Текст книги "Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП)"

Автор книги: Бенджамин Алир Саэнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

Три

МЫ ОСТАНОВИЛИСЬ В КЛАУДКРОФТЕ, маленьком городке, который был переполнен магазинами, несколькими галереями и парой салунов. Данте начал бродить вокруг, пока я заправлял грузовик.

Он помахал мне, подавая знак следовать за ним в одну из галерей. Там не было никого, кроме женщины, которая выглядела спокойной, дружелюбной и утончённой. Данте нравилось слово – утончённый. Я понял, что это слово означает богатого человека, который знал, как быть милым с людьми, которые не были так богаты, как он. Может быть, я ошибался на этот счёт. Но она действительно казалась богатой женщиной, которая к тому же оказалась милой.

Я стоял рядом с Данте, когда он смотрел на картину, и мне захотелось прикоснуться к нему, положить руку ему на плечо. Но я этого не сделал. Конечно, я этого не сделал.

Женщина улыбнулась нам.

– Симпатичные молодые люди, – тихо сказала она.

Данте улыбнулся ей.

– Ты что, флиртуешь с нами?

У неё был мягкий смех, а морщинки вокруг глаз почему-то делали её немного грустной. Мне нравились её чёрные глаза, которые казались ещё чернее на фоне бледно-белой кожи.

Я понял, что пялился на неё. И когда наши глаза встретились, я почувствовал, что меня поймали за чем-то неправильным. Я отвёл взгляд.

– Мне нравится эта, – сказал Данте. На картине не было ничего, кроме синевы, и трудно было сказать, было это небом или водоёмом. Или может быть, океаном. И там был один глаз, из которого выглядывало что-то похожее на слёзы, падающие из него, только слёзы были не слезами, а прямой линией маленьких стрелок, падающих вниз. А по краям картины была какая-то надпись, хотя разобрать слова было почти невозможно. – Это невероятно.

Я не думал, что картина была невероятной. Но мне она понравилась. И мне понравилось, что художник пытался что-то сказать, хотя я и не знал, что именно. Но это заставило меня захотеть остановиться и изучить её, так что, возможно, именно это Данте имел в виду под – невероятным.

– Тебе она нравится, Ари?

Я кивнул. Каким-то образом я понял, что он знает, что я не разделяю его энтузиазма. Я всегда думал, что он знает, о чём я думаю, даже когда я знал, что это не всегда так.

– Это одна из картин моего сына. Это все картины моего сына.

– Вау. Он очень одарённый.

– Да, он был таким.

– Был?

– Он недавно умер.

Мы оба кивнули.

– Мне жаль, – сказал я.

– Он был молод. Он был так молод. – А потом она отстранилась, как будто хотела прогнать печаль. Она улыбнулась Данте. – Я рада, что тебе нравится картина.

– О чём говорится в надписи? – спросил я.

– Это стихотворение, которое он написал. Оно приклеено скотчем к обратной стороне картины в конверте.

– Мы можем его прочитать?

– Да, конечно.

Она подошла к тому месту, где мы стояли, а затем сняла картину со стены.

– Возьми конверт, – сказала она.

Данте осторожно развернул конверт с обратной стороны картины.

Женщина повесила картину обратно на стену.

Данте держал конверт так, словно это было что-то очень хрупкое. Он уставился на него. Я мог видеть, что там было написано: – Что именно придает вещам значение? Он достал из конверта лист бумаги и развернул его. Уставился на почерк. Затем посмотрел на женщину, которая вернулась на своё место за антикварным столом, где сидела, когда мы вошли. Она казалась идеальной и в то же время сломленной.

– Меня зовут Данте.

– Какое прекрасное имя. Я Эмма.

Я думал, она похожа на Эмму. Не уверен, почему я так подумал.

– Я Ари, – сказал я.

– Ари?

– Это сокращение от Аристотель.

У неё была супер-красивая улыбка.

– Аристотель и Данте, – сказала она. – Как мило. Имена вам подходят. Данте – поэт и Аристотель – философ.

– Данте – поэт, это точно. Но не думаю, что меня можно назвать философом. Сейчас или когда-либо.

