Текст книги "Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП)"

Автор книги: Бенджамин Алир Саэнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

Семнадцать

В ЧЕТВЕРГ, 24 НОЯБРЯ, 1988 ГОДА, в 10:43 вечера, появился на свет Софокл Бартоломью Квинтана в Мемориальном Госпитале Провиденса в Эль Пасо, Техас. Следующим утром я смотрел на то, как его старший брат держит его на руках со слезами на глазах. – Это мальчик, Ари. Это мальчик. И я знал, о чём он думал. И он будет натуралом. Он подарит моим родителям внуков, которых я никогда не смогу им дать.

Влияет ли то, что мы геи на наши головы и наши сердца?

– Ари, – сказал Данте. – Софокл хочет, чтобы ты его подержал.

– О, правда? – сказал я.

Данте передал мне своего брата-младенца – осторожно. Миссис Квинтана сказала, – Так мило, что ты с ним так осторожен. Но, знаешь ли, он ведь не сломается. Просто расслабься.

Данте закатил глаза на свою мать. – Теперь у нас появилась новая тема для разногласий, Мама.

– Дождись, когда я научу тебя менять подгузники.

– Я на это не подписывался.

– А тебе и не нужно подписываться. Тебя уже завербовали.

Мне очень нравилось, как Данте и его мама ладили друг с другом. Пока я держал Софокла на руках, я смотрел в его тёмные глаза. Он выглядел таким же мудрым, как и его имя.

– У тебя талант, Ари, – сказала Миссис Квинтана.

Я улыбнулся, а потом рассмеялся.

– Что в этом смешного?

– Я просто думал о поэме, которую я знаю от Данте. «В мире столько вещей на просторах Земли. Нам бы всем быть счастливыми как короли.»[6]6
  «В мире столько вещей на просторах Земли. Нам бы всем быть счастливыми как короли.» – «Счастливая мысль», Роберт Льюис Стивенсон, 1885 г.


[Закрыть]

– Данте знает эту поэму от меня.

– Да?

– Ну конечно. Держу пари, ты думал, что он знает её от своего отца.

– Наверное, да.

– Ты знал, что я сама когда-то писала поэмы?

– Мам? Серьёзно? – сказал Данте.

– Когда я была в старшей школе. Они были ужасны. Даже хуже, чем ужасны. Я их сохранила – и однажды, я убиралась в шкафах и нашла коробку из-под обуви, перевязанную бантиком. Я собиралась их выбросить. Вообще, я их выбросила. Но твой отец их спас. Он их куда-то убрал. Я не имею ни малейшего понятия, зачем они ему были нужны.

– Потому что их написали вы, – сказал я.

Она улыбнулась. – Думаю, ты прав.

– Моя мама – поэт. Можно я их почитаю?

– Спроси у своего отца. Я не знаю, куда он их положил.

– Почему вы назвали его именно Софокл Бартоломью?

– Бартоломью был нашим лучшим другом в старшей школе. Он не так давно умер от СПИДа. Мы хотели сохранить память о нём. А имя Софокл выбрал твой отец. Это был один из величайших греческих драматургов. Он был знаменит своим музыкальным талантом, энтузиазмом и очарованием.

– Правда?

– Всё, что я знаю о Софокле, я узнала от твоего отца. Однажды, когда он был пьян, они с Бартоломью начали читать одну из его пьес вслух: Царь Эдип. Но это не продолжалось долго. Я положила этому конец.

– Почему, Мама?

– Я не верю, что пьяные старшеклассники, какими бы искренними они ни были, могли бы отдавать честь великому драматургу. Она рассмеялась. – Плюс, мне это показалось скучным.

Я передал Софокла Миссис Кинтана. – Софокл, прошептала она и поцеловала его в лоб.

– Что ж, это отличное имя. Не очень-то мексиканское, но отличное имя. Софокл Бартоломью Кинтана. Поистине отличное имя. Его, конечно, не было в моём списке, но всё же.

– Мы думали, оно тебе понравится, Данте.

– Это слишком большое имя для такого мелкого пацана.

