Текст книги "Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП)"

Автор книги: Бенджамин Алир Саэнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

Сорок

КОГДА Я ПРИЕХАЛ ДОМОЙ, я переоделся в какие-то старые джинсы и футболку. Я сидел в гостиной и пытался разговаривать с сёстрами. Но я, казалось, ничего не слышал. И я ничего не мог говорить. Наверное, мама наблюдала за мной. Она взяла меня за руку и провела меня в мою комнату. – Поспи. Всё, что тебе сейчас нужно – это поспать.

– Нет, – сказал я, – всё, что мне сейчас нужно – это папа.

Она расчесала мои волосы пальцами. – Отдохни.

– «Но обещался быть я в срок.»

– «Мой долог путь и сон далёк.»[28]28
  Но обещался быть я в срок, Мой долог путь и сон далёк (ориг. But I have promises to keep,)


[Закрыть]

Мы улыбнулись друг другу, и наши улыбки были печальными. А потом я сказал, – Какой-то ребёнок останется, какой-то бросит тебя, но, мама, я никогда не покину тебя.

– Однажды покинешь.

– Нет. Никогда.

– Спи.

Сорок один

КОГДА Я ПРОСНУЛСЯ, БЫЛО поздно, почти полдень. Легс ещё спала. Она спала всё больше и больше. Она старела. Но с ней всё ещё было комфортно спать. Я погладил её. – Давай вставать. Она тихо тявкнула. – Мама сделает нам завтрак. Мне было интересно, когда эта странная тоска проявится.

Я надел джинсы, натянул футболку и направился на кухню попить кофе.

Дома было тихо – слышались только голоса мамы и сестёр.

– Доброе утро, – сказал я.

– Уже день.

– Какая разница? Я криво улыбнулся Эмми. – Мне нужен кофе.

Вера продолжала смотреть на меня. – Ты и правда выглядишь как взрослый.

– Не суди книгу по обложке. – Я налил себе чашку кофе. Я сел рядом с мамой. – Почему так тихо?

– Мужья забрали детей навестить их бабушку и дедушку. Мои были в восторге от тебя, Ари.

– Они хорошие люди.

– Всё ещё не научился принимать комплименты. – Эмми всё больше и больше походила на маму.

– Комплименты это хорошо. Но что я должен был сказать? Мне не нравится принимать всё это внимание.

– Ты прямо как папа, – сказала Вера.

– Мне бы очень хотелось таким быть.

– Ари, мы очень счастливы, что вы с папой перестали ссориться.

– Я тоже, Эмми. Но прямо когда мы стали так близки – это нечестно. – Я вроде как рассмеялся. – Папа ненавидел фразу Это нечестно.

– Я не знала об этом.

– Я точно знаю, что твой отец думал, когда люди говорили Это нечестно. Но я отказываюсь влезать в этот твой разговор с твоими сёстрами.

– Почему? Потому что этих разговоров не бывает?

Обе мои сестры кивнули.

Я посмотрел на них. – С тех пор как я начал делать шаги к тому чтобы перестать себя ненавидеть, я не буду винить себя за отсутствие общения между нами тремя. Я возьму на себя только одну треть вины.

– Ну, мы старше, – сказала Вера. – Может быть тебе стоит взять только одну четверть вины. Я могу взять одну четверть вины – а Эмми возьмёт половину. Она самая старшая, и ей нравиться быть главной.

– Потому что я больше вас – начала Эмми, чем заставила нас всех рассмеяться, что даже заставило её присоединиться к смеху. – Ладно, раз уж я такая главная, то эта вина делиться на каждого поровну за то, что мы не очень старались тянуться к тебе, Ари. Давайте стараться лучше.

– Ну, – сказал я, – в папиной вселенной, когда люди говорят это нечестно, они говорят не совсем о честности.

– А о чём тогда?

– Он говорил, что всё, что мы делаем – даём миру знать, какие мы эгоистичные. Мы делаем допущение, но также делаем обвинение. Это всё в одной из его записей в дневнике. Хотите почитать? Когда я закончу их читать, вы тоже сможете. И если вы мне их не вернёте, мне придётся поехать в Туксон и украсть их.

