Текст книги "Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП)"

Автор книги: Бенджамин Алир Саэнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

Тридцать три

ДОМ БЫЛ ПОЛОН людей. Живые приходили, чтобы отдать дать уважения мёртвому. Я уже устал от слёз и грусти – несмотря на то, что я ушёл на задний двор, чтобы снова и снова поплакать. Легс ходила за мной и слизывала мои слёзы, и я сказал ей, что ей лучше никогда не умирать. Потеря отца была адом, в котором я не хотел жить. Но не то чтобы у меня был выбор.

Я знал, что не я один столкнулся со смертью. Я знал, что сотни, если не тысячи людей сегодня умерли, некоторые в результате несчастного случая, некоторых убили без причины, некоторые от рака.

Я вспомнил баннер протестующих: КАЖДЫЕ 12 МИНУТ КТО-ТО В МИРЕ УМИРАЕТ ОТ СПИДА. Кто пойдёт на их похороны? Кто произнесёт для них панегирики? Кто будет восхвалять их жизни? Кто будет петь их имена?

Я думал, что, где-то, мужчина со СПИДом умер в тот же час, что и мой отец.

И, может быть, ребёнок какой-то женщины умер в лондонской больнице, и, может быть, здоровый мужчина, который однажды был нацистом, теперь прячущийся в Боготе сделал последний вздох.

И, может быть, семь человек погибло при ужасном взрыве в стране, которую мы знаем как Сирия.[21]21
  Ужасный взрыв в Сирии – автор ссылается на трагедию 12 декабря 2012 года, произошедшую в Дамаске, Сирия, у здания МВД. Организована террористами, связанных с группировкой – Аль-Каида


[Закрыть]

И произошло убийство в Гранд-Рапидс, Мичиган.[22]22
  Убийство в Гранд-Рапидс, Мичиган – массовое убийство, совершённое Родриком Шонте Данцлером, который покончил с собой на месте в 2011 году. В результате стрельбы погибло восемь человек (включая убийцу)


[Закрыть]

И мужчина со своей женой моментально погибли в автокатастрофе.

Где-то была весна и маленькие воробьи в гнезде пищали, прося еды. Легс сидела рядом со мной в моём фургоне, пока я ехал к Данте, чтобы написать панегирик на похороны моего отца, который всего несколько дней назад рассказывал мне историю своего знакомства и любви к моей матери.

А Софокл, которому не исполнилось ещё даже месяца, был уже связан с землёй жизни и смерти.

Тридцать четыре

КАНУН НОВОГО ГОДА. МОЯ МАТЬ не будет целовать моего отца. Мы с Данте не пойдём на вечеринку, на которую нас пригласила Джина – хотя это не была её вечеринка, чтобы приглашать людей. Я больше не был так полон надежд по поводу нового года. Мама разговаривала с моими сёстрами, и, похоже, они занимались планированием. Все трое были практичны. Может, это то, что делало их всех такими хорошими школьными учителями.

Я попялился пустым взглядом на ёлку и ушёл наверх, чтобы найти Тито, медведя, которого сёстры подарили мне, когда я был младенцем, и с которым я спал до того, как мне исполнилось шесть.

Я всё смотрел на него, а затем взял этого медвежонка и не чувствовал себя глупо. С Тито мне, кажется, было комфортно даже несмотря на то, что его прежде пушистый мех был поношен и больше не был таким мягким.

Я услышал звонок в дверь. Я открыл дверь и увидел миссис Ортегу и Кассандру, стоящих на нашем крыльце. Миссис Ортега несла большую кастрюлю, и я знал, что это, судя по запаху, был менудо. – Ари, не мог бы ты занести это сам? Мне слишком тяжело. Я взял кастрюлю с менудо, пока Кассандра протянула своей матери сумку болильо, которую она несла, и придерживала дверь. Они прошли со мной на кухню. – Мама, миссис Ортега принесла менудо. Моя мама потрясла головой, и из её глаз снова хлынули слёзы. Две женщины обнялись.

– Ay, Liliana, como me puede. Era tan lindo, tu esposo.[23]23
  Ay, Liliana, como me puede. Era tan lindo, tu esposo. (исп.) – Увы, Лилиана, мне так жаль. Он был хорошим мужчиной, твой муж.


[Закрыть]

Кассандра обняла мою мать, и она тихо сказала, – Мне так жаль, миссис Мендоса. Он был хорошим человеком.

