Текст книги "Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП)"

Автор книги: Бенджамин Алир Саэнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

Пятнадцать

Я ШЕЛ К СВОЕМУ грузовику – и хотя пульсирующая боль почти прошла, мои руки все ещё были опухшими. Должно быть, я чертовски сильно ударил этих парней. Я улыбнулся замечанию миссис Ардовино о том, что, решая одну проблему, вы создаете другую. Миссис Ардовино. Что за путешествие. Мне стало интересно, какой она была, когда была в возрасте миссис Ортис.

Этот год обещал быть непростым. В кои-то веки я был недоволен тем фактом, что мы с Данте учились в разных средних школах. Были моменты, когда я ловил себя на том, что думаю о нём – и скучаю по нему.

Я не должен был удивляться, обнаружив Сьюзи, Джину и Кассандру, стоящими рядом с грузовиком. Они говорили обо всём, что произошло в школе в тот день. Наконец я спросил:

– Что мы здесь делаем?

– Мы придираемся к нашим учителям.

– Нет, я имею в виду здесь, рядом с моим грузовиком.

Кассандра улыбнулась.

– Попробуй угадать.

– Ты думаешь, я не могу сам доехать домой?

– Слову – думать не место в этом предложении. Я отвезу тебя домой. Джина поедет за мной на своей машине. Я высажу тебя, а они заберут меня и отвезут домой. И мы все будем в целости и сохранности выполнять домашнюю работу. Дай мне ключи.

– Разве у меня нет права голоса?

– Ты уже сказал своё слово. Вот почему ты не можешь водить машину.

– Кассандра, почему ты…

– Заткнись, Ари. Это не подлежит обсуждению. Дай мне ключи.

– Ну, я…

– Ари, – сказала она, а потом склонила голову набок и изобразила что-то вроде – Я бык, который собирается забодать тебя.

– Я не могу достать ключи из кармана. Мои руки слишком распухли. Это то, что я пытался тебе сказать.

– Почему ты не сказал?

– Потому что ты помешала мне.

– Что ж, тебе нужно научиться быть более напористым.

Джина и Сьюзи, смеясь, ушли.

– Увидимся у Ари.

Она бросила на меня этот игриво-сексуальный взгляд.

– В каком кармане? Или ты хочешь, чтобы я поискала везде?

Я указал на свой карман с правой стороны.

Она потянулась за ними.

– Это щекотно.

– Серьёзно? Разве Данте никогда не трогал тебя?

– Прекрати.

– Тебя это смущает, не так ли? Тебя не должно это смущать.

Она рассмеялась.

– Просто помолчи, – сказал я. – Не разговаривай. Просто отвези меня домой.

Шестнадцать

КАССАНДРА ОСТАНОВИЛА ГРУЗОВИК НА подъездной дорожке.

– Как я тебе?

– Ты действительно собираешься заставить меня сказать, что ты хороший водитель?

– Только если это правда.

– Ты хороший водитель.

– Ты не думаешь, что девушки хорошие водители, не так ли?

– Это не то, о чём я когда-либо думал. Парни не ходят вокруг да около, думая о том, насколько хороши девушки в вождении или в чем-то ещё, если уж на то пошло.

– Они это делают.

– Ну, а я нет.

– Ну, это потому что ты…

– Позволь мне закончить твое предложение. Это потому, что я гей.

Я не знаю. Может быть, слишком много всего произошло за один день, но я просто сидел там, и чертовы слезы покатились по моему лицу.

– О, Ари. Мне жаль. Не надо… – а потом она тоже заплакала. – Я знаю, что я жесткая. Мне нужно быть немного мягче. Меня убивает мысль о том, что я причинила тебе боль.

Семнадцать

– АРИ, ПОЧЕМУ ТЫ РЕШИЛ, что вернуться к подобному поведению – хорошая идея?

– Мам, почему ты не спрашиваешь меня, что случилось?

– Мне не нужно знать факты. Драка есть драка. И я никогда не сочту такое поведение приемлемым.

– Я знаю, – сказал я. – Но, мама, я не могу принимать все свои решения, основываясь на том, одобряешь ты это или нет. Я больше не ребёнок. Я заслужил право ошибаться.