– Он ещё вырастет для него.

Восемнадцать

Я ПЯЛИЛСЯ НА картину, которую нам подарила Эмма. Это была странная и завораживающая картина. Я сегодня попросил Данте снова почитать мне поэму, и я потерялся в его голосе, не очень-то вслушиваясь в то, что он читал, слушая только упрямую нежность в его голосе. Когда он закончил читать, он посмотрел на меня с грустью в глазах. – Она такая печальная, эта поэма. Мы что, все впадаем в печаль, Ари? Это произойдёт со всеми нами?

Я ничего не ответил, не мог.

Он положил поэму обратно в конверт, а конверт – в ящик своего письменного стола. Я заметил заявления на принятие в колледж на его столе. – Сколько колледжей ты рассматриваешь?

– Ну, – сказал он – около четырёх или пяти. Но я очень заинтересован в одном из них. Это небольшой колледж свободного искусства в Оберлине, Огайо. А ещё я подал заявку на летнюю программу по искусству в Париже. Он не выглядел так, будто был полон энтузиазма. Я думаю, он не очень-то хотел разговаривать о заявлениях в колледж и Париже. – А ты?

– Я поступаю в TU[7]7
  (ориг. UT – University of Texas) – Техасский университет в Остине.


[Закрыть]. В общем, как-то так.

Он кивнул

Мы оба были опечалены.

Не будет никакого Ари в Оберлине, Огайо.

Не будет никакого Данте в Остине, Техас.

Не думаю, что хоть кому-то из нас нравилась эта тихая грусть, царящая в комнате. Но Данте не хотел грустить, поэтому сменил тему. – Я как-то разговаривал со Сьюзи об искусстве и она меня проинформировала, что Плот «Медузы» тебе понравилась больше всего.

– Это моя любимая картина, и ты об этом знаешь. Он попытался начать со мной поссориться – но он просто дурачился. Я всегда знал, когда он дурачится. – Боюсь, тебе придётся выбрать другую любимую картину.

– Не-а, не буду.

– Видимо, ты не такой уж оригинальный, как я думал.

– Я никогда не говорил, что я оригинальный.

И потом он рассмеялся.

А за ним и я.

А потом он поцеловал меня. И нам больше не было грустно.

Девятнадцать

ПАРУ ДНЕЙ СПУСТЯ школа закончилась, мы с Кассандрой пошли на похороны Рико. Мы сели рядом с Дэнни в конце церквушки. Она была маленькой и простенькой.

Моя мама сказала, что похороны это воскрешение.

Но было не похоже, что воскрешение имело место здесь. Была только печаль над телом Рико в гробу. И тихие всхлипы его матери.

После этого, мы с Кассандрой и Дэнни пошли в Угольщик. Не знаю, распробовал ли Дэнни вообще вкус его еды – он просто проглотил её. – Наверное, я просто был голоден, – сказал он.

Мы сели на одну из уличных скамеек и слушали музыку, которая исходила из радио моего грузовика. Началась – Everybody Wants to Rule the World и Дэнни с Кассандрой улыбнулись друг другу. – Дэнни, это наша песня, детка. Она взяла его за руку, и они долго танцевали на парковке. На мгновение Дэнни почувствовал себя счастливым.

Это была лишь маленькая, тихая сцена среди множества других сцен в истории моей жизни. И я полагаю, этот момент не казался мне очень важным.

Но он был важным. Он был важен для Кассандры. И для Дэнни. И для меня.

Двадцать

– ТЕБЕ СТРАШНО, АРИ? Повидаться со своим братом?

– Не страшно. У меня будто бы бабочки в животе. Мои внутренности – полный бардак.

– Надеюсь, это не слишком больно.

– Слишком – это сколько?

– Я знаю, тебе нужно самому с этим справляться. И это очень круто, что ты проведёшь время со своим отцом. Но я бы очень хотел поехать с тобой.

– Ты будешь со своими родителями и навестишь семью в Калифорнии. Это же очень хорошо.