Она знала, как вести себя как женщина, и она казалась полностью спокойной в ситуации, которую я бы посчитал неловкой. Кассандра взяла меня за руку и мы ушли в гостиную. – Данте, Сьюзи и Джина скоро придут. Мы хотели провести Канун Нового Года с тобой.

– Я не в настроении для компании. Прости, это было грубо. Я просто устал – чёрт, Кассандра, мне просто грустно. Мне никогда не было так грустно и я просто хочу спрятаться где-нибудь и не выходить, пока боль не уйдёт.

– Ари, не проходит и дня без того, чтобы я не думала о своём брате. Должно пройти много времени, прежде чем боль уйдёт. Но ты не опоссум. Ты не можешь притворяться мёртвым.

В этот момент мне казалось, что у меня не осталось больше слёз. Я просто сидел и мечтал стать стулом или креслом или цементным покрытием – чем-то неодушевлённым – чем угодно, что не способно испытывать эмоции.

– Мы твои друзья. Нас не нужно развлекать. И мы здесь не для того, чтобы тебя ободрить. Мы здесь, чтобы дать тебе знать, что мы любим тебя. Так дай нам любить тебя, Ари. Прекрасно дать людям, которых ты любишь, лицезреть твою боль.

– Это не мило.

– Ты не слушаешь. Я сказала это прекрасно.

– У меня есть выбор?

– Вообще-то, есть.

Именно тогда послышался звонок в дверь – не то чтобы они ждали, когда я открою дверь. Эти трое просто вошли. Когда я их увидел, я не был зол. Я думал, что буду, но я не злился. Как выразился Данте, они были такими хорошими людьми. Я просто встал и начал плакать. Как оказалось, во мне ещё остались слёзы. И каждый из них просто обнял меня и они не говорили тупых слов по типу Не плачь или Будь мужчиной и они не произносили такое клише как Он в лучшем месте. Они просто обнимали меня. Они просто обнимали меня и уважали моё горе.

Мы сели вокруг рождественской ёлки, большинство из нас лежало на полу. Я использовал живот Данте как подушку. Мы слушали женские голоса из другой комнаты и иногда их разговоры становились серьёзными, а иногда мы слышали смех. Кассандра увидела Тито, лежащего на кресле. – Кто это?

– Это Тито, – сказал я. – Он был моим медвежонком, когда я был маленьким, и я спал с ним до шести лет.

– Кто бы мог подумать?

– Ты собираешься надо мной поприкалываться? Типа, у всех был Тито или кто-то вроде него.

– Я думаю это ужасно мило. Но вот я никогда не любила плюшевые игрушки.

– Я тоже, – сказал Данте.

– Ты тоже? Я был удивлён. – Вау. Слишком сильно для мистера Чувствительность.

– Что же ты обнимал, Данте? Словарь? На лице Сьюзи была её фирменная самодовольная улыбка.

Все рассмеялись. Даже Данте.

– У меня была кукла, – сказала Джина, – но, знаете, я не очень-то была к ней привязана. Однажды, когда я была зла, я оторвала ей голову.

Мне было это необходимо. Хорошенько посмеяться.

– У меня была тряпичная кукла по имени Лиззи. Я пыталась научить её называть меня Сьюзи. Она так и не научилась. Я часто вырывала ей волосы. Однажды я на неё разозлилась и заставила её спать под кроватью.

– Серьёзно? Из всех людей, сидящих в этой комнате, я самый неприятный, и я тот, кто сентиментален по поводу плюшевого медведя?

– Извини, – сказала Кассандра, – но это я самый неприятный человек в этой комнате. Не пытайся отобрать у меня это звание.

– Ты вполне приятна.

– Ну, да, мы все об этом знаем. Но я имею репутацию, с которой мне приходиться жить – и мы не смеем сказать по этому поводу ни слова.

Данте держал Тито за плечи. – Прости, чувак, но теперь я Тито Ари.

– И я твой Тито, – сказала Сьюзи.

– И я, – сказала Джина.

– Я тоже, – сказала Кассандра. – Мы все твои Тито. И мы присмотрим за тобой в этот период. Мы обещаем.

И именно тогда я понял, что они останутся моими друзьями навсегда. Я знал, что они всегда будут в моей жизни. Я знал, что всегда буду их любить. До самой смерти.