– Мне бы хотелось, – сказала Вера.

– Ну вы только посмотрите, – сказала Эмми. – Маленький Ари научился делиться.

Я посмотрел на Эмми и кивнул. – Круто. И у тебя тоже почти получилось. Но надо же было тебе облажаться.

– Мне нравится эта притворная ссора больше, чем какая-либо другая.

Вера всегда была добросердечным миротворцем. Она была такой хорошей. Обе мои сестры были хорошими.

– Я хочу сказать, я немного завидую, – сказала Вера, – тому, что было между тобой и папой. А у меня не было. Я правда очень счастлива, что вы смогли прорубить путь друг к другу. Вся эта тишина, живущая внутри папы и всё это упрямство, живущее в тебе, Ари – но благодаря тебе у вас получилось.

– У вас получилось. Эмми кивала и улыбалась. – Это похоже на отрывок из папиного дневника, который ты прочитал в своём панегирике. Мы придумываем для себя образы других людей. И мы придумываем себя. И у нас могут быть очень неприятные и неблагодарные фантазии.

Мама рассмеялась. – Это правда. Она приблизилась и взяла меня за руку. – Я так же грустна из-за смерти вашего отца, сейчас, в этот момент, как счастлива. И все мои дети здесь.

И Эмми прошептала, – Кроме Бернардо.

– О, он здесь, – сказала мама. Она прикоснулась к своему сердцу. – Он никогда не уходил. Он всегда будет здесь.

Я понятия не имел, как моя мать научилась выносить все свои потери.

Счастье. Печаль. Эмоции были переменными. Грусть, радость, злость, любовь. Как вселенная смогла придумать эмоции и внедрить их в людей? Мой отец, наверное, назвал бы их дарами. Но может быть наши эмоции были частью проблемы. Может быть наша любовь спасёт нас. Или может наша ненависть уничтожит землю и всех, кто на ней живёт. Ари, Ари, Ари, Ари, ты не можешь просто отдохнуть от своих раздумий?

Что я сейчас чувствовал? Я не знал. Я просто не знал. Как я мог объяснить, что не знал, что я чувствовал?

Когда сёстры ушли проведать своих родственников, я ушёл в свою комнату. Я читал один из дневников отца, и я мог слышать его голос в них – и не казалось, что он мёртв. Казалось, он был в комнате, сидел в моём кресле-качалке и читал мне.

Я решил взять дневник, который читал и пойти на крыльцо. На улице было холодно, но солнце словно пробивалось сквозь необычно холодный день. Я направился на крыльцо. Не знаю почему, но это было одно из моих любимых мест. И это также было любимым местом моей матери.

Я нашёл место, чтобы сесть и прямо когда я начал читать, мама вышла и села рядом со мной. – Прочитай мне часть, которую читаешь.

– Он переписал свой любимый отрывок из Библии.

– Прочитай мне его.

– «Всему есть своё время, и для каждого дела под небом есть свой час: время рождаться и время умирать…»

– Затем папа пишет: «Я воздержался от слишком долгих объятий – теперь настало моё время обнимать. Моё время молчания прошло – теперь настало моё время говорить. У меня было достаточно времени поныть – теперь настало моё время смеяться. Моё время ненависти прошло. И теперь настало моё время любить. Я попрошу Лилиану выйти за меня замуж.»

Она прислонилась к моему плечу. – Он никогда не давал мне их читать.

– Теперь мы можем читать их вместе, мама. Как он сделал тебе предложение?

– Я тогда выбралась с вечерних занятий. Мы пошли на прогулку. «Замечаешь во мне какие-нибудь изменения?» спросил он. Я всё смотрела на него. «Ты сегодня выглядишь лучше, чем вчера?» Он помотал головой. «Ты подстригся.» Он помотал головой. И тогда на перекрёстке Орегон и Бостон, твой отец приложил мою руку к своему сердцу. «Чувствуешь, как бьётся моё сердце?» Я кивнула. «Вот изменение. Сегодня, когда я проснулся, моё сердце стало сильнее.» Он приложил руку к моей щеке. «Ты будешь жить со мной в бедности?» И я сказала, «Я никогда не буду бедной, пока ты любишь меня.» И потом я поцеловала его и сказала, «Да.»