– Да, но я не чувствую себя с ними в своей тарелке. Они все будут разговаривать по-испански и снова будут меня ненавидеть за то, что я на нём не говорю – и они все будут считать, что я думаю, что я слишком хорош для того, чтобы говорить по-испански, а это неправда – в общем, к чёрту эту дрянь.

– Мы оба делаем то, что должны, Данте. Это от нас не зависит.

– Да, да. Иногда ты слишком много болтаешь.

– Я чего-то не договариваю – а потом говорю слишком много. Понятно. Это будет не очень долгая поездка.

– Думаю, иногда нам необходимо идти своими, раздельными путями.

– Но потом мы оба вернёмся назад. И я буду тут. И ты будешь тут. Мы оба снова будем сидеть там, где сидим сейчас.

– И ты поцелуешь меня, Ари?

– Может быть.

– Если нет, то я тебя убью.

– Нет, не убьёшь.

– Почему ты так уверен?

– Ну, начнём с того, что мёртвые мальчики не могут целоваться.

Мы улыбнулись друг другу.

– Иногда, Ари, моменты, когда мы не вместе, кажутся вечностью.

– Почему мы так часто говорим слово «вечность»?

– Потому что когда мы кого-то любим, именно это слово и приходит на ум.

– Когда я думаю о слове «любовь» – я думаю об имени Данте.

– Серьёзно?

– Нет, я сказал это просто так.

Мы сидели в долгом моменте тишины, которая была не очень комфортной. – Счастливого Рождества, Ари.

– Счастливого Рождества, Данте.

– Когда-нибудь мы проведём Рождество вместе.

– Когда-нибудь.

Двадцать один

ДАНТЕ, ДО ТОГО КАК УЙТИ, ПОВЕСИЛ картину, которую нам подарила Эмма на стену в моей спальне.

– Он будто бы говорил за меня, когда рисовал эту картину. И когда он написал свою поэму.

– Он говорил за тебя, Данте. Он говорил за всех нас.

Данте кивнул. – Иногда нам необходимо говорить за тех, кто не может говорить за себя. На это нужно много мужества. Не думаю, что во мне его достаточно. Но вот у тебя – да. Я завидую твоему мужеству, Ари.

– С чего ты взял, что во мне есть мужество?

– Потому что ты достаточно смелый для того, чтобы встретиться со своим братом, хотя тебе может не понравится то, что ты обнаружишь.

– Может, я и не смелый вовсе. Может, я просто пытаюсь не бояться. И может я просто эгоистичный. Я не думаю, что я более нуждаюсь в своём брате. Может, я вообще никогда и не нуждался. Я думаю, я просто пытаюсь найти частичку себя. которой мне недостаёт.

Двадцать два

ДАНТЕ УЕХАЛ ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО Рождества. Джина и Сьюзи будто бы знали, что я был расстроен, потому что они привезли для меня Рождественский подарок. Мы с Кассандрой были на пробежке, так что меня не было дома. Они передали подарок моей маме.

– Я уговорила их остаться, и они поели моих бискочо[8]8
  Бисквит


[Закрыть] с горячим шоколадом. Моя мама была очень горда своим гостеприимством. – И я дала им тамале[9]9
  Блюдо, представляющее собой кулёк теста из кукурузной муки с различными начинками внутри (мясной фарш, сыр, фрукты или овощи)


[Закрыть] с собой. Мама обожала кормить людей.

В Рождественское утро, я открыл подарок Джины и Сьюзи. Это был серебряный крестик на серебряной цепочке. Они написали для меня открытку:

Дорогой Ари,

Мы знаем, ты не очень религиозный. Иногда ты веришь в Бога, иногда нет. Ты

говорил, ты ещё не определился. Мы знаем, что ты считаешь, что Бог тебя

ненавидит, но мы в это не верим. И мы знаем, что ты считаешь, что у Бога есть

дела поважнее, чем крутиться около тебя и защищать. Но мы купили тебе это,

просто чтобы напомнить, что ты не одинок. И ты не должен винить Бога в

идиотских и злых словах, которые тебе говорят люди. И мы почти уверены, что

Бог – не гомофоб.