– Никто не имеет права ошибаться намеренно.

– Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?

– Солнце взошло сегодня в пять пятьдесят семь утра в Эль-Пасо, штат Техас.

– Мило, мам, мило.

– Я научилась у тебя этой хитроумной тактике.

– Я не учил тебя этой тактике намеренно.

– Ладно, нам не обязательно говорить об этом сейчас. Но мы собираемся закончить этот разговор.

– Ты имеешь в виду эту лекцию?

– Лекция. Есть такое слово. Ты можешь подумать, что этот термин имеет негативные коннотации, но обычно, когда кто-то посещает лекцию, он чему-то учится.

Восемнадцать

МЫ ТУСОВАЛИСЬ У Данте, и в кои-то веки в его комнате было чисто. Ну, более или менее.

– Ты думаешь, Кассандра слишком рано стала женщиной?

– Что значит – слишком рано, Данте? Я думаю, она решила не быть ничьей жертвой. Думаю, что эмоциональное насилие её отца отчасти объясняет это, но не полностью.

– Она тебе действительно нравится, не так ли?

– Нравится, Данте. Действительно нравится. У меня с ней такая связь, какой никогда ни с кем не было. И я думаю, она тоже это чувствует.

Данте молчал.

– Тебя это беспокоит, Данте?

– Нет, не очень. Хотя, это неправда. Это действительно беспокоит меня. У тебя с ней есть что-то, чего нет со мной.

– И чего же?

Данте ничего не сказал.

– Нет никаких причин чувствовать угрозу с её стороны, Данте.

– Могу я задать тебе вопрос?

– Да. Ты можешь спросить меня о чём угодно.

– Как думаешь, ты можешь быть бисексуалом?

– Я так не думаю.

– Я так не думаю – это не очень обнадеживает.

– То, что я чувствую к Кассандре, не является сексуальным. Меня не привлекают девушки в этом смысле. Но я обнаружил, что мне нравятся девушки. Что мне нравятся женщины. Они могут быть очень честными и ранимыми. И я думаю, что женщины чертовски приятнее парней.

Он кивнул.

– Думаю, ты прав. Просто дело в том, что… Ну… давай просто поговорим о чем-нибудь другом.

Девятнадцать

ИНОГДА Я ХОДИЛ К – Угольщику совсем один. Просто чтобы перекусить. Не знаю почему. Отчасти это была ностальгия по тому, что я там работал. И я по-прежнему там подрабатывал, когда они во мне нуждались. Но ностальгия была лишь одной из причин. Иногда у меня была глубокая потребность побыть одному. И у меня не всегда было время выезжать в пустыню. Поэтому я подошел к – Угольщику и купил бургер, несколько луковых колец и – Доктор Пеппер, а потом сидел в грузовике, ел и слушал радио.

В тот воскресный день, когда я подъехал к окошку, чтобы получить свой заказ, я заметил синий фольксваген Джины Наварро, припаркованный на стоянке. Поэтому я подъехал к ней и сказал:

– Эй, ты!

И она сказала:

– Ари! Что ты здесь делаешь?

– То же самое, что и ты. Пришёл съесть бургер.

– Ты один? – спросила она.

– О, да. Ну, я тоже точно не вижу у тебя полную машину людей.

Джина рассмеялась.

– На самом деле это одно из моих любимых занятий. Приезжать сюда, быть одной и слушать музыку. Я не всегда хочу быть рядом с другими людьми. Иногда я просто хочу быть собой. Просто быть. Понимаешь?

– Да, я действительно понимаю.

Мы оба улыбались.

– Я никому не скажу, – сказала она.

– Я тоже никому не скажу.

Мы замолчали. Я оставил её в покое. И она оставила меня в покое.

Я был погружен в свои мысли и наслаждался вкусом луковых колец, когда услышал гудок – Фольксвагена Джины. Отъезжая, она помахала мне рукой. Я помахал в ответ.

И мы оба улыбались.

Вот в чём фишка друзей. Каждый из них индивидуален. И каждый друг знает о вас что-то такое, чего не знают другие ваши друзья. Я думаю, часть того, чтобы быть друзьями, заключается в том, что ты делишься секретом с каждым из них. Секрет не обязательно должен быть большим секретом. Он может быть маленьким. Но делиться этим секретом – одна из тех вещей, которые делают вас друзьями. Я подумал, что это было довольно удивительно.