Я вспомнил, как Данте говорил, что никогда не сможет попрощаться с домом. Я с ума схожу по моим родителям. Мне понадобилось гораздо больше времени, чтобы начать сходить с ума по своим.

Мама и я сидели в тишине какое-то время, холодный ветер обдувал наши лица и это заставило меня почувствовать себя живым. Вдалеке виднелись облака, и чувствовался запах дождя. Как будто мой отец посылал мне то, что я любил больше всего. Или, может, это вселенная посылала мне дождь. Или, может, Бог. Может, это было неважно. Всё взаимосвязано.

Живые связаны с мёртвыми. А мёртвые связаны с живыми. И и живые, и мёртвые связаны со вселенной.

Мир, Вселенная, и Аристотель и Данте

Миллиарды лет во вселенной происходили взрывы – взрывы, которые даровали рождение миру, дышащему новой жизнью. Вселенная создаёт.

Мы живём на планете, которая является частью этой вселенной. И хотя мы всего лишь пятнышко, малюсенькая крупица, мы тоже часть вселенной. Всё взаимосвязано и привязано. Всё живое носит в себе дыхание вселенной. Когда что-то рождается – собака, дерево, ящерица, человек – оно становится неотделимым от вселенной и никогда не умрёт.

Земля не знает слова – изгнание. Жестокость начинается во тьме и в упрямых бунтах человеческого сердца. Человеческое сердце – источник всей нашей ненависти – и всей нашей любви. Мы должны усмирить наши дикие сердца – или мы никогда не поймём искру вселенной, которая живёт внутри нас всех.

Прожить жизнь и не понять странность и красоту тайн человеческого сердца – значит привнести в наши жизни трагедию.

Один

ПРИШЁЛ ДАНТЕ. Я пялился в свой дневник. Но тогда во мне не было ни единого живого слова. Иногда слова сбегали, именно когда тебе нужно, чтобы они остались.

– Я завтра снова пойду в школу.

Он кивнул. – Ари, ты выглядишь грустным. И вся моя любовь к тебе не способна избавить тебя от грусти. Я бы хотел забрать всю твою боль.

– Но боль моя, Данте. И ты не можешь её получить. Если ты её заберёшь, я буду по ней скучать.

Я по холоду проводил Данте домой. Мы пошли по закоулкам, я держал его за руку и между нами была тишина, которая казалась лучше разговора. Я поцеловал его перед его домом, и он расчесал мои волосы своими пальцами, как моя мама. И это заставило меня улыбнуться.

Пока я шёл домой, я взглянул на звёзды и прошептал, – Которая из них ты, пап?

Два

Я СНОВА ПОШЁЛ В ШКОЛУ в четверг. Мой последний семестр старшей школы. Я чувствовал себя так, словно был где-то далеко. Немного пустым. Немного онемевшим. Как будто плачу. Но я знал, что не собираюсь плакать. Мистер Блокер спросил, как у меня дела. Я пожал плечами. – Я не уверен.

– Сейчас я скажу кое-что глупое. Это пройдёт со временем.

– Наверное.

– Сейчас я перестану говорить.

Он заставил меня улыбнуться.

Ученики словно вливались в класс.

Сьюзи и Джина подошли ко мне и сели за мою парту. Они обе поцеловали меня в щёку.

– Круто, прокричал Чуи сзади.

Мистер Блокер помотал головой и улыбнулся.

– Следующие три недели мы будем разбираться в поэзии.

Послышались стоны.

– Даже лучше, – сказал он. – У вас будет возможность написать поэму.

Было приятно снова быть в школе. Я собирался сделать попытку – вернуться назад к нормальной жизни.

Я не помню, как проходил урок.

Честно говоря, я ничего не помню о том дне – за исключением голоса Кассандры, пока она давала Сьюзи и Джине лекцию по поводу её теорий и привилегии мужчин. И я помню, как сказал, – Хватит! Мои яйца сжимаются.

У меня было чувство, словно я живу на землях мёртвых. Но я знал, что мне нужно было вернуться на землю живых – туда, где мне место.