С любовью, Сьюзи и Джина.

Я надел серебряную цепочку и посмотрелся в зеркало. Было непривычно носить что-то на шее. Я бы никогда не стал носить никакой бижутерии или что-нибудь в этом духе. Я смотрел на обычный серебряный крест, висящий на моей груди. Я подумал о Сьюзи и Джине. Они очень стремились любить и быть любимыми. Они полюбили мои душу и сердце, которые не были полны стремления быть любимыми. И они дали мне понять, насколько девочки классные.

Я знал, что больше никогда не сниму эту серебряную цепочку с крестиком на ней. Что я буду носить их теперь всегда. Может, тогда Бог будет защищать меня. Может, и не будет. Но память о том, что его подарили мне Джина и Сьюзи будет защищать меня. И мне было этого достаточно.

Дорогой Данте,

Я скучаю по тебе. Знаю, что это хорошо, что ты поехал навестить семьи своих

родителей в ЛА[10]10
  Лос Анджелес


[Закрыть]. И я уверен, что они все в восторге от Софокла. Как и я.

Младенцы заставляют тебя хотеть быть осторожнее. Я всё ещё пытаюсь

представить всех твоих кузенов, твоих дядь и тёть. Я знаю, что ты не

чувствуешь с ними связи. Но, может, что-то произойдёт, и ты больше не будешь

чувствовать себя таким аутсайдером.

Хотя что я вообще могу знать.

Сегодня Рождество, и я чувствую себя таким же набитым, как индейка мамы.

Солнце садится, дома тихо. Мои сёстры, их мужья, мои племянники и племянницы

разошлись по домам, и мне очень нравится то, как стало тихо. Я не против

одиночества. Я привык быть один и я чувствовал, что внутри меня живёт

одиночество, о котором я не подозревал, то одиночество, которое сделало меня

таким несчастным.

Я больше не чувствую этого одиночества, когда я один. Мне гораздо больше

нравится проводить время с Ари, которым я стал. Он не так уж и плох. Не так уж

и хорош. Но он не так уж и плох.

Я всегда узнаю о себе что-то новое. Всегда внутри меня есть часть, которая

мною не изведана. Всегда будут дни, когда я буду подходить к зеркалу и

спрашивать себя, – Ари, кто ты?

Я думал о Дэнни и Рико. Рико было не суждено жить долгую жизнь. Он был геем, и

он не был как ты и я – он бы не справился. А ещё он родился в бедной семье. Дэнни

мне говорил, что мир не хочет, чтобы такие как Рико существовали. В том числе

и такие как я тоже. Я так и сказал. И я продолжаю думать о том, как бы я хотел,

чтобы мир понял таких людей как ты и я.

Но мы не единственные, кого мир не понимает. Я хочу, чтобы людям было не всё

равно на меня и тебя. Но разве мы не должны так же относиться к другим? Разве

нам не должно быть не всё равно на Рико и Дэнни? Разве нам не должно

не быть всё равно на людей, с которыми обращаются не по-человечески? Мне

ещё многому предстоит научиться. Я слышал, как парень в коридоре назвал

какого-то другого парня словом на букву н. Парень, которого он пытался обидеть

был белым, и всё выглядело немного непонятно, но меня это разозлило. Я

ненавижу это слово. Но я не пошёл за этим парнем, который это сказал и не

предъявил, Слушай ты, мелкое уёбище. Я должен был пойти за ним по коридору. Я

должен был сказать ему, что он ведёт себя неуважительно – ни по отношению к

другим, ни по отношению к себе. Я должен был сказать хоть что-нибудь, но я

ничего не сделал. И это именно то, что движение по правам геев говорит по

поводу пандемии СПИДа, да, Молчать = Умереть.

Данте, иногда ко мне в голову приходит столько мыслей. Как будто бы весь мир —

хаос, и он живёт внутри меня. Как будто бы все бунты в Сан Франциско,

Нью-Йорке, Лондоне и Чикаго – все те бунты, все разбитые стёкла и разбитые

сердца режут моё сердце. И я не могу дышать. Я просто не могу дышать. А я

хочу жить и быть счастливым. И иногда я счастлив. Я запишу имя Рико в этом

дневнике.

