что у него выражение: – Я умнее тебя.

Я решил не обращать внимания на этот тон, к которому уже начал привыкать.

– Нет, не думаю, что когда-либо слышал его. Понятия не имел. Но теперь я добавил новое слово в свой лексикон.

– Лексикон?

– Лексикон, – повторил я. – Похвально. Это означает – достойно похвалы. От латинского – с отличием. Чтобы похвалить.

– Ну, ты только посмотри на себя, Аристотель Мендоса.

– Да, посмотри на меня.

– В мгновение ока ты будешь говорить как словарь.

– Ни за что, черт возьми, – сказал я. – Ни за что, блядь.

* * *

Данте проводил меня до грузовика.

– Я целую тебя прямо сейчас.

– Я целую тебя в ответ, – сказал я и уехал.