Текст книги "Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП)"

Автор книги: Бенджамин Алир Саэнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)

Восемнадцать

КОГДА Я ШЁЛ ДОМОЙ, я был так смущён, как никогда раньше. Я был по уши в отношениях с Данте. Отношения. Это был очень расплывчатый термин, если он вообще существовал. Им можно описать практически всё, что угодно. То есть, и у нас с Ножкой были отношения.

Я любил Данте. Но я действительно не знал, что это значит. Куда должна привести любовь?

И, кроме того, мы начинали наш последний год в средней школе. И что потом? Я знал, что мы с Данте не собирались учиться в одном колледже. Я не очень много думал о колледже, и так же знал, что Данте думал об этом всегда. Не то чтобы мы говорили об этом… Но была одна школа, о которой он говорил, когда я с ним познакомился. Оберлин. Это было в Огайо, и, по словам Данте, это был именно тот колледж, в который он хотел бы поступить.

А я? Я знал, что не собираюсь ходить в какую-либо частную школу. Это точно. Не для меня это. Я подумал, может быть, UT ^[1]. Мама сказала, что Остин был бы хорошим местом для поступления. Думаю, мои оценки были достаточно хорошими. Не то чтобы хорошие оценки давались легко. Чёрт возьми, нет. Мне пришлось бы много работать. У меня не было гигантского мозга Данте. Я был рабочей лошадкой. А Данте был чистокровным. Как будто я что-то понимал в лошадях.

Данте был моим единственным другом. Это было сложно – быть влюблённым в своего единственного друга. И теперь от него исходил гнев, которого я не ожидал и о котором даже не подозревал. Я всегда предполагал, что в нём не было гнева. Но я ошибался. Не то чтобы гнев был такой уж плохой вещью. Ну, то есть, это может быть и плохо… О чёрт, разговаривать с самим собой было бесполезно. Я просто ходил по кругу.

Что означали – Аристотель и Данте?

Я сам себя угнетал. У меня это прекрасно получалось. Всегда был хорош в этом.

Техасский университет в Остине

Девятнадцать

ВХОДНАЯ ДВЕРЬ БЫЛА ОТКРЫТА, КОГДА я вернулся домой. Отец установил новую сетчатую дверь, но маме всё равно нравилось держать её открытой. Даже при включённом кондиционере. – Это проветривает дом. Отец всегда качал головой и бормотал: – Да, мы же пытаемся охладить весь район. Мой отец, он любил бормотать. Может быть, именно от него мне это и досталось.

Когда я вошёл в дом, то услышал два голоса. Они доносились из кухни. Я остановился и понял, что слышу голос миссис Кинтаны. Я замер. Не знаю почему. А потом услышал, как моя мама сказала:

– Мне страшно за них. Я боюсь, что мир выбьет из них порядочность. Мне страшно, и я злюсь.

– Гнев не принесёт нам ничего хорошего.

– А ты не злишься, Соледад?

– Немного. Люди не понимают гомосексуальности. Да и я сомневаюсь, что понимаю. Но ты знаешь, мне не обязательно понимать кого-то, чтобы любить его, особенно если этот кто-то – мой сын. Я психотерапевт. У меня есть клиенты-геи и друзья-геи. Всё это для меня не ново. Но это для меня в новинку, потому что сейчас мы говорим о моём сыне. И я понятия не имею, что его ждёт. Его и Ари.

Потом наступила тишина, и я услышал мамин голос.

– Ари, он и так полон сомнений в себе. А теперь ещё и это.

– Разве не все мальчики его возраста полны сомнений в себе?

– Данте, кажется, не страдает от этого.

– Просто Данте – счастливый мальчик. Он всегда был таким. Унаследовал это от своего отца. Но поверь мне, Лилли, и у него бывают свои моменты сомнений – как и у каждого мальчика.

Последовала ещё одна пауза, а затем снова полышался голос моей матери.

– Как Сэм справляется с этим?

– Со своим обычным оптимизмом. Он говорит, что всё, что нам нужно делать – это любить его.

– Что ж, он прав.

– Это всё, что мы можем сделать, верно?

– Полагаю, что так.

Наступило долгое молчание, и миссис Кинтана спросила мою маму:

– Как Джейми справляется с этим?

– Он меня удивляет. Он сказал, что Ари сильнее, чем думает. Думаю, теперь Джейми чувствует себя ближе к Ари. Он долгое время носил в себе войну. Полагаю, что он отождествляет себя с внутренними битвами Ари.