Я многое узнал о жизни в стране дружбы. Мне нравилось жить в этой стране. Мне это очень понравилось.

Между Живым и Умирающим Находится Любящий

Никто не просит о том, чтобы родиться. И никто не хочет умирать. Мы не приносим себя в этот мир, и когда нам придёт время уходить, решение будем принимать не мы. Но то, что мы делаем между днём нашего рождения и днём нашей смерти – это то, что составляет человеческую жизнь. Вам придётся сделать выбор – и этот выбор определит форму и течение вашей жизни. Мы все картографы – все до единого. Мы все хотим вписать наши имена на карту мира.

Один

МЫ С ДАНТЕ ЗАНОВО ОТКРЫВАЛИ ДЛЯ СЕБЯ слово – друг. Ты выучиваешь слово, знаешь его, оно твое – а потом ты снова выучиваешь это слово и узнаешь его снова, но по-другому. – Друг – это слово, в котором заключена целая вселенная, и мы с Данте только начинали исследовать её.

– Друг. Мы слишком небрежно употребляем это слово, – сказал Данте.

– Не знаю. Вот почему у меня их нет.

– Неправда. У тебя их столько, сколько ты сможешь выдержать. И я говорил не о тебе. Я говорю о большинстве людей.

– Ну, большинство людей не уважают слова так сильно, как ты. Точно так же, как большинство людей не уважают воду, в которой они плавают, так, как ты уважаешь её. Это что-то глубоко внутри тебя.

– Слова тоже глубоко внутри тебя, Ари.

– Недостаточно глубоко. Ни в коем случае. Это как когда ты читаешь мне стихотворение. Ты читаешь это так, будто сам его написал.

– Может быть, я просто несостоявшийся актер.

– Ты не притворяешься. Ты остаешься самим собой.

– Да, ну, я могу быть королем драмы.

Это заставило меня рассмеяться.

– В этом ты тоже очень искренен.

– Я не идеален, Ари. Ты всегда говоришь мне, что борешься со своими демонами. У меня есть свои собственные демоны. Я знаю, что тебе трудно любить – и все же ты любишь меня. Но любовь для меня тоже трудна – просто у нас разные трудности.

– Но я думаю, что у нас все отлично получается.

– Да, это так, Ари. Но на это требуется больше работы, чем я думал.

Я кивнул.

– Да, но я подумываю о походе – и ничто в этой поездке не казалось мне работой

Данте улыбнулся.

– Давай вернёмся туда, – в этот момент его глаза были безумными, живыми. А потом он сказал. – Когда ты собираешься снова заняться со мной любовью?

– Мы найдём способ.

* * *

Данте и я были студентами. Это то, что у нас было общим. Мы хотели учиться. Мы оба изучали слова и их значения, и мы узнавали, что слово – дружба не было полностью отделено от слова – любовь.

Мне было интересно, чем бы мы с Данте закончили. Я думаю, он тоже задавался этим вопросом. Станем ли мы друзьями? Станем ли мы любовниками? Или различия между нами превратили бы нас во врагов? Я хотел, чтобы мы были любовниками, потому что мне нравилось это слово. Это слово встречалось в некоторых книгах, которые я читал. Но у семнадцатилетних не было любовников – потому что мы не были взрослыми, а любовники есть только у взрослых. У семнадцатилетних был только секс, которым они не должны были заниматься, но это не имело никакого отношения к любви, потому что так нам говорили, потому что мы ничего не знали о любви. Но я в это не верил.

Никто не посмел бы говорить мне, что я не любил Данте. Никто.

Я никогда не знал, что могу чувствовать все то, что испытывал к Данте. Я и не знал, что во мне это есть. Но что, черт возьми, я должен был делать с этим знанием? Если бы Данте был девушкой, а я не был геем, я бы представлял себе наше будущее. Но невозможно было представить себе будущее. Потому что мир, в котором мы жили, подвергал цензуре наше воображение и ограничивал то, что было возможно, а что нет. У Ари и Данте не было будущего.

Представить будущее для Ари и Данте было сущей фантазией.