Мы все собрались на кухне в полночь, ели менудо. Даже Данте ел менудо. – Когда-нибудь ты станешь настоящим мексиканцем.

– Но буду ли я когда-нибудь настоящим американцем? Вот в чём вопрос. Преградой всегда была моя фамилия. Но теперь я думаю, что на самом деле быть полноценным американцем со всеми предоставленными гражданам правами мне мешает факт того, что я гей. Видишь ли, мужчина-гей – ненастоящий мужчина, а если я ненастоящий мужчина, тогда я не могу быть настоящим американцем. Я думаю, некоторые люди из этой нации ссылаются на имя Скотти.

– Скотти?

– Ага, Скотти из Стартрека.[24]24
  Стартрек (Звёздный Путь) – серия приключенческих фильмов, сюжет которых разворачивается в космосе. Среди персонажей есть представители вымышленных инопланетных наций


[Закрыть] Они просят, чтобы Скотти похитил меня, похитил меня и отправил на планету Клингон.

– Им придётся похитить меня с тобой.

– Я надеялся, что ты это скажешь. Ты понадобишься, если нам придётся отбиваться от одного из клингонов.

Данте посмотрел на свои часы – затем его взгляд встретился с глазами Сьюзи.

– Сегодня я Дик Кларк, и настало время для новогоднего отсчёта… десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один, С НОВЫМ ГОДОМ!

Сьюзи нашла радио и заиграла – Auld Lang Syne.[25]25
  Auld Lang Syne – шотландская песня. Особенно популярна в англоязычных странах. Чаще всего поётся при встрече Нового Года, сразу после полуночи.


[Закрыть] Сначала я обнял маму и прошептал, – Я знаю, я не особо подходящая замена папе.

– Мне не нужна замена, прошептала она. – У меня есть то, что мне нужно, чтобы жить дальше – и я имею в виду тебя. Она поцеловала меня в щёку и расчесала мои волосы пальцами. – С Новым Годом, Ари.

Даже её горе не могло лишить её улыбки.

Данте поцеловал меня. Мы ничего не сказали друг другу. Мы просто смотрели в глаза друг друга с неким изумлением.

Мои сёстры обняли меня, они обе говорили мне, как они были рады, что я похож на нашего отца.

Может, той ночью на кухне и не было много счастья. Но было много любви.

И, может, это было даже лучше.

Тридцать пять

НОВЫЙ 1989 ГОД. ВОСКРЕСЕНЬЕ.

Я пошёл на Мессу[26]26
  Месса – центральное богослужение католической и лютеранской церквей


[Закрыть] вместе с мамой, сёстрами, их мужьями, моими племянниками и племянницами.

Я был словно онемевший. Во мне было что-то мёртвое. Мне было сложно разговаривать. После Мессы, священник разговаривал с моей матерью. Так много людей знали мою мать. Люди обнимали её, и была некая прелесть в словах, которые они ей говорили.

Я хотел быть где угодно, но не здесь.

Я хотел пойти домой и обнаружить своего отца, ожидающего нашего возвращения на крыльце.

Я просто хотел, чтобы день закончился.

И затем наступит понедельник.

А затем наступит вторник и последний семестр моей учёбы в двенадцатом классе – но я не пойду в школу. Я пойду на похороны своего отца.

Тридцать шесть

Дорогой Данте,

Я всё продолжаю повторять, мой отец мёртв мой отец мёртв мой отец мёртв. Я пишу и переписываю панегирик – мой отец мёртв мой отец мёртв мой отец мёртв. Я смотрю в окно, чтобы проверить, не курит ли он на заднем дворе – мой отец мёртв мой отец мёртв мой отец мёртв. Он сидит напротив меня за обеденным столом и я слышу, как он говорит мне то, что я знаю, но не хочу признавать: – Проблема не в том, что Данте влюблён в тебя. Проблема в том, что ты влюблён в Данте. Мой отец мёртв мой отец мёртв мой отец мёртв.

Данте, мне так грустно. У меня болит сердце. Я не знаю, что делать.

Тридцать семь

ДАНТЕ ПРИХОДИТ КО МНЕ после обеда. Он говорит мне, что я выгляжу так, будто я плакал. Я говорю ему, что устал. Мы перебираемся в мою комнату, ложимся на мою кровать и я засыпаю в его объятиях. Я продолжаю повторять, Мой отец мёртв мой отец мёртв мой отец мёртв.