– Может быть, мы все так делаем.

Потом я услышал, как они смеются.

– Ты умная женщина, Соледад.

Я чувствовал себя глупо, стоя там и подслушивая разговор, который не предназначался для моих ушей. Чувствовал, что делаю что-то очень неправильное. Не зная что ещё делать, я выскользнул обратно из дома.

Я решил пешком вернуться к дому Данте. Может, он успокоился и больше не злился.

Я думал о своём отце и маме, миссис Кинтане и мистере Кинтане. Мне было паршиво, потому что мы с Данте заставляли их волноваться. Мы заставляли их страдать, и я ненавидел это. Но потом я подумал, что это действительно прекрасно, что наши матери могут говорить обо всём этом. Они в этом нуждались.

Когда я шёл, мимо прошли двое парней, идущих в противоположном направлении. Я знал их со школы. И когда они проходили мимо меня, один из них сказал:

– Ты избил одного из моих друзей, ублюдок. Защищал какого-то педика. Кто он, твой грёбаный парень?

Прежде чем понял, что делаю, я схватил его за воротник и повалил на землю.

– Хочешь поссориться со мной? Здорово. Я тебя обломаю. Давай, испытай меня. Ты не доживёшь и до восемнадцати, – мне очень, очень хотелось плюнуть на него. Но я этого не сделал. Просто продолжил идти. Я был рад, что Данте не было рядом, чтобы наблюдать, как я веду себя как близкий родственник кроманьонца.

В квартале от дома Данте мне пришлось остановиться и присесть на бордюр. Меня трясло. Я сидел там, пока дрожь не прекратилась. Я задумался о сигаретах. Мой отец сказал, что они помогали унять его дрожь. Мама сказала, что это миф. – И не бери в голову таких идей. Было приятно сидеть там и думать о курении. Это лучше, чем думать о том, что я мог сделать с тем парнем.

Я добрался до дома Данте, и постучал в дверь. Мистер Кинтана окрыл с книгой в руке.

– Привет, Ари.

– Здравствуйте, мистер Кинтана.

– Почему бы тебе не называть меня Сэмом? Это моё имя.

– Я знаю, что это ваше имя. Но я никогда не смог бы так вас называть.

– О да, – сказал он. – Слишком неуважительно.

– Ага, – ответил я.

Он улыбнулся и покачал головой.

– Данте на меня злится, – сказал я.

– Знаю.

Я не знал, что сказать. Просто пожал плечами.

– Думаю, ты не знал, что у мальчика, который тебе так нравится, вспыльчивый характер.

– Да, думаю, не знал.

– Иди наверх. Уверен, он откроет дверь, если постучишь.

Когда я начал подниматься по лестнице, то услышал голос мистера Кинтаны.

– Вам позволительно злиться друг на друга.

Я обернулся, посмотрел на него и кивнул.

* * *

Дверь Данте была открыта. Он держал в руках кусок угля и смотрел в свой альбом для рисования.

– Привет, – сказал я.

– Привет, – сказал он.

– Всё ещё злишься на меня?

– Обычно я злюсь пару дней. Иногда даже дольше. Но ты, должно быть, особенный, потому что я больше не злюсь.

– Значит, теперь я могу говорить?

– Если поможешь мне убраться в комнате. А потом поцелуешь меня.

– А, понимаю. У действий есть последствия. – я осмотрел его комнату. Она действительно выглядела так, как будто там была буря.

– Как ты можешь жить в такой комнате?

– Не все живут как монах, Ари.

– Какое это имеет отношение к тому, что ты такой неряшливый?

– Мне нравится беспорядок.

– Твоя комната похожа на мой мозг.

Данте улыбнулся мне.

– Может быть, именно поэтому я люблю твой мозг.

– Не думаю, что тебе нравятся мои мозги.

– Откуда ты знаешь?

Мы провели вторую половину дня, убирая его комнату и слушая пластинки – Битлз. И когда комната была убрана, Данте бросился на кровать, а я сел в большое кожаное кресло. И Данте спросил меня, о чём я думаю. Поэтому я сказал:

– Наши родители, Данте. Они очень, очень любят нас.

