Текст книги "Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП)"

Автор книги: Бенджамин Алир Саэнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

Двадцать один

В ВОСКРЕСНЫЙ ВЕЧЕР Я СОБИРАЛ всё, чтобы начать свои последние два месяца школы. Что я понял? Понял, что мои учителя – люди, и что некоторые – экстраординарные. Понял, что во мне было что-то, называющееся писателем.

И я понял, что иногда нужно отпускать людей, которых любишь.

Потому что если не отпустишь, ты всю жизнь проживёшь в печали. Ты наполнишь своё сердце прошлым. И не останется ни малейшего местечка для настоящего. И для будущего. Отпустить – это было сложно. И было необходимо. Необходимо – верное слово.

Ещё я понял, что любить кого-то и влюбиться в кого-то – разные вещи.

И понял, что в мире множество людей, как я, которые не могут понять, кто они. И не важно натуралы они или геи.

И, да, мы все связаны. И мы все хотели жить жизнь, которая достойна того, чтобы её жить. Может, некоторые люди и умерли, спрашивая себя, зачем они родились или почему они так и не нашли своё счастье. Но я не собирался умирать, задавая себе эти вопросы.

Двадцать два

СЬЮЗИ, ДЖИНА, КАССАНДРА и я по вечерам делали уроки у меня дома. Данте тоже присоединялся к нам. Иногда под столом мы держались за руки.

– Вам не нужно скрываться, – сказала Кассандра. – Мы знаем, что вы делаете.

– Мы и не скрываемся, – сказал Данте. – Мы просто очень замкнутые люди.

Кассандра указала на меня. – Он замкнутый. А у тебя, наоборот, эмоции всегда напоказ.

– Правда?

– Правда, – сказала она. – И это то, что делает тебя таким красивым. У тебя есть сердце, и ты не прячешь его. Ари этому ещё стоит учиться.

– Кто бы говорил, – сказала Джина, – Мисс Не Хочу Чтобы Мои Слёзы Кто-нибудь Видел.

– Женщинам нужно учиться защищать себя.

– Ты можешь организовать курсы, – сказала Сьюзи. – И я бы их посещала.

– Почему мы вдруг начали говорить обо мне? Мне не нравится, к чему это ведёт. Кассандра взяла свои заметки и начала просматривать их. – У меня завтра тест.

Мы все вернулись к урокам.

Так мы жили до конца семестра. По пятницам и субботам мы все ходили в кино или в пустыню и разговаривали. Мы много разговаривали. Иногда Сьюзи брала с собой парня, с которым встречалась, – Сверчка. Мы все так его называли, и ему это начало нравиться.

Одной ночью, мы пошли в пустыню, и Кассандра принесла две бутылки шампанского. – Вообще, они были куплены на Новый Год, но обстоятельства изменились.

– Незаконно пить алкоголь в нашем возрасте. Мы нарушаем закон.

Сьюзи просто посмотрела на меня. – И что?

– Мы криминальные элементы, от которых мир хочет избавиться.

– Может, мы не совершаем преступление.

– Вообще-то, совершаем, – сказал Данте, – но я сомневаюсь, что суд будет тратить своё время на разбирательства с нами.

– Ну, я скажу, что мы совершаем это преступление намеренно – и чёрт с ним. Джина издала этот классный злобный смех.

Кассандра открыла шампанское и достала пластиковые стаканы. Кассандра произнесла тост: – За Ари и Данте. Потому что мы любим вашу любовь.

Мило. Так чертовски мило.

Мы веселились. Алкоголя было недостаточно, чтобы опьянеть. Даже на немного, на самом деле. Большую часть своего шампанского я отдал Данте. Я всегда знал, что не вырасту любителем шампанского.

Я наблюдал, как Сьюзи поцеловала Сверчка в щёку, – Мой бунтарь во имя цели.

– Я бы тоже поцеловал тебя, но, может, это не так круто, как мне кажется сказал я, – так что считай себя поцелованной.

У Сверчка на лице появилась эта дурацкая улыбка. – Хорошо сказано.

Второй тост произнёс Сверчок. Перед тем, как мы вознесли стаканы, он сказал, – Что ж, наверное, мы должны произнести тост в честь мамы Ари. Она подала мне идею. Ну, через Ари.

– За мою маму, – сказал я, и все вознесли свои стаканы.