Рико Рубио. Рико Рубио.

Рико Рубио был здесь. Он был жив. А теперь он мёртв. И его убили не наркотики.

Слово – ненависть убило его. И это слово поубивает всех нас, если мы не

научимся бороться с ним. Любовь к тебе, Данте, помогает мне бороться с этим

словом.

На следующей неделе наступит новый год. И, может быть, в новом году нам

будет лучше. Мне будет лучше. На следующей неделе, может, мир снова станет

новым. Как Софокл. Он делает мир новым, не так ли, Данте?

Новый год. Новый мир. Шанс всё начать с чистого листа. Мы с отцом поедем

повидаться с моим братом. Что ж, вроде, мой отец берёт меня с собой, но на

самом деле это я еду навестить его. Мои мама и папа, они со всем смирились. Но

я нет. Я люблю своих родителей за то, что они уважают то, что по моему

ощущению, я должен сделать. Чего я ожидаю от встречи с ним? Я не знаю, Данте.

Я просто не знаю. Может, что-нибудь важное. Может, что-то, имеющее смысл.

Может, меня дополнит кусочек. – Кусочек – это не то слово, что живёт внутри

меня. Год закончится со мной и с моим братом.

Потом вернёшься ты, и когда настанет новый год, я поцелую тебя. Это все

делают, когда наступает новый год. Мы, может, и далеки от глаз наблюдающего

мира, который осуждает, но меня это не волнует. Я хочу поцеловать тебя, когда

наступит новый год. Мы должны будем сделать то, что делают все – даже если

нам придётся делать это тайно.

Я почувствовал изменение во мне, которое началось, когда я тебя встретил. И я

даже не думаю, что смогу изложить словами или распланировать по пунктам все

те изменения во мне с этого дня. То, как я думаю, как я вижу мир, даже то, как я

говорю, изменилось. Будто бы я ходил в очень тесной для моей ноги обуви, потому

что моя нога выросла. И тогда до меня дошло, что мне нужна новая обувь – обувь,

которая будет мне как раз. Как только я начал ходить в этой обуви, я понял, как

больно было от прошлой, в какой боли я находился, когда всего лишь ходил. Мне

больше не больно ходить. Именно так я чувствую себя, Данте, когда хожу с

изменениями, которые произошли, когда я повстречал тебя. Может, я и не

соответствую определению счастливого человека. Но по крайней мере мне

больше не больно быть собой.

И всё это потому, что однажды ты увидел меня в бассейне и сказал себе, Держу

пари, я смогу научить этого парня плавать. Ты заметил меня, и я больше не был

невидимым. Ты научил меня плавать. И мне больше не приходится бояться воды.

И ты дал мне достаточно слов, чтобы переименовать вселенную, в которой я

жил.

Двадцать три

Дорогой Данте,

Прошло два дня после Рождества и-

Я остановился на этом месте. Мне просто было нечего сказать. На самом деле, я думаю, я был как-то эмоционально неустойчив. Я смотрел в свой дневник. Моя мама зашла на кухню и посмотрела на меня на секунду. – Нервничаешь? спросила она меня.

– Да, ну, наверное немного беспокоюсь.

– Скажи своему брату… Она помотала головой. – Нет. У неё был невыносимо грустный вид. – Это уже бесполезно. Что было, того больше нет. Я знаю это. Я проходила через это раньше. Я знаю, ты думаешь, что я всегда пытаюсь всё исправить. Ты этого не говоришь, но ты так считаешь. И ты будешь прав. Но многие вещи просто невозможно исправить. Я больше не виню себя. На это ушло много времени. Мне больше нечего сказать.

Я кивнул. Я хотел сказать, что я понимаю. Но не сказал. Я никогда не стану матерью и никогда не пойму каково это, потерять сына – потерять сына, который всё ещё жив.

– Надеюсь, ты найдёшь, что ищешь.