– Я знаю. Но если мы будем думать о них слишком много, у нас никогда, никогда не будет секса. Потому что наши матери будут находиться в той же комнате, что и мы. И это действительно полный бардак. Так что давай не будем приводить их в спальню… Хотя Фрейд говорит, что они всё равно там есть. ^[1]

– Фрейд. Однажды я написал о нём статью. Спасибо, что напомнил мне.

– Да. В мире Фрейда, всякий раз, когда мы спим с кем-то, эта кровать переполненная.

Я заметил на его мольберте большой холст, накрытый простыней. Должно быть, это была картина, над которой он работал. Работал в течение долгого времени.

– Когда я смогу её увидеть?

– Это сюрприз. Ты увидишь её, когда придёт время.

– Когда это будет?

– Когда я скажу.

Я почувствовал руку Данте на своей спине.

Я обернулся. Медленно. Медленно. И позволил ему меня поцеловать. Да, наверное, можно сказать, что я поцеловал его в ответ.

Полагаю, что речь идёт о: Зигмунд Фрейд – австрийский психолог, психоаналитик, психиатр и невролог.

Двадцать

Я ПРОДОЛЖАЮ ДУМАТЬ О ДАНТЕ и о картографе. Составление карты нового мира. Разве это не было бы чем-то фантастически, удивительно красивым? Мир по Ари и Данте. Данте и я шли по миру, который никто никогда не видел, наносили на карту все реки и долины и прокладывали тропинки, чтобы тем, кто придёт после нас, не пришлось бояться и чтобы они не заблудились. Насколько это было бы красиво?

Да, Данте начал изматывать меня.

Всё, что у меня есть – это дневник, в который я собираюсь писать. Это примерно настолько фантастично и красиво, насколько это возможно для меня. Я могу жить с этим. Забавно, но у меня уже давно есть этот дневник в кожаном переплёте. Он просто лежал на книжной полке с запиской от тёти Офелии, в которой говорилось: Однажды ты наполнишь эти страницы словами, которые исходят от тебя. У меня такое чувство, что у вас со словами будут долгие отношения. Кто знает? Они могут даже спасти тебя.

И вот теперь я сижу на кухне, смотрю на чистую страницу, и думаю о записке тёти Офелии. Я долго смотрел на белый лист, как будто столкнулся лицом к лицу с врагом. Хочу что-то написать, хочу сказать что-то важное – не то, что имеет значение для всего грёбаного мира, потому что всему грёбаному миру наплевать на меня или на Данте. На самом деле, когда я думаю об истории мира, то думаю, что тот, кто написал эту историю, не включил бы нас в неё. Но я не хочу писать для всего мира – я просто хочу писать то, что я думаю, и то, что для меня важно.

Я думал об этом весь день: я целуюсь с Данте звёздной ночью в пустыне. Это было так, как будто кто-то зажёг меня, как петарду, и я чувствовал, что вот-вот взорвусь и осветлю всё небо пустыни. Как мои собственные слова могут спасти меня? Я бы хотел, чтобы моя тётя Офелия была сейчас со мной. Но её здесь нет. Зато я, Ари, он здесь. Я думаю, что начну так: Дорогой Данте. Собираюсь притвориться, что разговариваю с ним. Хотя на самом деле я делаю то, что делаю всегда… Да, разговариваю сам с собой. Разговаривать с собой – это единственное, в чём я хорош. Так что я просто притворюсь, что разговариваю с Данте, и заставлю себя поверить, что разговариваю с кем-то, с кем стоит поговорить.

Мама говорит, что я должен научиться любить себя. Это странная мысль. Любить себя кажется действительно странной целью. Но, черт возьми, что я знаю?

В прошлом году мистер Блокер сказал, что мы можем найти себя в нашем собственном творчестве. Всё, о чём я мог думать, было: похоже, это хорошее место, чтобы заблудиться. Да, полагаю, что могу заблудиться сто, тысячу раз, прежде чем узнаю, кто я и куда иду.

Но если я буду носить имя Данте с собой, он станет факелом, освещающим мой путь во тьме, которой является Аристотель Мендоса.

Дорогой Данте,

Мне не нравится, когда ты злишься на меня. Это заставляет меня чувствовать себя плохо. Я не знаю, что ещё сказать по этому поводу. Мне нужно ещё немного подумать об этом. То, что ты злишься – это не часть того, что я о тебе думал. Но ты не должен соответствовать моему определению тебя. Не хочу, чтобы ты жил в тюрьме моих мыслей. Я – единственный, кто должен там жить.