Но потом мы произнесли очередной тост, касающийся Сверчка. Я надеялся, что когда он вырастет, он изменит мир. Если останется со Сьюзи, они смогут изменить мир вдвоём. Я хотел жить в этом мире.

Мы с Данте уединились, чтобы немного пососаться. Кто, чёрт возьми, ввёл в обиход слово – сосаться? – Обжиматься? – Лизаться? Всё это заставляло меня чувствовать себя незрелым и глупым. Я ненавидел слово – глупый. И я ненавидел считать себя глупым.

– Это так по-старшекласснецки, – сказал Данте.

– Ну да, но я слишком замкнутый, чтобы выставлять себя напоказ.

– Натуралы сосутся перед своими друзьями, и мы не считаем их показушниками.

– Заткнись и поцелуй меня, Данте. Как мы по-твоему должны сосаться, если ты болтаешь, не затыкаясь?

– Хей! Ты в курсе, что мы никогда не занимались любовью в твоём грузовике? В кабине.

– Так, это уже супер-по-старшекласснецки.

– Все парни в соборе говорят о сексе в машине.

– Ты прикалываешься. Все эти мальчики-католики?

– В основном там умные мальчики-католики. Не знаю, насколько они нормальные. Как бы, мальчики в католической школе – просто парни, они не служители алтаря.

Потом мы услышали, как наши друзья зовут нас.

– Мы идём, прокричал я, – мы идём! Я вывернул руку Данте. – У нас даже пососаться не получилось.

– Нам не нужно всё время пытаться получить сексуальное удовольствие.

– Ты ещё пожалеешь об этих словах, мистер Кинтана.

Мы вернулись к ним, держась за руки.

– И чем вы там занимались? На лице Джины была ухмылка.

– Наблюдали за ящерицами.

Я попал прямо в точку – Кассандра никогда не упускала возможности сказать хороший каламбур. – Скорее за ящерицами друг друга. И, да, они смеялись и смеялись, а когда перестали, я сказал, – Повадки старшеклассников меня не привлекает. Сдаёшь обороты, Кассандра.

– Я всю свою жизнь потратила на то, чтобы быть женщиной. Дай мне побыть девочкой.

Я любил Кассандру. Было что-то в её речи – не то, что она говорила, а как она говорила. Мне было интересно, сколько сердец она разобьёт.

– Ты думаешь большая часть старшеклассников занимаются сексом?

– Некоторые – да, – сказала Сьюзи. – Большинство – нет. Девушки, которые занимаются сексом, отрицают это. А большая часть парней, которые говорят, что занимались сексом, просто кучка врунов.

– Тогда, – сказала Джина, – когда, с моральной точки зрения, приемлемо заниматься сексом?

– Никогда, – сказала Кассандра. – Может, это зависит от религии. Если ты католик, тогда с моральной точки зрения это никогда не будет приемлемо – только если, конечно, вы не пытаетесь завести детей.

– В Америке извратили понятие секса, – сказала Сьюзи. – Если ты занимаешься сексом вне брака, просто не говори никому. Никто не будет спрашивать. И, вот правда, никто не хочет этого знать. И всё будет нормально. Просто не говори об этом. Каждый раз, когда я вижу беременную женщину, я хочу подойти к ней и сказать, «вижу, у вас был секс. Вы молодец.»

Сверчку очень понравились слова Сьюзи.

Затем вскочила Джина. – Если парень встречается с девушкой, люди и не предполагают, что они занимаются сексом. Но если парень встречается с другим парнем, ну, тогда все предполагают, что они, совершенно точно, занимаются сексом. Потому что все знают, что парни-геи сексуально озабоченные.

– Это нечестно.

– Ну, будучи гомосексуалами, придётся с этим смириться.

Мы с Данте подумали, что это очень смешно. Но почему люди постоянно говорят о нашем сексуальном выборе? Выборе? Это не как выбирать между двумя кандидатами, выдвигающимися в президенты. Это совсем не так.

Двадцать три

ВЕЧЕР ПЯТНИЦЫ, И Я ТОЛЬКО ЧТО вернулся с пробежки. Иногда было хорошо пробежаться в одиночестве. Очень хорошо. Я сидел на крыльце, позволяя сердцебиению замедлиться, с меня ручьём тёк пот. Мама вышла из дома. Она села рядом со мной.