Тридцать восемь

Я ПРИКРЕПИЛ ДОГ-ТЭГИ[27]27
  Дог-тэг – бирка с именем солдата, которую весили на шею, чтобы в случае смерти, человека можно было без проблем опознать.


[Закрыть] ОТЦА к крестику, который мне подарили Джина и Сьюзи. Когда я вышел из душа, я надел их. Я смотрел на себя. Я побрился. Отец научил меня, как это делается. Когда я был маленьким, я наблюдал за ним с восторгом. Я оделся и смотрел на себя в зеркало, пока завязывал галстук. Отец научил меня как завязывать галстук за день до моего Первого Причастия. Я зашнуровал свои ботинки. И этому меня тоже научил отец. Я был окружён им, моим отцом.

Странное чувство преследовало меня, когда я следовал за гробом своего отца, пока восемь носильщиков шли рядом с ним, с каждой стороны по четверо. Сэм Кинтана был одним из них, и отец Сьюзи тоже. На протяжении многих лет они обсуждали книги, факт, который только недавно начал меня пугать, потому что я уделял очень мало внимания жизни своего отца. Остальные носильщики были почтальонами. Мы с мамой шли между рядов, рука под руку. Мои сёстры и их мужья следовали сзади.

Я пытался переключиться на Мессу, но я был слишком рассеянным. Я нервничал перед тем как прочитать панегирик, церковь была полна людей, все Католические Дочери были одеты в белое и сидели вместе – включая миссис Альвидрес.

Данте, миссис Ки и Софокл сидели позади нас. Я не обратил внимания на священника, когда он начал свою проповедь. Я видел, что губы священника шевелятся – но, казалось, я потерял слух.

После причастия, священник обратился ко мне. Мама сжала мою руку. Я ощутил руку Данте у себя на плече. Я поднялся со скамьи и прошёл к гробу. Я сунул руку в карман и вытащил панегирик, который написал. Моё сердце колотилось. Я никогда не говорил перед церковью, полной людей. Я замер. Я закрыл глаза и подумал о своём отце. Я хотел, чтобы он мной гордился. Я открыл глаза. Я оглядел море людей. Я видел, что моя мать и сёстры погружены в их личное горе. Я посмотрел на слова, которые написал – и начал:

– Мой отец работал на почтовую службу США. Он был почтальоном, и он гордился тем, чем занимался. Он гордился званием общественного служителя, и он гораздо больше гордился исполнением своей должности почтальона, чем исполнением своей должности солдата.

– Мой отец воевал, и он принёс частичку этой войны с собой, когда вернулся домой. Он был молчаливым человеком многие годы, но иногда понемногу он нарушал эту тишину. Он сказал мне, что получил один урок во Вьетнаме – что жизнь каждого человека священна. Но потом он сказал мне, что люди говорят, что каждая жизнь священна, но они лгут себе. Мой отец ненавидел многие вещи; расизм был одним из них. Он сказал, что он долго работал над собой, чтобы самому избавиться от своего внутреннего расизма. И это то, что делало моего отца прекрасным человеком. Он не винил других людей в мировых проблемах. Он замечал мировые проблемы в себе и боролся, чтобы избавить себя от них.

– Моя мама дала мне дневник, который вёл мой отец. На протяжении многих лет отец заполнял страницы дневников, и я вчитывался в них, пока пытался сформулировать то, что я хотел сказать. Читать эти отрывки было всё равно что сидеть в его мозгу. Когда мне было тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, я жаждал узнать, о чём думал мой отец, этот тихий мужик, который словно жил в воспоминаниях о войне, которая оставила рану на его сердце и разуме. Но он жил в настоящем. Я не имел понятия, кем был мой отец. И вот так я его себе представил. Вот что он написал, когда мне было четырнадцать:

– «Америка – страна изобретений. Мы люди, которые постоянно создают и воссоздают себя. Большая часть наших преобразований – это просто фикция. Мы выдумываем для себя тип чёрных людей и выставляем их жестокими преступниками. Но наше воображение – проблема наша, а не их. Мы выдумываем для себя тип мексиканцев и приходим к выводу, что это никто иные, как люди, которые едят тако и разбивают пиньяты. Мы придумываем причины воевать, потому что война – это то, о чём мы знаем, и мы превращаем эти войны в героические марши во имя мира, когда нет ничего героического в войне. На войне убивают мужчин. Молодых мужчин. Мы говорим себе, что они погибли, защищая нашу свободу – даже когда знаем, что это ложь. Я считаю это трагедией, что такие изобретательные люди не могут изобрести покой.