– Хм, – сказала она. – Ты не производишь на меня впечатления поверхностного молодого человека. Ты много думаешь?

– Он всегда думает. – Мне было интересно, когда Данте собирается вмешаться и высказать своё мнение. – Он всё время думает обо всём. То есть действительно обо всём.

– Я слишком много думаю, – сказал я.

– Нет такой вещи, как слишком много думать. Мир был бы лучше, если бы все больше думали и меньше говорили. Ненависти могло бы быть гораздо меньше, – Она посмотрела на нас обоих, как будто пыталась увидеть, кто мы на самом деле. – Итак, Ари, возможно, ты просто философ, которым, как ты думаешь, не являешься. Смирение – прекрасное качество. Держись за это.

Данте указал на стихотворение, которое держал в руке, а затем на неё.

– Ты прочтёшь его нам?

– Нет, не думаю, что смогу, – отказ был не совсем резким. Он был мягким, и мне показалось, что я слышу надломленность в её голосе. Я знал, что она жила с болью внутри себя. – Почему бы тебе не прочитать его нам, Данте?

Он уставился на стихотворение.

– Я не уверен, что смогу отдать ему должное.

– Поэт знает, как читать стихотворение.

– Что, если я всё испорчу?

– Уверена, ты этого не сделаешь, – сказала она. – Просто прочти его так, как если бы ты написал его. В этом весь фокус.

Данте кивнул. Он уставился на надпись и начал читать. Мягкий и уверенный голос заполнил пустую галерею:

Это не картина. И это не стихотворение. Это не океан. И это не небо. Словам не место на картине. Слова учителя рисования, который сказал мне, что я никогда не стану художником. Стихам не место на картине. И я не принадлежу этому миру. Это не картина. И это не мой глаз плачет по ночам о возлюбленном, которого я никогда не знал. Это не о моей боли и не об одиночестве ночей, которые я пережил в одиночестве своей собственной тюрьмы.

Я слепну, и скоро больше не смогу видеть. Но то, что я видел и что чувствовал, никогда не имело значения, и глаз, который смотрит на тебя, исчезнет. Мои глаза, мои стихи и моё искусство не имеют значения. По крайней мере, в мире, где ничто не может иметь значения.

Моя мать учила меня, что любовь – это единственное, что имеет значение, и её любовь живёт в моём сердце, и это не то, что можно купить или продать, и она здесь, в этой картине и в этом стихотворении, и именно поэтому то, что мы называем искусством, имеет значение.

Мужчина, который любит другого мужчину, не имеет значения, потому что он не мужчина. И его картины, и его стихи, и всё, что он думает, или говорит, или чувствует, не имеют значения. Это то, во что верят люди. Но это ложь, и я не верю в неё. Итак, я стал художником и поэтом, чтобы я мог рисовать и писать о вещах, которые имеют значение. Даже если они имеют значение только для меня. И это единственное, что имеет значение.

Я увидел тихие слёзы, текущие по лицу Эммы, и подумал о слове – достойная. Это было единственным словом, которое я мог подобрать, чтобы описать её. Мать была такой же на похоронах тёти Офелии. Эмма посмотрела на Данте и тихо сказала:

– Ты читаешь как поэт. Это было прекрасно.

Данте улыбнулся.

– Ну, возможно, не так прекрасно, как твой сын.

Данте – он всегда знал, что сказать.

И она сидела там, просто сидела, потому что ей больше нечего было сказать. И мы с Данте стояли там, просто стояли, потому что нам больше нечего было сказать. И, казалось, в этой маленькой галерее царил какой-то покой, окруженный работами человека, который был мёртв и которого мы не знали, а также окружённый материнской любовью. Я никогда раньше не думал об этих вещах, и теперь, когда я думал о них, я не знал, если мне нравилось думать о том, как сильно матери любят, потому что знать это было больно. И я не хотел жить с болью. Но это было намного лучше, чем ненависть к себе, которая была просто глупым способом жить.

Я улыбнулся Эмме. И она улыбнулась в ответ. Данте прислонился ко мне, и я позволил ему сделать это. Тишина в комнате была почти как песня. И Эмма, и Данте, и я, мы пели песню тишины. Иногда тишина была единственной песней, которую стоило петь.