Проблема вот в чём: я все время думаю о тебе, о том, каково это – смотреть, как ты стоишь передо мной, раздеваешься и говоришь: – Это я. И я бы снял с себя одежду и сказал: это я.

И мы бы соприкоснулись. Мне кажется, что я никогда ни к кому и ни к чему не прикасался, как будто я никогда по-настоящему не знал, что такое прикосновение. Пока не почувствовал бы твои руки на своей коже.

Я продолжаю представлять, как мой палец снова и снова проводит по твоим губам.

Я стараюсь не думать об этих вещах. Не хочу о них думать.

Но эти мысли кажутся мне невероятно прекрасными. И я спрашиваю себя, почему весь мир считает, что они – мои мысли – такие уродливые. Знаю, что у тебя нет ответов на мои вопросы. Но я думаю, что ты тоже их задаёшь.

Я просто продолжаю представлять тебя в больничной палате, твою улыбку, почти скрытую синяками, которые оставили на тебе эти парни. Они думали, что ты просто животное, которое можно пнуть или даже убить. Но я думаю, что это были они – они были животными.

Когда мы все станем людьми, Данте?

Двадцать один

НОЖКА И Я ОТПРАВИЛИСЬ НА пробежку. Я любил утро и воздух пустыни, и мне казалось, что Ножка и я были единственными живыми существами в мире.

Я никогда не знал, как далеко убежал. Я просто бежал. Я не увлекался измерением вещей. Просто бежал и прислушивался к дыханию и ритмам тела, точно так же, как Данте прислушивался к своему телу в воде.

Я всегда пробегал мимо дома Данте.

* * *

Он сидел на ступеньках своего дома, босиком, в потрёпанной футболке, которая была такой поношенной, что сквозь неё можно было видеть, и в его глазах все ещё был сон. Он помахал рукой. Я остановился, отвязал Ножку, которая подбежала к Данте и лизнула его в лицо. Я никогда не позволял Ножке лизать моё лицо, но Данте был всецело за то, чтобы получать от неё поцелуи.

Я наблюдал за ними. Мне нравилось наблюдать за ними. А потом я услышал голос Данте.

– Нравится наблюдать, да?

– Думаю, да, – сказал я. – Может быть, я похож на своего отца.

Я поднялся по ступенькам и сел рядом с ним. Они с Ножкой были заняты любовью друг к другу. Мне хотелось положить голову ему на плечо, но я этого не сделал. Я был слишком потным, и от меня плохо пахло.

– Хочешь пойти сегодня куда-нибудь?

– Конечно, – сказал я. – Мы могли бы долго кататься на грузовике, знаешь, перед началом занятий.

– Школа. Тьфу.

– Я думал, тебе нравится школа.

– Я знаю всё, чему когда-либо научусь в старшей школе.

Это заставило меня рассмеяться.

– Значит, больше нечему учиться?

– Ну, не целый год. Мы должны пойти прямо в колледж и жить вместе.

– Это и есть план?

– Конечно, таков план.

– Что, если мы убьем друг друга – как соседи по комнате?

– Мы не будем убивать друг друга. И мы будем больше, чем просто соседями по комнате.

– Понимаю, – сказал я. Мне не хотелось заводить этот разговор. – Я иду домой, чтобы принять душ.

– Сходи один раз у меня. И я приму душ вместе с тобой.

Это заставило меня рассмеяться.

– Не уверен, что твоя мать была бы в восторге от этой идеи.

– Ну да, родители иногда мешают всему веселью.

По дороге домой я представил, как мы с Данте вместе принимаем душ.

Часть меня хотела убежать от всех сложностей, связанных с любовью к Данте. Может быть, Ари плюс Данте равнялись любви, но это также равнялось сложности. Это было равносильно игре в прятки со всем миром. Но была разница между искусством бегать и искусством убегать.

Двадцать два

Позже в тот же день МЫ С ДАНТЕ ПОШЛИ КУПАТЬСЯ. Мы ввязались в войну брызг, и я подумал, что единственная причина, по которой мы это сделали, заключалась в том, что мы случайно коснулись друг друга. На коротком пути обратно к своему дому Данте скорчил гримасу.

– Что это было? – спросил я.

– Думал о школе. Вся эта чушь – смотреть на учителей снизу вверх, как будто ты действительно веришь, что они умнее тебя – немного раздражающе.

– Раздражающе? – я рассмеялся. – Раздражение определенно было словом Данте.

– Это смешно?