Я не хотел жить в фантазиях.

Мира, в котором я хотел жить, не существовало. И я изо всех сил старался полюбить мир, в котором я действительно жил. Я задавался вопросом, достаточно ли я силен или хорош, чтобы любить мир, который ненавидит меня.

* * *

Может быть, я просто слишком сильно волновался. То, что было у нас с Данте – это сейчас. Данте сказал, что наша любовь была вечной. Но что, если это было не навсегда? А что такое вечность? Ни у кого не было вечности. Моя мама говорит, что мы проживаем свою жизнь один день за раз, одно мгновение за раз. Сейчас – единственное, что реально. Завтрашний день – всего лишь идея. Голос моей мамы навсегда остался в моей голове.

Два

Дорогой Данте,

В моем сне мы прогуливались по берегу реки. Мы шли, держась за руки, на небе были тёмные тучи, и ты сказал: – Я боюсь. А я не ответил, потому что не мог говорить. И тут я увидел своего брата на другой стороне реки. Он что-то кричал нам.

По какой-то причине я мог видеть его лицо так, как будто стоял рядом с ним. Он плюнул мне в лицо, а потом я снова стоял рядом с тобой, и мне было страшно, потому что ты боялся. Когда я повернулся, чтобы посмотреть на тебя, ты был изможденным, и я знал, что ты умираешь, и также знал, что ты умираешь от СПИДа.

Я услышал, что кричал мой брат: – Педики! Педики! Тысячи участников марша двигались к нам, а потом ты исчез. И когда участники марша проходили мимо меня, я увидел, что они поднимали твое мертвое тело и несли его с собой, куда бы они ни направлялись. И я кричал: – Данте! Данте!

Участники марша продолжали маршировать. Они забрали тебя с собой. Я знал, что не смогу последовать за ними.

Потом я остался один. Мне было холодно, а на небе не было ничего, кроме тёмных туч, и когда шёл дождь, капли ощущались на моем теле как пули. Я продолжал кричать: – Данте!

Я проснулся, выкрикивая твое имя, и был весь в поту.

Моя мать сидела на кровати. Она была похожа на ангела. Она прошептала: – Это всего лишь сон, Ари. Я здесь. Сны не могут причинить тебе вреда.

Данте, тебе когда-нибудь снились плохие сны?

Почему дурные сны преследуют тебя целыми днями? Что они пытаются сказать? Твоя мама знает, как толковать сны?

На следующий день, в школе, я шёл по коридору. Мне показалось, что я снова остался один – такой же одинокий, каким был до того, как встретил тебя. Я задавался вопросом, умрем ли мы с тобой однажды от СПИДа.

Может быть, все мы умрем от СПИДа. Все педики исчезнут.

Мир продолжал бы существовать и без нас. Наконец-то мир получит то, чего он хочет.

Три

– ПОЧЕМУ ОНИ НАЗЫВАЮТ МИССИС ЛИВЕРМОР – Ещё печени?

– Джина сочинила о ней историю. Она сказала, что та была просто злой матерью, которая по особым случаям угощала своих детей печенью, потому что знала, что они её ненавидят. Она не верила в счастливых детей. Поэтому подавала им всем по тарелке с печенью и обжаренным луком, и когда им наконец удавалось все это проглотить, снова вставала перед их пустыми тарелками и спрашивала: – Ещё печенки? Как злая ведьма из – Белоснежки, предлагающая ей яблоко. А потом она подавала им вторую порцию, и их всех просто тошнило. Она позаботилась о том, чтобы они съели каждый кусочек второй порции. И если бы кто-то из детей расстроил её, она бы встала перед этим ребёнком в третий раз и улыбнулась: – Ещё печенки, дорогая? И она клала на тарелку ещё один кусочек печени. Она улыбалась и говорила себе: – Это их проучит.

– Вау, но она не такая уж злая. Я имею в виду, я уверен, что она хорошая мать.

– Я совсем не думаю, что она хорошая мать. Я не думаю, что она вообще какая-то милая. И если ты вдумаешься в это, – сказала Сьюзи, – то это то, что она делает с нами в классе. Каждый чертов день она подает нам все больше печенки. Я терпеть не могу эту женщину. Ари Мендоса, ты собираешься сказать мне, что Ливермор не действует тебе на нервы?