– «Мы с моим сыном Ари воюем. Мы воюем с собой и между собой. Мы прибегли к изобретению типов друг друга. Я не нравлюсь своему сыну – но ему также не нравится его собственное воображение. И со мной то же самое. Интересно, сможем ли мы когда-нибудь прекратить эту войну. Интересно, наберёмся ли мы когда-нибудь смелости, чтобы объявить перемирие, изобрести мир, и наконец увидеть друг друга такими, какие мы есть и прекратить этот бред с изобретениями.»

– Мы с моим отцом наконец смогли перестать воевать. Я прекратил строить у себя в голове его образ и наконец увидел его таким, какой он есть. А он увидел меня.

– Моего отца волновала судьба мира, в котором мы живём. Он думал, что всё может стать намного лучше, и я думаю, он был прав, и мне так нравилось, что его волновали вещи, которые были гораздо больше, чем маленький мир, в котором он жил. В одной из записи дневника он пишет: «Нет причин ненавидеть других – особенно тех, кто на тебя не похож. Мы воображаем причины, почему другие люди менее человечны, чем мы. Мы их воображаем, а потом верим им, а потом эти причины становятся истинными, а истинны они, потому что теперь мы верим, что это факты, и мы даже забываем, с чего это всё началось – с причины, которую мы себе придумали.»

– Мой отец был не просто моим отцом. Он был мужчиной. Он был мужчиной, который сознавал больший мир вокруг себя. Он обожал искусство и читал книги об искусстве. У него оказалось несколько книг об архитектуре, и он их прочитал. Он был любопытным, и он хотел узнать больше чего-то нового, он не считал себя центром вселенной, и он не считал, что то, что он думает и то, что он чувствует – единственное, что имеет значение. И это делало это простым мужчиной. И я процитирую его. Он говорил, «Скромность в этой стране в дефиците, и было бы хорошо, если бы мы начали её поиски.»

– Мой отец не просто начал поиски скромности, он нашёл её. Когда он умер, он умер от сердечного приступа – и он умер у меня на руках, шепча моё имя и имя моей матери. Я думал об истории, которую он мне рассказал – о том, как солдат умер у него на руках. Молодой солдат попросил моего отца обнять его. Он едва ли всего час как выбрался из родительского гнезда, – сказал отец. И молодой солдат, который был евреем, попросил моего отца, прежде чем умереть, «Скажи моим маме и папе. Скажи им, что мы увидимся с ними в следующем году в Иерусалиме.»

– Мой отец отправился в Лос Анджелес с целью доставить это сообщение его родителям. Сейчас, кто-то подумает, что только особый тип человека сделал бы это. Но он бы процитировал мою мать, школьного учителя, которая так же горда за то, что она делает, как и мой отец гордился своим делом, сказав, «Ты не получаешь дополнительную галочку за то, что ты должен был сделать.»

– Однажды летом я с мамой и папой ездил в Вашингтон, DC. Мне было около девяти или десяти. Мой отец хотел увидеть Вьетнамский мемориал. Во Вьетнаме погибло более чем пятьдесят восемь тысяч солдат. Он говорил, «Теперь они не просто числа. Они живые существа, у которых есть имена. И теперь, по крайней мере, мы написали их имена на карте мира.» Он нашёл имена людей, которые погибли во Вьетнаме, с которыми он вместе воевал. Он прорисовал каждое имя пальцем. Это был первый раз, когда я увидел, как отец плачет.

– Мой отец прорисовал своё имя в моём сердце. И его имя останется здесь. И, потому что его имя живёт во мне, я буду лучшим мужчиной. Моё имя Аристотель Мендоса, и если сегодня вы спросите, кто я, я посмотрю вам в глаза и скажу: Я сын своего отца.

Я посмотрел в глаза мамы, когда закончил. По её лицу катились слёзы, и она стояла, и она хлопала, аплодировала, гордилась. И я увидел сестёр и Данте, стоящих, аплодирующих. И я осознал, что все люди, собравшиеся в этой церкви стояли, аплодировали, и я знал, что не мне. Они аплодировали человеку, которого они пришли почтить. И я был горд.