В вашей жизни есть моменты, которые вы всегда будете помнить. Голос матери в голове. Я был счастлив, что её голос жил внутри меня. Я знал, что всегда буду помнить этот момент и эту женщину по имени Эмма, которую я знал и не знал. Но я знал одно: она была человеком, который имел значение. И это было всё, что мне нужно было знать.

Забавно, я никогда не обращал особого внимания на взрослых, потому что, ну, потому что я просто не думал о них и о том факте, что у них была такая же жизнь, как у меня. Наверное, я просто думал, что они здесь главные и им нравится указывать тебе, что делать. На самом деле я не думал ни о чём, кроме того, что чувствовал. Чёрт, я жил в довольно маленьком грёбаном мире.

И этот мир, в котором я жил сейчас, был сложным и сбивающим с толку. Мне было немного больно знать, что другим людям тоже больно. Взрослые. Им больно. И это было хорошо – знать это. Это был лучший мир, в котором я жил сейчас. Это было лучше. Теперь мне было лучше. Это было так, как будто я был болен и выздоравливал после болезни. Но, возможно, это было неправдой. Я просто был глупым ребёнком. И эгоистичным.

Может быть, это и есть то, что значит быть мужчиной. Ладно, так что, возможно, я ещё не был мужчиной. Но, может быть, я был уже ближе к тому, чтобы им быть.

Я больше не был мальчиком, это точно.

Четыре

Я ЕХАЛ ПО лесной тропинке в поисках места для лагеря. Данте был погружён в свои мысли. В любом случае, я не очень полагался на него. На дороге была развилка, которая вела к небольшой поляне. Она была идеальной. Из-за теней казалось, что уже поздно. Но я знал, что у нас не так много времени, прежде чем действительно стемнеет.

– Давай приступим к работе.

– Просто скажи мне, что делать.

– Впервые такое слышу от тебя.

Мы ухмыльнулись друг другу.

Там, где был последний костёр, по кругу лежали камни. Мы достали журналы, захваченные мною из дома. Я положил несколько поленьев туда, где ещё оставалось немного золы, и где лежало наполовину сгоревшее потушенное полено. Потом принёс жестяное ведро, наполненное ветками и растопкой.

– Как получилось, что ты принёс всё это из дома, когда мы могли бы собрать всё это здесь?

Я схватил немного земли и сжал её в кулаке.

– Всё сырое. Папа сказал, что мы должны быть подготовленными. Потому что никогда не знаешь наверняка, – я улыбнулся и бросил пригоршню грязи так, что она попала Данте прямо в грудь.

– Эй! – но Данте не уступил мне, поэтому мы играли в снежки из влажной почвы и бегали вокруг пикапа, пока, наконец, не устали.

– Нам не потребовалось много времени, чтобы испачкаться, верно?

Я пожал плечами.

– Мы приехали веселиться.

Данте смахнул немного земли с моего лица. Затем потянулся и поцеловал меня.

Мы стояли там и долго целовались. Я почувствовал, как всё моё тело дрожит. Я притянул его ближе, и мы продолжали целоваться. Наконец, я сказал:

– Нам нужно закончить разбивать лагерь. Пока не стемнело.

Данте наклонил голову и стукнул меня по плечу. Мы оба смотрели на собирающиеся тучи и прислушивались к отдалённым раскатам грома.

– Давай приступим к делу.

Вот оно, то чувство энтузиазма, которое всегда присутствовало в его голосе. Но было в нём что-то ещё. Что-то настойчивое и живое.

* * *

Мы сидели вокруг костра. Мы были в пальто, и холодный бриз грозил перерасти в порывистый ветер.

– Похоже, собирается шторм, – сказал Данте. – Думаешь, палатка выдержит?

Я кивнул.

– О, Данте, ты недоверчивый. Она выдержит.

– У меня есть сюрприз.

– Сюрприз?

Он пошёл в палатку и вернулся с бутылкой ликёра в руках. Он улыбался и выглядел очень довольным собой.

– Я украл это из винного шкафа отца.

– Ты сумасшедший мальчишка. Сумасшедший, безумный мальчишка.

– Они не узнают.