– Нет. Просто тебе нравится произносить слово – раздражающе.

– Что? Ты не знаешь этого слова?

– Дело не в этом… просто я не использую его.

– Ну, а что ты говоришь, когда тебя что-то раздражает?

– Я говорю, что это выводит меня из себя.

Внезапно на лице Данте появилось это великолепное выражение.

– Это потрясающе, – сказал он. – Это чертовски круто. – Он наклонился ко мне и подтолкнул плечом.

– Ты интересный, Данте. Ты любишь такие слова, как – бесконечный, например, – мне бесконечно скучно, и такие слова, как – лиминальный…

– Ты искал это слово?

– Именно. Я даже могу использовать его в предложении: Аристотель и Данте живут в лиминальном пространстве.

– Чертовски круто.

– Видишь, вот почему ты такой интересный. Ты ходячий словарь, и ты любишь ругаться.

– Это то, что делает меня интересным?

– Да.

– Что лучше: быть интересным или быть красивым?

– Ты напрашиваешься на комплимент, Данте?

Он улыбнулся.

– Быть интересным и быть красивым не являются взаимоисключающими понятиями.

Я посмотрел на него, посмотрел прямо в его большие, ясные карие глаза и усмехнулся.

– Взаимоисключающие. Боже, я начинаю говорить, как ты.

– Говорить так, как будто у тебя есть мозги, не так уж плохо.

– Нет, не плохо. Но использовать свой словарный запас как инструмент, чтобы напомнить всем, что ты высшее существо, это…

– Ты начинаешь меня бесить.

– А теперь ты говоришь, как я. – Я рассмеялся. Он этого не сделал. – Ты – высшее существо, – сказал я. – И ты интересный, и ты красивый, и… – Я закатил глаза. – И ты очаровательный. – А потом мы оба расхохотались, потому что – очаровательный было словом его матери. Каждый раз, когда он попадал в беду, его мать говорила: – Данте Кинтана, ты далеко не так очарователен, как тебе кажется. Но он был тем самым словом: – очаровательный. Я думал, что Данте мог бы очаровать меня прямо сейчас. И моё нижнее белье тоже.

Боже, у меня были грязные мысли. Я отправлялся прямиком в ад.

Двадцать три

Дорогой Данте,

Когда я помогал тебе убираться в твоей комнате, мне стало интересно, почему тебе нравится быть таким неряшливым, когда всё в твоем сознании кажется таким организованным. Эскиз виниловых пластинок, который ты сделал, и проигрывателя просто потрясающий. Когда ты достал его из-под кровати и показал мне, я даже говорить не мог. Я видел, что у тебя под кроватью куча набросков. Когда-нибудь я хотел бы прокрасться в твою комнату, вынуть их все и провести рукой по каждому наброску. Это было бы всё равно, что прикоснуться к тебе.

Я живу в смятении, называемом любовью. Я вижу, как ты совершаешь идеальное погружение, и я думаю о том, насколько ты совершенен. А потом ты злишься на меня, потому что я не хочу проводить с тобой всё своё время. Но часть меня действительно хочет проводить всё своё время с тобой. И я знаю, что это невозможно – и это даже не очень хорошая идея. Нелогично думать, что я не люблю тебя только потому, что считаю, что ходить в одну школу – плохая идея. А потом ты хочешь, чтобы я говорил больше, а потом вдруг говоришь мне не говорить. Ты такой нелогичный. Ты совсем не логичен. Я думаю, это одна из причин, по которой я люблю тебя. Но это также и причина, по которой ты сводишь меня с ума.

Прошлой ночью мне снова приснился сон о моём брате. Это один и тот же сон. Я действительно не понимаю своих снов, почему они внутри меня и что они делают. Он всегда стоит на другом берегу реки. Я нахожусь в Соединенных Штатах. Он в Мексике. Я имею в виду, что мы живём в разных странах – я думаю, это достаточно верно. Но я так хочу поговорить с ним. Он может быть более милым парнем, чем люди думают о нём – да, он облажался и всё такое, но, возможно, он не совсем испорченный. Никто не является полностью испорченным. Я прав насчёт этого? Или, может быть, он просто жалкий грёбаный мудак, и его жизнь – полная грёбаная трагедия. В любом случае, я хотел бы знать. Чтобы я не провел остаток своей жизни, размышляя о брате, чьи смутные воспоминания живут во мне, как заноза в твоей руке, которую невозможно удалить. Вот как это ощущается. Данте, если у твоей мамы будет мальчик – если у тебя будет брат, которого ты всегда хотел, – люби его. Будь добр к нему. Тогда, когда он вырастет, его не будут преследовать дурные сны.