– Я тоже на это надеюсь, мама. Я не очень многого ожидаю от этой поездки. А может и ожидаю. Может я просто издеваюсь над собой. Я просто знаю, что должен сделать это.

– Я знаю.

Я кивнул. – Пора. «Какой-то ребёнок останется, какой-то бросит тебя. А какой-то навсегда потерял себя.»

Мне всегда было интересно, почему иногда, когда мы улыбаемся, улыбка не развевает тоску.

Моя мама обняла меня. – Я поеду в Туксон на несколько дней, навещу твоих сестёр. Я передам им от тебя привет.

– Скажи им, что Тито всё ещё у меня. Он в коробке в подвале.

– Тито. Моя мама рассмеялась. – Ты обожал этого медведя.

– Я всегда с ним разговаривал. Он мне никогда не отвечал. Наверное, поэтому я его и обожал.

Двадцать четыре

КОГДА Я ПРОСНУЛСЯ, МАМА сидела на моей кровати. – Я уезжаю в Туксон. Я хотела благословить тебя.

Я сел на край кровати.

Я почувствовал, как она приложила большой палец к моему лбу, делая знак креста. И она прошептала своё благословение. – Отец всех наций, взгляни на моего сына Ари. Присматривай и защищай его, наполняй его сердце покоем, какой только ты способен дать.

Она перекрестилась.

И я тоже перекрестился – и пытался вспомнить, когда я в последний раз это делал.

Она поцеловала меня в лоб.

И после момента тишины, она покинула мою комнату.

Я завидовал вере своей матери.

Я снова уснул.

Когда я снова проснулся, я не мог понять, во сне я или нет.

Я потянулся, чтобы погладить Легс – но я забыл, что мама забрала её с собой в Туксон. Я вспомнил день, когда она увязалась за мной домой. Когда я сел у крыльца, чтобы отдышаться, она лизала меня не прекращая. А потом она положила голову мне на колени. Как будто бы она полюбила меня в тот самый момент, как только увидела меня. И я её тоже полюбил. Я полюбил её, потому что она, как и я, была потеряна, а потерянный мальчик и потерянная собака – равно любовь.

Когда я принял душ, я взглянул на крест на моей шее. Я подумал о Боге. Мне было интересно, почему все так много думают о Боге, а я старался не думать о нём вообще. Потому что многие люди решили, что он не любит меня. Интересно, почему люди решили, что они могут говорить за Бога.

Мой брат любил меня так же, как и я его? Но какое это имеет значение? Может, это и неправда, что у меня нет ожиданий. Может, я хотел узнать, осталось ли в моём брате то, что было священно. Мой отец говорил, что каждая человеческая жизнь священна – это то, чему его научила война во Вьетнаме. Я хотел его об этом спросить. Я хотел узнать, что именно он имел в виду.

А потом я подумал, – Что ж, если Иисус ладит с миссис Альвидрес, он поладит с кем угодно.

В Боге сокрыты все тайны вселенной. Любил ли он мир и людей, живущих в нём?

Я подумал о Данте. Мы с ним были похожи тем, что задавали вопросы, на которые никто не может ответить. Но это не мешает нам и дальше их задавать.

У моего отца было интересное выражение лица, когда я пришёл на кухню. – Мне сегодня позвонили из Хантсвиллской тюрьмы. Тебе назначена встреча с твоим братом на завтрашний вечер. Видимо, твой брат не типичный заключённый, и они не собирались допускать никаких визитов. Но так как его никто не навещает, тебе разрешат увидеться с ним на час и не в открытую, а за стеклянным барьером и через разговорный аппарат.

Я ничего не ответил. Что я мог сказать?

– Думаешь, проехать сорок одну милю стоит того, чтобы увидеться с братом на час? Это одиннадцать с половиной часов езды.

– Да сказал я. – Это стоит того.

Отец улыбнулся мне. – Я тоже так считаю. Это примерно три часа от Остина. Мы можем переночевать в Остине, а потом отправиться в Хантсвилл. Ты увидишься с братом в час.