– Очень надеюсь.

– Ну, я подумал, что если бы я спросил, они могли бы сказать – да.

– Действительно?

– Они могли бы это сделать.

Я недоверчиво взглянуд на него.

– И ты знаешь, что они говорят: лучше просить прощения, чем просить разрешения.

– Серьёзно? – я покачал головой и улыбнулся. – Как тебе удается выходить сухим из воды с…

– Со всеми вещами, которые мне сходят с рук? Я Данте.

– О, это и есть ответ?

Поговорим о дерзком.

– Ну, порой я немного дерзкий.

– Ты украл бурбон у своего отца.

– Мелкая кража не делает меня вором. Она делает меня бунтарем.

– Ты свергаешь правительство своего отца?

– Нет, я беру у богатых и даю бедным. Он богат бурбоном, а мы бедны им.

– Это потому, что мы несовершеннолетние. И твоя мать собирается расправиться с тобой.

– Расправа – это слишком сильное слово.

– Не могу поверить, что ты украл целую бутылку бурбона у своего отца. Это потому, что тебе нравится драма?

– Я не люблю драму. Просто хочу чувствовать себя живым, раздвигать границы и тянуться к небу.

– Да, ну, если ты выпьешь достаточно бурбона, то будешь стоять на коленях на земле.

– Ладно, закончим с этим разговором. Мужчина, которого я люблю, не поддерживает меня.

– Что ты там говорил о том, что не любишь драмы?

Он проигнорировал мой вопрос.

– Я наливаю себе выпить. Если ты не хочешь принять участие в распитии краденого ликёра, тогда я с радостью выпью один.

Я потянулся за пластиковым стаканчиком и протянул его ему.

– Наливай.

* * *

Мы сидели на складных стульях рядом друг с другом. Мы целовались, а потом говорили. Мы, конечно, пили наш очень взрослый напиток из бурбона и колы. Хотя я не был уверен, действительно ли взрослые пьют бурбон с колой. И, на самом деле, мне было наплевать. Я был просто счастлив слушать, как Данте говорит, и чувствовать, как он наклоняется ко мне, а затем целует. Были только я, он, темнота вокруг нас, угроза шторма, и ещё был костёр. Казалось, что Данте появляется из темноты, его лицо сияет в свете огня. Я никогда не чувствовал себя таким живым и думал, что никогда никого и ничего не полюблю так сильно, как любил Данте в этот самый момент. Он был картой мира и всем, что имело значение.

А потом наши поцелуи стали серьёзными. То есть они были очень серьёзными. Настолько, что всё моё тело дрожало. Я не хотел останавливаться и обнаружил, что стону, и Данте тоже стонал. Это было так странно, так красиво, так необычно, и мне нравились эти стоны. А потом сверкнула молния, мы оба отскочили назад и рассмеялись. Тут начался дождь, и мы побежали в палатку.

Мы слышали, как дождь барабанит по палатке, но внутри было безопасно. Каким-то образом шторм заставил нас чувствовать себя в безопасности. Мы целовались и снимали друг с друга одежду. Ощущение кожи Данте на моей коже, шторм, молния, гром, казалось, исходили от меня, и я никогда не чувствовал себя таким живым. Всё моё тело тянулось к нему, к его вкусу и запаху. Я никогда не знал этого, этого ощущения тела, этой любви, этой вещи, называемой желанием, которая была голодом. Я не хотел, чтобы это заканчивалось. Потом было электричество, которое выстрелило сквозь меня, и я подумал, что, может быть, это было похоже на смерть. Я не мог дышать и упал обратно в объятия Данте, а он продолжал шептать моё имя: – Ари, Ари, Ари. Я тоже хотел прошептать его имя, но у меня не было слов.

И я обнял его.

И я прошептал его имя.

И я заснул, обнимая его.

* * *

Когда я проснулся, уже рассвело.

Я чувствовал спокойствие этого дня.