– Хорошо выглядишь, мам.

– Я еду встретиться с друзьями, поужинать и выпить. Мне не очень хочется уходить, но мне нужно научиться жить без твоего отца. И я уверена, что хорошо проведу время. У меня замечательные друзья. И они всегда знают, как рассмешить меня. Мне бы не мешало немного посмеяться.

– Правильно, мама.

– Данте скоро приедет. Мы, наверное, потусуемся в Чаркоэлере. Веселись, мама. Если сильно напьёшься, позвони мне, я заберу тебя. И даже не буду требовать объяснений.

Она засмеялась. – Комендантский час для меня случаем не установлен?

Я смотрел, как она уезжает. Я услышал, что Легс скребётся о входную дверь. Я открыл для неё дверь, и она плюхнулась рядом со мной.

В тот же момент, я увидел, как Данте выпрыгивает из машины своего отца.

– Привет, – сказал он.

– Привет. Хочешь потусоваться в Чаркоэлере и послушать радио?

– Не отказался бы. Мы улыбались друг другу. – Ты когда-нибудь снимаешь свою футболку на пробежке?

– Не-а. Я знаю, какая игривая улыбка была на моём лице. – Моя мама уехала на весь вечер, а мне нужно принять душ – и я хотел спросить, не хотел бы ты присоединиться ко мне. Или, может, такие развлечения не для тебя.

– Увидимся в душе. Он, вместе со следующей за ним Легс, уже открывал сетчатую дверь.

Я рассмеялся. Думаю, это значит да.

Двадцать четыре

НАША ЖИЗНЬ ВЕРНУЛАСЬ к некоему подобию нормальности. Нормальность. Интересное слово. Как вообще гею такое слово использовать? Мы с Данте начинали понимать, что наша любовь друг к другу – это непросто. И никогда не будет простой. – Любовь больше не была новым словом. Это мы должны были делать это слово новым – даже когда оно казалось старым.

Однажды вечером Сьюзи объявила:

– Меня приняли в Университет Эмори в Атланте.

Данте сжал кулак в воздухе:

– Я знал, что тебя примут. Ари уже знает, но меня тоже приняли в Оберлин – со стипендией.

Я смотрел на Данте. Мне так нравилось видеть его счастливым.

– Меня приняли в UT, – сказал я.

– Ура! – Джина немного потанцевала, сидя за моим кухонным столом. – Меня тоже.

– Хочешь быть соседями по комнате?

– Чёрт возьми, нет! Я не буду жить с невозможным красавчиком. Ты отпугнёшь всех моих потенциальных женихов.

– Приятно знать, что ты всё продумала наперёд.

Мы с Данте обменялись взглядами. Мы были счастливы. И нам было грустно.

Двадцать пять

ОДНАЖДЫ В ЧЕТВЕРГ ВЕЧЕРОМ ЗАЗВОНИЛ телефон. Мама ответила. Звонили ей, а не мне. Я надеялся, что это Данте. Каждый раз, когда звонил телефон, я всегда надеялся, что это Данте.

Я вышел на крыльцо, и Легс последовала за мной, и почему-то я почувствовал странное спокойствие… Я просто сидел там, пока начинало садиться солнце. Я хотел вдохнуть всё это спокойствие и закатное солнце и сохранить это в себе навсегда. Я закрыл глаза.

Я почувствовал, как мама села рядом.

– Угадай что?

– Сколько попыток у меня есть? – Я посмотрел на неё, и она посмотрела, посмотрела… – Мам, что-то случилось? Что-то плохое?

– Нет, ничего плохого. Просто случилось что-то очень хорошее с твоей мамой.

– Что именно?

Её губы задрожали, и слёзы потекли по её лицу.

– Меня назвали учителем года.

Я не смог сдержаться. Я издал самый громкий в своей жизни «Ajúaaaaaa![33]33
  Ура-а-а!


[Закрыть]» Я обнимал и обнимал её.

– Ах, мам, я так горжусь тобой!

Она не могла перестать улыбаться.

– Но ты знаешь, что бы сказал твой отец.

– Да, думаю, знаю. Он бы сказал: «Давно пора».

– Именно это он бы и сказал.