Мать вошла в комнату, когда я делал записи в дневнике.

– Думаю, это отличная идея, – сказала она, – вести дневник. – А потом она узнала дневник, в котором я писал. – Офелия дала его тебе, верно?

Я кивнул. Думал, она сейчас заплачет. Она начала что-то говорить, но потом передумала и просто сказала:

– Почему бы вам с Данте не отправиться в поход на несколько дней до начала занятий? Раньше ты любил ходить в походы.

Теперь уже я собирался заплакать. Но не сделал этого. Не сделал. Мне хотелось обнять её. Обнять и прижать к себе.

Мы просто улыбнулись друг другу – и я хотел сказать ей, как сильно я её люблю, но просто не мог. Я просто… не знаю. Иногда у меня внутри жили красивые слова, и я просто не мог вытолкнуть их наружу, чтобы другие тоже увидели, что они там есть.

– Итак, что ты думаешь об идее кемпинга?

Я не хотел показывать ей, как чертовски взволнован, поэтому очень спокойно сказал:

– Мам, я думаю, ты великолепна. – Она знала. Она знала, как прочитать мою ухмылку.

– Я только что сделала твой день лучше, не так ли?

Я посмотрел на неё с тем умным выражением на лице, которое говорило, что я не собираюсь туда идти.

И она посмотрела на меня таким милым, но самодовольным взглядом, который говорил: – Я сделала это. Действительно сделала твой день лучше. А потом она рассмеялась. Мне нравилось, как мы иногда могли разговаривать друг с другом, не используя слов.

А потом она сбросила бомбу:

– О, кстати, чуть не забыла. Твои сестры хотят пригласить тебя на обед.

– Обед? Мама…

– Знаешь, ты уже не мальчик, и когда ты приближаешься к тому, чтобы стать взрослым, ты начинаешь делать то, что делают взрослые – ходить на обед с семьёй, с друзьями.

– Ты сказала им, верно?

– Я действительно сказала им, Ари.

– Чёрт! Мам, я…

– Они твои сестры, Ари, и они любят тебя. Они хотят быть благосклонными. Что в этом такого плохого?

– Но тебе обязательно было им говорить?

– Ну, ты же не собирался это делать. И они не должны быть последними, кто узнает; им будет больно.

– Ну, а мне больно, что ты рассказала им без моего разрешения.

– Я твоя мать. Мне не нужно твоё разрешение. Я могу рассказать своим детям то, что, по моему мнению, им нужно знать.

– Но они такие высокомерные. Даже человеком меня не считают. Когда я был маленьким, они одевали меня так, как будто я был какой-то куклой. И всегда говорили мне, что делать. – Не прикасайся к этому, и к тому тоже не прикасайся, потому что я убью тебя. Тьфу.

– Боже, как же ты страдал, Ангел Аристотель Мендоса.

– Это довольно язвительно, мам.

– Не злись на меня.

– Я злюсь на тебя.

– Уверена, что ты скоро это переживёшь.

– Ага, – сказал я. – Они собираются взять у меня интервью? Неужели они будут задавать мне всевозможные вопросы, на которые я не смогу ответить?

– Они не журналисты, Ари, они твои сёстры.

– Могу я пригласить Данте пойти с нами?

– Нет.

– Почему нет?

– Ты знаешь, почему нет. По той самой причине, по которой ты хочешь пригласить его с собой. Он будет вести все разговоры, а ты просто будешь сидеть и наблюдать, как всё это происходит. Я люблю Данте, и я не позволю тебе использовать его в качестве подставного лица только потому, что ты не хочешь говорить о вещах, которые вызывают у тебя дискомфорт.

– Как и большинство вещей.

– Да.

– Я разговариваю с тобой, мам, не так ли?

– С совсем недавних пор.

– Но это шаг в правильном направлении, – сказал я. На моём лице была глупая ухмылка.

Мама улыбнулась, а потом разразилась очень тихим смехом. Она провела пальцами по моим волосам.

– О, Ари, позволь своим сёстрам любить тебя. Позволь себе быть любимым. Насколько ты знаешь, есть целая длинная очередь людей, желающих, чтобы ты позволил им это.