Тридцать девять

ВОЕННЫЕ ПОХОРОНЫ. Исполнение трубача, одинокие ноты исчезают в чистом пустынном голубом небе, семеро солдат направили пушки в это самое голубое небо и выстрелили очередь – и те выстрелы отзывались эхом у меня в ушах. Затем ещё одна очередь и затем ещё. Солдаты сложили флаг таким осторожным церемониальным образом какому их учили – и один из солдат передал флаг моей матери и прошептал, – От благодарной нации, но я не думаю, что эти слова были правдой, и я не думаю, что мой отец принял бы эти слова за правду. Мой отец любил свою страну. Иногда я думал, что его любовь к ней была настолько велика, что ему даже было сложно её нести в себе. Но он был человеком, который искал правду, и я знал, что он не верил, что эти слова были правдой.

Священник дал моей матери распятие, затем обнял её, потом он встал передо мной и сказал мне шёпотом, пожимая мою руку: – Слова, которые ты произнёс сегодня – это были не слова мальчика – это были слова мужчины. Я знал, что он сказал это искренне – но мне было виднее. Я не был мужчиной.

Сёстры и мама вернулись к похоронным чёрным лимузинам. Но я остался на месте. И я стоял здесь один, хотел сказать прощай, даже несмотря на то, что я уже попрощался – но нет, это было не так. Я знал, что буду прощаться ещё очень долго. Я не хотел в это верить, и я не знал, как с этим смириться. Я смотрел на его гроб, и я подумал о его слезах, когда он опустился на колени перед Вьетнамским мемориалом. Я подумал о том, когда мы в холоде смотрели на звёзды и как та история об их знакомстве с мамой и как он любил её с самого начала привносила уют.

– Папа, прошептал я, – в следующем году в Иерусалиме. То, что я почувствовал – ужасную боль. Я не знал, что я упал на колени. Казалось, вокруг не было ничего, кроме темноты.

Потом я оказался окружён Данте, Сьюзи, Джиной и Кассандрой, и я почувствовал, как Данте поддерживал меня. И мои друзья, они все молчали как и я, но я знал, что они говорят, что любят меня и они напоминали, что мы вместе. Они встали со мной. Затем я услышал, как Кассандра пела – Bridge Over Troubled Water, а затем Данте присоединился к ней, затем Сьюзи и Джина. И в этот момент они были похожи на хор ангелов – и я никогда не думал, что могу испытывать столько любви и столько боли.

И даже несмотря на то, что, казалось, часть меня умерла, другая часть меня всё ещё была жива.

Данте проводил меня до моей машины и прошептал, – Увидимся в приёмной. Когда я подошёл к лимузину, я увидел, что моя мама стояла снаружи и разговаривала с каким-то мужчиной. Когда я подошёл ближе, я увидел, кем был этот мужчина. – Мистер Блокер?

– Ари, – сказал он.

– Разве вы не должны быть на работе?

– У меня сегодня есть более важные дела.

– Вы пришли. Вы пришли на похороны моего отца.

– Да. Он посмотрел на меня и кивнул. – Я просто сказал твоей матери, что я был очень тронут тем, что ты написал. Отличная работа, Ари. Я сидел рядом с женщиной и её мужем, и после того, как аплодисменты утихли, я сказал им, «Он мой ученик.» Я был горд. Я гордился, и я горжусь, очень горжусь тобой. Он пожал мою руку. Он посмотрел мне в глаза и кивнул. Он повернулся к моей матери, обнял её и сказал, – Он может быть сыном своего отца. Но он также и твой сын тоже, Лилиана. Он развернулся и медленно ушёл.

– Он хороший человек, – сказала мама.

– Да, – сказал я.

– Это кое-что говорит о его характере, раз он пришёл на похороны Джейми. И о твоём тоже. Я открыл для неё дверь машины. – И я хочу копию панегирика, который ты написал.

– Я просто отдам его тебе.

– Я верну его, когда умру.

– Я надеюсь, ты никогда не умрёшь.

– Мы не можем жить вечно.

– Я знаю. Я подумал, что мир не будет горевать по таким парням как я и Данте, когда мы умрём. Мир не хочет, чтобы мы в нём существовали.

– Мне плевать, что думает мир и чего хочет, – сказала она. – Я не хочу жить в этом мире без тебя и Данте.