– Ну, я только что сказал это за него. – Я был так счастлив, что захотел сделать что-нибудь безумное, поэтому выбежал на пустую улицу и закричал: – Моя мама – учитель года! Да, сэр, Лилиана Мендоса – учитель года!

– Ари, соседи подумают, что ты сошёл с ума.

– Я и схожу с ума, мам. Я схожу с ума от любви к тебе.

Некоторые соседи действительно вышли. – Всё в порядке, – сказал я. – Я не сумасшедший. Я просто праздную. Мою маму назвали учителем года.

Наша соседка, миссис Родригес, очень милая старушка, просто покачала головой и улыбнулась. – О, это замечательно. Ты так много работала, Лилиана. Просто замечательно. – А соседи, которые вышли посмотреть, что происходит, подошли и сказали невероятно добрые вещи вроде: «Мы так тобой гордимся». А моя мама выглядела такой же сияющей, как закатное солнце.

Когда соседи ушли, мы с мамой просто сидели на крыльце. Я понял, что мы оба плакали. – Боже, как я хочу, чтобы твой отец был здесь.

– И я, мам. Я скучаю по нему больше всего на свете.

Знаешь, я не думаю, что когда-либо чувствовал себя настолько близко к маме, как в тот момент. Забавно, как столько разных чувств могут одновременно нахлынуть на тебя.

***

В пятницу утром я чувствовал себя каким-то героем – и при этом ничегошеньки не сделал. Фотография моей мамы была на первой полосе Эль-Пасо Таймс. Там цитировали одного из её бывших учеников, молодого юриста, окончившего Гарвардскую юридическую школу.

– Всю мою учёбу в колледже и в юридической школе я часто думал о ней. Она была лучшим учителем, который у меня когда-либо был.

Мистер Блокер весь лучился.

– Передай своей маме, что она мой образец для подражания.

Все мои учителя поздравляли меня, как будто я сам приложил руку к награде мамы.

После школы мы шли к моему пикапу на парковке. Сьюзи, Джина и Кассандра всё смотрели на меня.

– Ари, ты такой молчаливый.

Я пытался дышать. Будто я не мог отдышаться. Мне просто хотелось дойти до своего пикапа. Я должен был дойти до своего пикапа. И вот я увидел его в нескольких метрах от себя.

– Ари, ты в порядке? – Я услышал голос Кассандры. Я оперся о свой пикап, как будто собирался отжаться, и посмотрел на небо.

– Какое синее небо, – прошептал я.

– Ари?

– Сьюзи, тебе когда-нибудь говорили, что у тебя такой голос, что он мог бы исцелить весь мир?

– Ой, Ари…

– Я скучаю по отцу. Он никогда не вернётся. Я это знаю. Я всё время думаю, что он войдёт в дверь и скажет маме, как он гордится ею. Я рад за маму. Она так много работала. А мне так грустно. Бывают дни, когда я ничего не хочу чувствовать. Я знаю, что всему своё время. Но почему каждое время года должно причинять боль? В Библии не сказано, чего стоит каждое время года. В Библии не написано, какую цену тебе придётся заплатить, когда придёт время воздержаться от объятий.

Я уткнулся в плечо Кассандры и заплакал.

– «Сеющие в слезах будут пожинать с радостью[34]34
  Это цитата из Библии, конкретно из Псалма 126:5-6 (в зависимости от перевода)


[Закрыть]», – шепнула она.

Двадцать шесть

ДАНТЕ ПРИШЕЛ ПОСЛЕ ШКОЛЫ, неся вазу с двумя дюжинами жёлтых роз. Он протянул вазу моей матери. – Семья Кинтана очень гордится. Это от всех нас – от мамы, папы, Софокла и меня. Но в основном от меня.

– Твоя цель в жизни – заставлять всех улыбаться?

Он кивнул. – Миссис Мендоса, это лучше, чем работать ради денег.

Мы стояли близко друг к другу, и она сказала: – Останьтесь здесь. Она вернулась на кухню с фотоаппаратом. Сделала несколько снимков. – Идеально, – сказала она.

***

Данте и я лежали на спальных мешках, которые мы разложили на полу моей комнаты. Легс лежала рядом с нами. Внутри меня, казалось, не было ни одного слова. Я держал Данте, а потом он поцеловал меня и сказал:

– Я хочу, чтобы у нас всё было иначе.

– И я тоже.