– Что-то не так. Это всё звучит очень странно, да, папа?

– Ну, думаю, ты научился чувствовать подвох. Есть один парень, который работает в Техасском Бюро Тюрем. Его зовут Майкл Джастис. Отец рассмеялся. – Я не шучу – это реально его имя. Я воевал с ним во Вьетнаме. Если хочешь знать правду, то они взяли и отменили всю встречу. Я попросил поговорить с Майком. Они спросили, зачем мне с ним говорить. И я сказал им то, что сказал тебе – что я воевал с ним во Вьетнаме. Это всё, что требовалось сказать. Он всё устроил.

Люди всегда пользуются связями. И это не всегда плохо.

Я не видел своего брата с шести лет. Прошло одиннадцать лет, и он стал не более чем воспоминанием. Но он всегда был чем-то большим. Конечно, он был чем-то большим. Люди – не воспоминания.

Я всё думал: Что ты можешь такого сказать за один час? Может, это всё не имеет ничего общего с тем, что ты скажешь. Или что он скажет. Или кто угодно скажет.

Данте влюбил меня в слова. Но иногда я их ненавидел. Иногда я не мог найти им применения.

Иногда слова просто заполняли пустоту. Мне было интересно, истощали ли они мировой запас кислорода.

Вы невольно начинаете обсуждать многие вещи, когда вам предстоит проехать семьсот сорок одну милю. Я не знаю почему, но я начал расспрашивать папу был ли он согласен с мамой – о том, что Сьюзи, Чуй и я упомянули о Ливерморском инциденте. – И я считаю, что мистер Робертсон – мудак.

Отец рассмеялся. – Тебе семнадцать. Это твоя работа так считать. Было видно, что папа хотел сказать что-то ещё и что он взвешивал свои слова. – Знаешь, Ари, расизм – это то, о чём почти невозможно говорить. Поэтому многие о нём и не говорят. Я думаю, что мы все каким-то образом знаем, что мы все виноваты. Расизм это палец, который указывает на нас всех, и каждые несколько лет происходит взрыв – и мы все начинаем ненадолго его обсуждать. Все поднимают руки и говорят «Расизм? Я против такого.» Мы все против такого. И мы чувствуем солидарность. Мы вносим пару изменений тут и там – но никаких серьёзных изменений не происходит. Будто мы покупаем новую машину, но ездим по прежнему маршруту.

– Но почему?

– Потому что мы не знаем как разговаривать о важных вещах. И за всё время мы так и не научились. Не научились, потому что мы не собираемся меняться, потому что мы боимся того, что можем потерять. Не думаю, что мы хотим, чтобы у чёрных людей было то, что есть у нас. А когда речь заходит о мексиканцах, эта страна любит нас и ненавидит нас. Мы страна иммигрантов, которая ненавидит иммигрантов. Мы только притворяемся, что не ненавидим иммигрантов. Он рассмеялся. – Я знаю нескольких ребят, которые считают, что коренные американцы – иммигранты. Он помотал головой. – Американцы на самом деле не очень хорошие люди. И я говорю это как американец.

– Но, папа, как нам это изменить?

– Именно это и предстоит выяснить твоему поколению.

– Так не честно.

Отец посмотрел на меня так, будто я сказал самую тупую вещь, которую только можно было сказать. Потом он сказал, – Иногда погода к нам лояльна. У нас будет хороший день. А где-то торнадо убивает сотни людей. На планете существуют места, где погода не лояльна.

Я знал о чём он мне говорит. Говоря – Это не честно, значит сказать ничего и сделать ничего. А ещё может быть он хотел сказать, что только дети, ссорящиеся на игровой площадке говорят так.

Какое-то время мы не разговаривали, я был погружён в размышления. Я наконец спросил, – В скольких боях тебе пришлось принять участие, папа?

– Значение имеет только один. Я это читал у писателя по имени Уильям Фолкнер. Я перефразирую. Бой моего собственного человеческого сердца против себя.

– Я когда-нибудь рассказывал тебе историю о том, как кто-то однажды запустил кучу ящериц в класс твоей мамы?