Мой отец был мёртв. Но я – нет.

Три

Я ПРОСНУЛСЯ ОТ ТОГО, что услышал, как моя мать всхлипывает. Я знал, что её грусть была сильнее моей. Она так долго любила моего отца, очень долго. Они спали в одной кровати, выслушивали проблемы друг друга, заботились друг о друге. А теперь его нет. И я лежал здесь, в своей кровати, грустный и парализованный. О, мама, мне жаль. Что я могу сделать? Но я знал, что ничего не могу сделать. Её боль принадлежала ей одной. Прямо как и моя принадлежала лишь мне. Никто не мог её исцелить. Рана должна зажить сама.

Я не знал, стоит ли мне пойти к ней или просто дать ей погоревать. А затем наступила тишина. Я ждал, когда её всхлипы начнутся снова.

Она, должно быть, снова уснула. И затем мои всхлипы наполнили комнату. Я не помню, сколько я плакал до того, как уснул.

Четыре

Я ПИЛ КОФЕ С мамой. – Я слышал твою боль ночью.

– Я слышала твою, – сказала она.

Я не знаю почему, но мы улыбнулись друг другу.

Пять

ДАНТЕ ПОЗВОНИЛ МНЕ. И он всё говорил и говорил. Иногда он говорил слишком много и это немного надоедало. Но иногда я обожал, когда мы так много разговаривали. – Мы почти сделали это, Ари. Мы почти надрали всем там задницы.

– Это что, Данте притворяется Ари?

– Знаешь, я иногда разговариваю как все, с кем ты пересекаешься в коридоре.

– Что ж, это очень плохо.

– Просто помолчи. Я говорю о том, что мы почти справились с фигнёй, которая называется старшая школа, и я так чертовски взволнован. Прощай, Католическая школа для мальчиков.

– И я слышу это от парня, которому нравятся парни.

– Не парни из собора. Мне нравится парень, который ходит в старшую школу Остина.

– Расскажи мне о нём.

– Не-а. Я не рассказываю о своих похождениях.

– Я сейчас повешу трубку.

– Я схожу с ума по тебе.

– Да, да, ты просто сумасшедший.

На самом деле, это я был сумасшедшим. Я сходил с ума по нему. Или как какая-нибудь женщина в кино. Они без ума от парня, в которого влюблены. По уши влюблены. Да. Это было выражение, которое, я думаю, я понимал. Видите ли, любовь неподвластна разуму, это состояние, которое наполняет всё тело штукой, которая зовётся желание. Или хотение. Или ещё чёрт знает как вы хотите это называть. И она сводит тебя с ума от желания. Или просто сводит с ума. Или ты становишься простым сумасшедшим. Я был сумасшедшим. Я был. Я признаю.

И ещё кое-что, я сходил с ума от горя. Я знаю, это прозвучало как плохо написанная фраза из мыльной оперы. Но это была херова правда. Да. Я каждый день просыпался с мыслями о моём отце. Так что стабильность во мне была благодаря моей сумасшедшей влюблённости. Вот это правда безумие.

Шесть

ПОСЛЕ ШКОЛЫ, ПОКА Я подходил к своему грузовичку на парковке, я увидел, что Сьюзи, Джина и Кассандра ждут меня.

– Не слоняйтесь без дела, – сказал я.

– Позвони копам, – сказала Сьюзи.

– Легко.

– Что за повод?

– Ты опять от нас уходишь, – сказала Джина.

– Нет. Честно. Мне просто грустно.

– Ладно, – сказала Кассандра, – Мы понимаем. Но изолируя себя от мира ты не залечишь боль.

– Я знаю.

– Хорошо. Сегодня пятница, как насчёт сходить на пастбища и купить по бургеру в Чаркоэлере?

– Конечно, – сказал я.

– Ты даже не попытался изобразить энтузиазм.

– Живём один раз, – сказал я.

– Так точно.

– Так мы в деле?

– Да, я готов.

А затем они сделали то, что я ожидал. Они поцеловали меня в щёку и обняли меня. Одна за другой.

– Я умру от такого количества поцелуев и объятий.

– Ну, если бы мы собирались тебя убить, то просто придушили бы.