– Думаешь, мы когда-нибудь будем жить вместе?

– Этим можно утешаться, правда?

– Это последняя строчка из «И восходит солнце» – и она имеет иронический смысл. Это трагическая строчка.

– Я думал, ты сказал, что никогда не дочитаешь её.

– Ну, раз ты её читаешь, я тоже должен дочитать до конца.

– Я не Джейк, а ты не леди Брет – может, у нас есть шанс.

– Этим можно утешаться, правда? – сказал он.

И мы тихонько посмеялись в темноте.

Загремел гром. Потом пошёл дождь. Сначала тихо – потом это был настоящий ливень, бьющий по крыше.

– Пошли, – сказал я, потянув его на себя. – Пойдём на улицу.

– На улицу?

– Я хочу поцеловать тебя под дождём.

Мы выбежали перед домом в одних трусах. Дождь был ледяной, и мы оба дрожали. Но когда я поцеловал его, он перестал дрожать, и я тоже перестал. – Ты красивый, безумный мальчик, – прошептал Данте, когда я обнимал его. Я мог стоять там вечно. Целуя его под дождём.

Двадцать семь

ВОКРУГ НАГРАЖДЕНИЯ моей матери званием «Учитель года» было много суматохи. Католические дочери организовали уличный праздник перед нашим домом – с полным комплектом мариачи[35]35
  Мариачи – это мексиканский музыкальный ансамбль, традиционно играющий на струнных инструментах (виуэлас, гитары), трубах и иногда других инструментах. Они известны своей яркой и праздничной музыкой, часто исполняющейся на торжествах и фестивалях


[Закрыть]. Наш дом был завален цветами. У моей матери было много поклонников. Некоторые цветы оказались в моей комнате. Я ненавидел цветы.

И я даже познакомился с женщиной на розовом «Кадиллаке», которая пришла поздравить мою мать и подарила ей продукцию Mary Kay. Она была в восторге. Она любила Данте. – Если бы мне было на сорок лет меньше, я бы увезла тебя и забрала с собой в Лас-Вегас.

Мы с Данте просто переглянулись.

В школьном округе прошла церемония награждения, где моей матери вручили очень красивую табличку и большой толстый чек. Моя мать сказала, что это очень щедро со стороны школьного округа. Я сказал ей: – Папа бы сказал, что этого недостаточно после всей работы, которую ты проделала.

Моя мама просто улыбнулась. – Так ты будешь поступать, Ари? Всегда напоминать мне, что сказал бы твой отец?

– Думаю, да, мам. Это тяжелая работа – но кто-то должен это делать.

***

Я считал, что самой лучшей наградой для моей матери стало письмо, которое она получила от Ящерицы, её бывшей ученицы. Мама разрешила мне его прочитать:

Дорогая миссис Мендоса,

Я получил новости от одного из моих старых одноклассников из средней школы Джефферсона. Он сказал, что вы наконец-то получили признание за свою работу в классе. Учитель года. Я знаю, что вы должны гордиться этой наградой – но вы не можете быть так горды, как я.

Возможно, я упоминал это вам в одной из моих ежегодных рождественских открыток, но я храню фотографию вас и меня, сделанную на моём выпускном вечере, на своём столе. Я всегда держу эту фотографию в руках, прежде чем приступить к делу в зале суда – и разговариваю с ней. Ну, я разговариваю с вами. И я говорю: – Ладно, миссис Мендоса, давайте мы с вами пойдём в этот зал суда и покажем им, как это делается. Я всегда представляю вас в этом зале суда. И я никогда не делаю ничего такого, чем бы вы не гордились. Вы установили для меня стандарт совершенства, которому я всегда стремился соответствовать.

Мне часто говорят, что я очень преданный адвокат – этим моя жена восхищается во мне. Я узнал, что значит быть преданным своей профессии, от вас. Я не думаю, что я когда-либо говорил вам, что женился на учительнице. Она в полной мере педагог, как и вы. Я очень горжусь её преданностью – и её любовью к ученикам.

Я узнал от вас, что нельзя быть хорошим учителем, если ты не хороший человек. Вы также научили меня тому, что женщин следует уважать и что учителя недооценены обществом, в котором мы живём. Я старался не повторять ту же ошибку, что и наше общество, считая, что моя работа важнее её.