– Что случилось? Мама испугалась?

– Конечно же нет. Оказалось, твоей маме нравятся ящерицы.

– Серьёзно?

– О, да. Она говорила, что если в доме держать ящериц, то у тебя никогда не будет проблем с комарами, потому что они их едят. Она рассказывала, что в маленьких деревнях люди с радостью запускают ящериц в свои дома, потому что они съедают всех нежелательных вредителей. Она когда-то держала ящериц в аквариуме, пока её мама не заставила её от них избавиться.

– Мама? Моя мама?

– С чего ты взял, что твоя мама пугливая маленькая девочка? Почему она должна бояться ящериц? Они безвредны. Так вот, у твоей мамы ужасно проходил урок и она была очень зла. А какой-то ребёнок на этом уроке выпустил около двадцати ящериц. Первым делом твоя мама прибежала к двери и закрыла все щели половыми тряпками, чтобы ящерицы не могли сбежать, а девочки кричали, некоторые парни тоже не очень-то веселились. Твоя мама взяла одну из ящериц в руки, дала ей заползти на себя и сказала, «Кто-нибудь знает, чей это малыш?»

– Она уже поняла, кто устроил этот розыгрыш. «Джексон, давай посадим их обратно в коробку, в которой ты их принёс и отпустим их в пустыню, где им место. Они не заинтересованы в американском правительстве.»

– Твоя мама не побежала к директору. Она не стала предпринимать карательных мер к своим ученикам – даже несмотря на то, что она знала, что они все были в этом замешаны. И твоя мама получила двадцать семь благодарностей в тот день. Её худший урок стал её лучшим уроком. Джексон был афроамериканцем. Он жил со своей бабушкой. Она не могла ходить на родительские собрания, поэтому Лилиана начала сама ходить к ней, чтобы обсуждать успеваемость Джексона. Это было много лет назад. Знаешь, что произошло с Джексоном? Он адвокат, который работает на Министерство юстиции. Он каждое Рождество присылает твоей маме открытку, каждый год. Он всегда пишет небольшую записку. И он подписывает открытку, «Ящерица».

– Почему мама не рассказывала мне эти истории?

– Потому что она не тот человек, который любит напоминать о своих подвигах и пытается попасть в газеты каждый раз, когда делает что-то, что изменило жизнь ребёнка.

Вау, подумал я. Вау.

Папа припарковал машину на обочине дороги. Совсем недалеко находился маленький городок, но папа любил парковаться на обочине дороги. Всё из-за его натуры одиночки. – Мне нужна сигарета.

Мы оба вышли и вытянули ноги. Отец любил издавать звуки, когда тянулся. Мне это очень нравилось. Он зажёг сигарету и прислонился спиной к машине. Я не знаю, почему слова начали вырываться именно в этот момент. – Я ненавижу быть геем.

– Ну, существуют школы, где проводят разговорные терапии.

– Они работают?

– Мы однажды обсуждали это с Соледад и Сэмом, когда мы пришли пришли к ним на ужин. И ответ – нет. Нет, они не работают. Но люди всё равно их посещают.

– Тогда почему они посещают?

– Ну, в основном потому что их туда отправляют родители. Не так я представляю любовь, но… А некоторые ходят сами. Надеясь, что это может сработать. И тогда они смогут жить нормальной жизнью. Кто в здравом уме хочет жить нормальной жизнью?

– Но ты живёшь нормальной жизнью.

Он кивнул. А потом постучал себе по голове. – Но прямо сейчас я не живу своей нормальной жизнью. И он снова постучал указательным пальцем по виску. – Однажды ты будешь благодарить вселенную за то, что ты родился тем, кем ты являешься.

Я наблюдал как отец докуривал сигарету.

Когда ты едешь по Техасу, ты можешь смотреть вокруг вечно. Небо даёт тебе видеть то, что было впереди. Было важно видеть. Но когда-то я мог увидеть, кем был мой отец.

А сейчас я мог его видеть. Я мог видеть, кем он был.

И я подумал, что он был красивее, чем техасское небо.