– Вот это уже откровеннее, – сказал я.

– Любовь ещё никого не убила.

– Вам виднее. Я видел, что они не дадут мне барахтаться в горе. Тогда я почти ненавидел их за это. Я запрыгнул в свой грузовичок. – Увидимся вечером, – сказал я. И я помахал. А как только я отъехал, я почувствовал слёзы и я подумал, Может кто-нибудь, пожалуйста, закрыть вентиль?

Семь

КАК ТОЛЬКО ТРИ МОИ ПОДРУГИ оставили меня в покое, я включил зажигание и поехал. Я обнаружил, что еду в пустыню. Казалось, не я веду грузовик. Больше было похоже на то, словно грузовик вёл меня туда.

Я припарковал грузовичок в том же месте, где всегда парковал его. Я просто сел здесь. Я представлял моего папу, курящего сигарету. Я представлял его голос, когда он говорил мне прекратить наказывать себя. Я представлял его взгляд, когда он умер. Так много любви в тех глазах, которые я больше никогда не увижу. Я не знаю, сколько я там просидел. Но было уже темно. Солнце давно зашло.

– Папа, папа. Почему Бог забрал тебя, когда ты был мне так нужен? Скажи, почему. Я не понимаю. Я ненавижу, ненавижу ёбаную вселенную. И вселенная ненавидит меня. Ненавидит меня, ненавидит меня, ненавидит меня.

Я слышал, как говорил те слова и говорил другие слова.

Словно я покинул своё тело и в нём жил кто-то другой, в моём теле. Но потом я вернулся – и потом снова покинул. Я вышел из грузовика и сел на пустынную землю и прислонился спиной к бамперу.

В небе пустыни сверкали молнии и начался дождь. Он лил, как из ведра. Дождь смешался с моими солёными слезами. Я поднялся, чтобы вернуться в грузовик – но я почувствовал, как упал на колени. Папа, папа.

Я был абсолютно один в мире.

Ничего, только я и пустынный дождь.

И моё разбитое сердце.

– Ари! Ари! – Я узнал этот голос. Я узнал этот голос. Этот голос был лучше моего.

– Данте? – прошептал я.

– Ари!

Я почувствовал, как он поднял меня на руки.

Я слышал знакомые голоса. Девчачьи голоса. Женские голоса. И они всё повторяли моё имя снова и снова и повсюду была любовь. Везде была любовь. И я хотел потянуться и взять её. Но я не мог двигаться.

Восемь

Я ЧУВСТВОВАЛ, ДАНТЕ ОБНИМАЛ МЕНЯ, пока горячая душевая вода ударялась о мою кожу. Я посмотрел на него. Я не знаю, какой у меня был вид. Он просто шептал моё имя. И я знаю, что я улыбался.

Девять

Я ПРОСНУЛСЯ И УВИДЕЛ, как солнечный свет льётся в комнату через окно. Я подумал о том утре, том летнем утре, когда я встретил Данте. Солнечный свет сквозил в это же окно и я ощупал ногой деревянный пол, пока я слушал – La Bamba. Казалось, тот день произошёл в другой жизни. С другим мальчиком, у которого было такое же имя. И точно так же, это произошло с другим мальчиком. Теперь я был другим. Я оставил того мальчика в прошлом. Я попрощался с ним. И я всё ещё приветствовал молодого мужчину, которым я стал.

Но у молодого мужчины, которым я стал, не было отца. Нет, это была неправда. У меня всегда был отец. Мне просто нужно искать его там, где он жил теперь. В моём сердце.

Десять

МАМА ВОШЛА В мою комнату. Она села на мою кровать. – Я знаю, ты грустишь. Но бывают моменты, когда тебе нужно думать о других, Ари. Тебе нужно перебороть свои собственные боли и думать о других. Ты можешь утопать в своих горьких слезах или можешь смотреть в небо. Данте и девочки – ты их напугал. Они так боятся тебя потерять. И я тоже, Ари. Представляешь, что со мной случиться, если я потеряю тебя, если ты сдашься своему горю? Ты любил своего отца? Тогда научись жить заново.

Она расчесала мои волосы пальцами.

Она встала и вышла из моей комнаты.