Я слышал ровное дыхание мальчика, спящего рядом со мной. Но в тот момент он казался мне больше похожим на мужчину. И моё собственное тело, казалось, не принадлежало мальчику. Больше нет. Я действительно думаю, что есть моменты, которые меняют тебя, моменты, которые говорят тебе, что ты никогда не сможешь вернуться к тому, с чего начал. Ты не хочешь возвращаться к тому, кем ты был раньше, потому что ты стал кем-то другим. Я уставился на Данте. Изучал его лицо, шею, плечи.

Я накрыл его и медленно отодвинулся. Не хотел его будить.

Я расстегнул молнию на палатке. Воздух был холодным, когда вышел на солнечный свет голым. Холодный ветерок коснулся тела, и я задрожал. Но я не возражал. Я никогда не замечал своего собственного тела, так, как сейчас. Это было так ново, я чувствовал себя как ребёнок, который издал звук, а потом внезапно понял, что у него есть голос. Это было так. Это был своего рода трепет, которого я никогда не испытывал, и я знал, что, возможно, никогда больше не испытаю. Я просто стоял там. Не улыбаясь, не смеясь, а просто стоя там так тихо, как только мог.

Я сделал вдох. Потом ещё один.

Тогда я почувствовал смех, раздающийся во мне, которого я никогда раньше не ощущал. Я почувствовал себя сильным. На мгновение я почувствовал, что никто в мире никогда не сможет причинить мне боль.

И да, я был счастлив. Но это было больше, чем просто счастье. Я подумал, что это, должно быть, то, что моя мать называла радостью.

Вот что это было. Радость.

Ещё одно слово, которое росло внутри меня.

* * *

Когда Данте проснулся, я лежал рядом с ним. Он улыбнулся мне, и я провёл большим пальцем по его лицу.

– Привет, – прошептал я.

– Привет, – прошептал он в ответ. Не знаю, как долго мы лежали так, уставившись друг на друга, не желая говорить, потому что все, что мы сказали бы, было бы неправильным. Неправильным, потому что любое слово, которое мы использовали бы, испортило бы тишину и её красоту. Да, это правда, что слова могут привести к пониманию. Но они тоже могут привести к недоразумениям. Слова были несовершенными.

Это молчание между мной и Данте было идеальным. Но молчание должно было когда-нибудь быть нарушено. И как раз в тот момент, когда я собирался что-то сказать, Данте произнёс:

– Пойдём прогуляемся.

* * *

Я смотрел, как он одевается в палатке, и мне было всё равно, что он заметил.

– Тебе нравится наблюдать за мной?

– Нет. Мне просто больше нечем заняться, – я одарил его улыбкой.

– Это было так мило с твоей стороны.

– Да?

Он закончил завязывать теннисные туфли, а затем наклонился и поцеловал меня.

Мы расправили спальные мешки, одеяла и подушку Данте.

– Мне нужна моя подушка.

Мне понравилась его подушка. Она пахла им.

Мы умылись, почистили зубы и причесались, используя боковые зеркала грузовика. Данте потратил много времени, расчёсывая волосы пальцами, хотя казалось, что он никогда этого не делал. Как будто ветерок всегда танцевал в его волосах.

Иногда мне казалось, что я долго спал, а когда я встретил Данте, то начал просыпаться, и видеть не только его, но и подлый, ужасный и удивительный мир, в котором я жил. Мир был страшным местом для жизни, и он всегда будет таким, но вы можете научиться не бояться его. Думаю, мне нужно было решить, что было более реальным: страшные вещи или… или Данте. Данте, он был самым реальным существом в мире.

* * *

Я стоял, прислонившись к грузовику, а Данте махал рукой у меня перед глазами.

– Эй, Ари, где ты?

Его вопрос был мягким и добрым, и я прижался своей головой к его.

– В своих мыслях.

– О чëм ты думал?

– На самом деле я думал о твоих родителях.

– Вау. Это в некотором роде мило.

– Ну, твои мама и папа в некотором роде милые.

Он улыбнулся. Он казался таким живым и ярким на солнце. Я подумал об одном из его виниловых альбомов. Я не запомнил название песни, но помнил чистый голос, полный меланхолии. Там была какая-то строчка о цветах и о том, как они тянутся к любви, и что они будут тянуться так вечно. Это был Данте. Он тянулся к любви. А я тянулся к нему. Но я не знал об этой вечной штуке.

Что было вечностью?