– Ну, она вроде как пытается, но послушай, нам нужно, чтобы класс закончил школу. Думаю, я просто собираюсь продолжать в том же духе и не позволю ей испортить мне день.

– Тебе не кажется, что в глубине души она ненавидит мексиканцев?

– Она не испытывает к нам ненависти. Она просто считает нас неполноценными, – я ухмыльнулся Сьюзи.

Она не рассмеялась.

– Предполагалось, что это была шутка.

Она буквально разорвала меня на части своим взглядом.

– Да, да, – сказал я. – Послушай, совершенно очевидно, что она расистка. Я имею в виду, она сказала Чуи, что счастлива, что у Иисуса есть прозвище, потому что неправильно, что кого-то можно называть в честь Господа. Она думает такую чушь, Сьюзи. Кого это волнует? Просто она не такая уж умная.

– Что ж, пусть она так думает, если хочет, но обязательно ли ей это говорить? Ты слишком спокойно относишься к этому, Ари. Я имею в виду, что это была за чушь, когда однажды она вошла в класс и спросила, почему латиноамериканцы не читают Библию? И она даже не поняла шутки, когда Чуй крикнул: – Католикам не нравится Библия. Мы просто поклоняемся Иисусу и Богоматери Гваделупской.

– Отдай ей должное, Сьюзи. Возможно, она действительно уловила его сарказм, когда ответила: – Библейская грамотность является основополагающей для любого человека, который утверждает, что он образованный.

– Как ей это сходит с рук? В тот день, когда она рассказывала о нашей судебной системе, ей просто нужно было сказать, – Сьюзи подражала ей, – Очень важно, чтобы вы внимательно слушали, потому что в Мексике, откуда вы родом, нет судебной системы. Какого черта ей нужно говорить подобную чушь? И тогда Чуй выпалил в ответ: – Ну, в Мексике действительно есть судебная система, хотя я и не оттуда. Я сам отсюда. В Мексике действительно есть судебная система – просто она коррумпирована. Знаете, как в Алабаме, откуда вы родом. Может показаться, что он выкурил слишком много марихуаны, но он не принимает никакого дерьма.

– Ну, ты должна признать, что урок может быть довольно интересным.

– Цитируя мистера Блокера, – Вы приходите в школу не для того, чтобы развлекаться – вы приходите учиться. И если ты не будешь осторожен, Ари Мендоса, ты вырастешь и станешь продажным человеком, – она одарила меня неодобрительным взглядом, который мог соперничать с взглядом Кассандры Ортеги. – На днях я собираюсь зайти к ней в класс, когда буду в плохом настроении. И весь ад вырвется на свободу.

Четыре

МЫ С КАССАНДРОЙ СИДЕЛИ на ступеньках моего крыльца.

– Это либо музыка, либо актерское мастерство, – сказала она.

– Ты увлекаешься музыкой?

– Играю на пианино. У меня это хорошо получается. Не отлично. Не блестяще. Но хорошо. У меня есть время улучшить навыки. И я увлекаюсь пением. Ты поешь?

– Я хорошо пою, но это не то, что меня очень интересует.

– Тебя это не интересует?

– Я люблю музыку. Но я не музыкант.

– Понимаю, – она протянула мне руку и потянула вверх. Черт возьми, она была сильной.

– В какую сторону нам нужно идти? – спросил я.

– Туда, – сказала она. – Я умираю от желания съесть шоколадный батончик.

– Мне нравятся дни зарплаты.

– Я обожаю дни зарплаты.

Мы прошли мимо дома, где женщина подрезала свои розы. Кассандра поприветствовала её:

– Здравствуйте, миссис Рико.

– Кассандра, ты такая же хорошенькая, как всегда. А как поживаешь ты, Ари?

– Со мной все в порядке, миссис Рико.

– И разве вы двое не прелестная пара?

– Да, мы знаем, – сказала Кассандра.

Когда мы шли по улице, я посмотрел на неё.

– Прекрасная пара? Каждый раз, когда кто-то говорит что-то подобное, я чувствую себя полным мошенником. Я чувствую себя самозванцем.