Я никогда не устаю рассказывать людям, как я получил своё прозвище. Даже мои племянники и племянницы называют меня дядей Ящерицей. Оглядываясь назад, я пришёл к выводу, что выпустить тех ящериц в вашем классе было самым умным поступком в моей жизни.

Я знаю, что говорил вам это раньше – но я никогда не перестану благодарить вас за то, что вы спасли мне жизнь. Я испытываю к вам только уважение и привязанность. Я чувствую, что всегда буду вашим учеником. Я всегда буду чувствовать связь с вами. Позвольте мне ещё раз сказать, как я горд, как я счастлив, как я благословен, что сидел в вашем классе.

С любовью,

Джексон (он же Ящерица)

В письме был приложен золотой кулон в виде ящерицы на золотой цепочке. Моя мать надела его. – Думаю, я буду носить это до самой смерти.

Двадцать восемь

– МАМ, ЗНАЕШЬ, С ТЕХ ПОР как я вернулся из поездки к Бернардо, у меня не было времени подумать об этом.

– Ты хочешь поговорить об этом?

– Хочу. Но думаю, ты, возможно, нет.

– Это неправда. Уже нет. – Моя мать посмотрела на меня. – О чём ты думаешь?

– Ты знаешь имя человека, которого убил Бернардо?

– Да, – сказала она. – Этого человека звали Солитарио Мендес.

– Ты знаешь, где он – где она похоронена?

– Кладбище Маунт Кармел.

– Откуда ты это знаешь?

– Страница некрологов. Это был худший период в моей жизни. Знать, что я родила сына, который убил другого человека.

– Ты ничего плохого не сделала.

– Я знаю. Но это было больно. И мне было так стыдно. Часть меня умерла. Мне потребовалось много времени, чтобы снова почувствовать себя живой. Жизнь, Ари, может быть ужасной вещью. Но жизнь может быть невероятно прекрасной. Это и то, и другое. И мы должны научиться удерживать эти противоречия внутри себя, не отчаиваясь, не теряя надежды.

Двадцать девять

СУББОТНЕЕ УТРО, И Я УЖЕ РЕШИЛ, что собираюсь делать в этот день. Я взял лист бумаги и написал короткую записку. Я писал медленно и обдуманно. Взял конверт и написал имя, которое выбрал.

Я поехал в цветочный магазин и купил букет жёлтых и белых цветов.

Я поехал на кладбище Маунт-Кармел. Оказалось, что это самое большое католическое кладбище в округе. Мне стало страшно. Я подумал, что никогда не найду могилу. Я поехал в офис и спросил, где похоронен Солитарио Мендес. Милая женщина дала мне карту и показала, где находится могила.

Мне не потребовалось много времени, чтобы её найти. Это был простой камень с датами рождения и смерти. Её смерти. Двадцать четыре года. Там не было ничего, что указывало бы на жизнь или ужасную смерть. Я старался не представлять её последние секунды.

Я стоял и смотрел на имя. Я положил цветы перед могилой. Достал записку, которую написал, и прочитал её вслух. Это было не совсем молитва:

«Моё имя Аристотель Мендес. Мы никогда не встречались. Но мы связаны. Всё связано. И не все эти связи похожи на что-то хорошее, человечное или достойное. На вашей могильной плите написано СОЛИТАРИО МЕНДЕС. Но я хотел дать вам другое имя. Надеюсь, это вас не оскорбит. Мне бы не хотелось думать, что я причиняю вам ещё одну жестокость. Я знаю, что это немного высокомерно – давать вам имя, которое вы никогда не выбирали – но я намерен этот жест как проявление доброты. Я думаю о вас как о Камиле. Я думаю о вас как о красивой, и Камила – прекрасное имя. Я буду носить это имя повсюду. Я не могу исправить то, что мой брат сделал с вами – но это единственный способ, который я могу придумать, чтобы почтить вашу жизнь. Почитая вашу жизнь, возможно, я смогу почтить и свою собственную».

Я положил записку обратно в конверт, который я подписал «Камила». Запечатал его и привязал к цветам ниткой, которую я прихватил с собой.

Я уже решил, что никогда никому не расскажу о своём визите к могиле Камилы – не потому, что мне было стыдно, а потому, что это было что-то между мной и ею.

Я долго сидел в своём пикапе. А потом поехал домой.