Данте взял меня за руку, мы пошли по тропинке. Было тихо, и мы могли слышать журчание ручья вдалеке.

– Мне здесь нравится, – сказал Данте. – Так безлюдно.

– Не думаю, что это подходящее слово.

– Я тоже. Но ты понял, что я имел ввиду.

– Да, – сказал я.

Не думаю, что мы действительно смотрели на пейзаж, и не думаю, что кого-то из нас заботило, куда мы направлялись. Это не имело значения. Мы просто шли по тихой, пустынной тропинке, по которой никогда раньше не ходили, и хотя она была пустынной, она не казалась одинокой. И, казалось, не имело значения, что в этой тропинке не было ничего знакомого, потому что я не боялся. Может быть, мне следовало бояться, но я не боялся. Но я подумал, что Данте, возможно, боится, поэтому спросил его:

– Ты боишься заблудиться?

– Нет, – сказал он.

– Я не знаю, куда, черт возьми, мы направляемся.

– Тебя это волнует?

– Не очень.

– Мне тоже, на самом деле, все равно. И, кроме того, невозможно потеряться, когда я с тобой.

– Нет. Это просто означает, что если я потеряюсь, ты тоже потеряешься.

– Итак, если я потерян с тобой, я не чувствую себя потерянным, а значит, я не потерян, – он рассмеялся. Его смех в тот момент напомнил мне шелест листьев, когда ветер проносился прямо мимо них. – Видишь ли, мы не должны бояться заблудиться, потому что заблудиться невозможно, ведь мы. Держимся. За. Руки.

Я только ухмыльнулся. Да, мы держались за руки, и он открывал для себя руки, мои руки, он открывал для себя страну по имени Ари, а я открывал для себя страну по имени Данте. И все казалось таким безмятежным. Это было то самое слово.

Я вспомнил Данте на его кровати и меня, сидящего на большом стуле, когда он читал определение этого слова из потрепанного словаря: – Спокойный, мирный, невозмутимый, беззаботный. – С нами всё понятно, Ари, – сказал он тогда. – Ни один из нас не является ни тем, ни другим.

Он был прав. Ни он, ни я не были безмятежны по натуре. Я, моя голова всегда была забита слишком многими вещами, а Данте, его голова всегда создавала какое-то искусство. Его глаза были похожи на фотоаппараты, которые делали снимки и запоминали всё.

* * *

Мы пошли вдоль ручья, который образовал небольшой пруд, оба посмотрели друг на друга, а потом рассмеялись. Это было так, как если бы мы устраивали соревнование, чтобы посмотреть, кто первым снимет с себя одежду. Данте прыгнул в воду и заорал:

– Чëрт! Здесь холодно.

Я прыгнул следом. Было холодно. Но я ничего не кричал.

– А, – сказал я. – Ты называешь это холодом?

Мы начали брызгать друг на друга, а потом я обнаружил, что держу его, пока он дрожал.

– Возможно, это была не такая уж хорошая идея, – сказал он.

Он наклонился ко мне.

Солнце освещало маленькую поляну, и я указал на большой камень на краю пруда.

– Давай обсохнем вон там.

Мы лежали на тёплом камне, пока не высохли. Данте перестал дрожать. Я лежал с закрытыми глазами. А потом услышал смех Данте.

– Ну, вот мы и здесь, два голых парня. Интересно, что бы сказала мать.

Я открыл глаза и посмотрел на него. А потом обнял и поцеловал.

– Ты думаешь о матери? Это было не то, о чём думал я, – а потом я снова поцеловал его.

Я целовал и целовал его. Я целовал его.

* * *

Мы не проронили ни слова, пока возвращались в наш палаточный лагерь. Я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, о чëм он думает. И полагаю, ему было интересно, о чëм думаю я. Но иногда не обязательно знать эти вещи.

Думаю, Данте хотел знать обо мне всё. И я был рад, что сегодня он не хотел знать всего.

Он взял меня за руку и посмотрел на меня.

Я знал, о чëм он говорил. Он говорил:

– Я люблю твою руку.

Да, слова могут быть сильно переоценены.