– Ну, ты никому не лжешь. Не принимай во внимание предположения других людей. И мы действительно прекрасная пара.

Это заставило меня рассмеяться.

– Да, мы знаем. И кто была эта леди?

– Ты назвал её миссис Рико, и она знала твое имя. Я думала, ты её знаешь.

– Я назвал её миссис Рико, потому что ты её так назвала.

– Ну, она ещё одна дочь католички. Руководит собственной фирмой CPA.

– Эти дочери-католички – у них, черт возьми, наверняка есть связи. Такое впечатление, что они знают всех.

– Это точно. Одна из дам является одной из лучших продавщиц продукции Mary Kay в стране за все время – и она водит розовый – Кадиллак, чтобы доказать это. Ты должен это увидеть. Ей нравится притворяться, что она Джеки Кеннеди Онассис. Она получает большое удовольствие от того, что подшучивает над собой.

– Знаешь, нам нужно сделать то, что сделала мисс Мэри Кей. Она нашла себе место в мире бизнеса. Ей было насрать, если мужчины вокруг неё хихикали. Она зарабатывает больше денег, чем большинство придурков, вместе взятых. И она честно заработала эти деньги. Она нанесла своё имя на карту.

– Это потрясающе. И это то, что удалось сделать дочерям-католичкам – написать свои имена на карте мира. Им не нужно ничье разрешение. И ты кое-что знаешь, Ари, чего не знаем и мы.

Мы вошли в – 7–Eleven.

– Я угощаю, – сказала Кассандра, потянувшись за колой.

– Нет, я сам расплачусь.

– Нет, ты этого не сделаешь. Знаешь, почему парням нравится платить? Потому что они должны быть главными. И когда я говорю, что заплачу, ты не должен вступать со мной в спор, ты просто должен сказать – спасибо.

– Спасибо, – сказал я.

– Это только начало. В следующий раз говори это убежденно.

Мы сидели на обочине и улыбались друг другу.

– Мы слоняемся без дела, – сказал я.

– Ну, сегодня какой-то праздный день, – она отпила из своего бокала с колой.

– Знаешь, мы должны быть не только достаточно умны, чтобы быть картографами, но и достаточно храбры, чтобы нырять в воды, которые могут оказаться не очень дружелюбными.

Она посмотрела на меня, чтобы убедиться, что я слушаю.

– Мы можем это сделать. В один прекрасный день мир будет очень удивлен тем, чего мы достигнем. Но мы этого не сделаем. Мы нисколько не удивимся. Потому что к тому времени мы уже узнаем, что в нас есть.

Голос Кассандры Ортеги был именно тем, что мне было нужно в моей жизни.

* * *

Мы вернулись домой и сидели на крыльце. Ножка спала между нами.

– Я думаю, что пойду пробежусь. Тебя подвезти домой?

– Какая отличная идея, Ари. Какая. Отличная. Идея.

В тот день Кассандра Ортега стала моей партнершей по бегу.

Я скучал по Ножке, бегущей рядом со мной. Эта собака появилась в моей жизни в то время, когда я чувствовал, что более или менее одинок в этом мире. Каким-то образом она почувствовала мою печаль и отдала мне своё сердце. Люди не могли дать того, что могла дать собака – и у меня не было языка, чтобы перевести любовь, которая жила в ней, любовь, которую она подарила мне, любовь, которая заставила меня захотеть жить снова.

Я не совсем уверен, почему я впустил Кассандру в уединенный, безмолвный мир бега. Но с того первого утра казалось, что это правильно, что мы подходим друг другу. Она была от природы атлетичной. И она была похожа на меня – она не любила разговаривать, особенно когда бегала. Она просто хотела бежать. Каким-то образом молчание, которое мы хранили на пробежке, сблизило нас.

В каком-то смысле мы оба были потеряны. Забавно, было так много моментов, когда я чувствовал, что нашел себя или только начинал находить. А потом я снова почувствовал себя потерянным. Без всякой причины. Я просто чувствовал себя потерянным. Может быть, так было и с Кассандрой. И мы оба нашли то, что нам было нужно в беге.

Мне нравилось её безмолвное присутствие в те моменты. И они были священны для меня. Я начинал верить, что мы жили по-разному с каждым человеком, которого любили.