Одиннадцать

Я ЗАСТАЛ МАМУ В её спальне. Она перебирала вещи моего отца. Она взглянула на меня, когда я зашёл. – Я отдаю некоторые его вещи людям, которые его любили. Ты первый, кому выдаётся эта возможность.

Она села на кровать и старалась не заплакать. Я сел рядом с ней и обнял её. Затем я сказал, – Хочешь мерзкую шутку?

И мы оба рассмеялись. Она легонько шлёпнула меня по руке. – Да что с тобой такое?

Мы провели весь день за рассмотрением собственностей моего отца. Это вещи, которые я выбрал:

– Его форма почтальона;

– Его обручальное кольцо;

– Его армейская форма;

– Флаг, который мы получили на похоронах;

– Фото мамы, которое он сделал на уроке фотографии;

– Письма, которые мама и папа отправляли друг другу, когда он был во Вьетнаме (но я должен был пообещать, что дам сёстрам их почитать);

– Его любимая рубашка;

– Пара его парадных туфель (мы носили один размер);

– Его последняя пачка сигарет;

– Его часы;

– Фото, где отец держит меня на руках, когда они привезли меня домой;

– Фото улыбающегося в камеру меня, у меня нет переднего зуба, в руках держу Тито.

После того, как всё было собрано и рассортировано, мама осмотрела комнату. – Я подумывала над тем чтобы купить новую кровать. Я подумывала над тем чтобы перебраться в другую спальню. Но потом я подумала, Ну, тогда получается, я просто сбегаю. Я не хочу сбегать от воспоминаний о мужчине, который любил меня. Так что я останусь тут. Но я всё равно куплю новую кровать. На мой вкус, она чересчур мужская.

Я кивал. – У нас всё будет хорошо, да, мам?

– Да, Ари, всё будет хорошо. Твой отец однажды сказал мне, «Если со мной что-нибудь случится, пожалуйста, не становись моей вдовой. Стань собой. Влюбись снова.» Хмм. Да чёрта с два я влюблюсь снова. Единственный, кто был мне нужен – твой отец. Без остальных мужчин, живущих на всей планете я могу прожить.

– Но я тоже мужчина, мама.

– Ты не считаешься.

– Почему? Потому что я гей?

– Несмотря на свой ум, ты всё равно иногда можешь быть таким ужасно глупеньким. Нет. Не потому что ты гей. Потому что ты мой сын.

Двенадцать

Я ПОЗВОНИЛ ДАНТЕ. – ХЕЙ, извини за то, что напугал тебя.

– Всё нормально, Ари.

– И спасибо. Блин, мне наконец выдалась возможность принять душ с тобой, и мне кажется, я потерял голову.

– Ну, мы можем попробовать это снова.

– Ты всегда заставляешь меня улыбнуться.

На том конце трубки повисла тишина.

А затем тихий голос Данте. – Ты уверен, что с тобой всё будет нормально?

– Да, я уверен. Ещё мы сегодня идём в Чаркоэлер потусоваться. Я позову девчонок.

Данте сидел на крыльце своего дома, когда я приехал подбросить его. Он соскочил с крыльца и улыбнулся, когда увидел мою маму. – Миссис Мендоса! Вы будете тусить с нами? Иногда Данте возвращался к разговорчикам в стиле хипстера, которым ему никогда не стать.

Моя мама улыбнулась ему. – Надеюсь, ты не против.

– Почему я должен быть против? Типа, вы иногда гораздо веселее, чем Ари.

– Продолжай, Данте. Просто продолжай.

Когда мы поехали к Чаркоэлеру и сделали заказ, я увидел, как Кассандра, Джина и Сьюзи едят луковые кольца, опираясь на машину Джины. Когда наш заказ был готов, я припарковался рядом с ними – и они все закричали, – Миссис Мендоса! Офигенно!

Иногда я так сильно их любил. В девушках было что-то такое, чего не было в парнях – и никогда не будет. Они были офигенными. Может быть однажды, вместо того, чтобы доказывать, что они настоящие мужчины, парни начнут учиться поведению женщин и начнут вести себя немного похоже на них. Тогда, это было бы офигенно.