* * *

Когда мы вернулись в лагерь, был ещё ранний полдень. И казалось, что, возможно, будет послеполуденная гроза. После того, как мы поели, Данте спросил меня, о чëм я думаю.

– Я подумал, может быть, нам стоит вздремнуть.

– Я думал о том же самом.

Когда я лежал, обнимая Данте, я поймал себя на том, что шепчу:

– Я скучаю по Ножке.

– Я тоже. Я бы хотел, чтобы она прибежала. Думаешь, с ней всё в порядке?

– Да. Она крепкая собака. Может быть, она научится мириться с кошками.

– Это не просто.

– Знаешь, иногда я думаю, что эта собака спасла мне жизнь.

– Как ты спас мою.

– Ты серьёзно?

– Прости.

– Я имею в виду, я чувствовал себя таким одиноким. То есть, более одиноким, чем я когда-либо. Я бежал перед твоим домом. И вот она была там, Ножка, и она последовала за мной домой. Мне нужна была эта собака. Я нуждался в ней. Она удивительная собака. Верная, умная и дружелюбная. Даже моя мама любит её.

– Твоя мама не любит собак?

– О, она любит собак. Ей просто не нравится, когда они в доме. Но каким-то образом она просто позволила всему этому случиться. Иногда мне кажется, что мама любит эту собаку больше, чем я. Просто не подает виду.

– Мамы могут быть такими, – пробормотал он. Я знал, что он засыпает. А потом я тоже задремал.

* * *

Не знаю, как долго я спал. Мне снился сон, и я, должно быть, кричал, потому что Данте тряс меня, чтобы разбудить.

– Это всего лишь сон, Ари. Всего лишь сон.

Я наклонился к нему.

– Он был о брате. Мне уже снился этот сон раньше. Как будто он не хочет оставлять меня в покое.

– Ты хочешь поговорить об этом?

– Нет. Я не… я не могу… я не могу говорить об этом.

Я позволил ему обнять меня. Даже несмотря на то, что я не хотел, чтобы меня держали.

– Уже темнеет, – сказал я.

– Я уже развел огонь.

Я посмотрел на него.

– Я быстро учусь.

– Посмотри на себя. Данте – бойскаут.

– Заткнись.

* * *

Мы жарили хот-доги на огне. Мы не говорили ни о чëм важном, что означало, что мы говорили о школе, о том, в какие школы мы, возможно, хотели бы пойти. Данте хотел поступить в Колумбийский университет или в тот колледж в Огайо, в Оберлине. А потом мы замолчали. Может быть, не хотели думать, что, вероятно, не будем жить в одном городе до конца наших жизней, и не будем вместе, и что бы ни значили Ари и Данте, Ари и Данте не означали – навсегда. Мы притихли. А потом Данте достал два пластиковых стаканчика и налил каждому из нас по напитку, бурбону и коле. Они были немного крепкими, и думаю, я чувствовал себя немного, ну, немного пьяным.

– Думаю, что пойду в UT, ^[1]– он улыбнулся мне, когда сказал это.

Я улыбнулся в ответ, и мы подняли тост.

– Выпьем за нас и UT, – сказал он.

– Я выпью за это.

Не думаю, что кто-то из нас верил, что Ари, Данте и UT когда-нибудь произойдут. Да, слова на ветер. Люди любили бросать слова на ветер.

Мы не обращали внимания на погоду. И вдруг раздался раскат грома, молния осветила темноту. Потом начался ливень. Мы побежали к палатке и засмеялись. Я зажег свечу, и мягкий свет сделал все мягким, но казалось, что вокруг нас были тени.

Данте потянулся ко мне. Он поцеловал меня.

– Не возражаешь, если я тебя раздену?

Это слишком сильно напомнило мне о том времени, когда он мыл меня губкой, когда я не мог пошевелить руками или ногами. Но я не хотел жить в том времени или в том моменте поэтому поймал себя на том, что говорю:

– Нет, не возражаю

Я почувствовал, как он расстегивает мою рубашку.

Я почувствовал его пальцы на своей коже.

Я чувствовал его поцелуи. И я отдался. Я просто отдался.

Техасский университет в Остине или The University of Texas at Austin (UT) – государственное высшее учебное заведение в США