Текст книги "Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП)"

Автор книги: Бенджамин Алир Саэнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)

Десять

ХЭЛЛОУИН. ДА, Я БЫЛ занудой. Я отказался приходить на вечеринку Джины в костюме. Сьюзи сказала, что я должен прийти в образе мокрого полотенца. Ха, ха.

– Я передумаю тебя приглашать, – сказала Джина.

– Окей, ладно. Передумай. Я просто испорчу вечеринку.

– Иногда я ненавижу тебя.

– Ты ненавидишь то, что твоё давление не работает на такого, как я. И, между прочим, я приду в новых очках.

– Это не считается.

– Тогда без них. И приду в образе Ари, ДО.

– Ари, ДО?

– Ари, до очков.

– Ты слишком преувеличиваешь, в курсе? Почему ты просто не дашь себе волю сыграть? «Сыграть» типа как «повеселиться». «Сыграть» типа как «ты в игре и ты можешь быть кем угодно всего на одну ночь».

– Я в игре. Она называется жизнь, и я уже играю роль, Джина. Я гей, который играет натурала. И это меня пиздец как изматывает. И это не игра, это работа. Так что, если ты не возражаешь, я просто надену то лживое лицо, которое я ношу каждый день, то, которое заставляет меня чувствовать себя так, как будто я фальшивка.

– Знаешь, Ари, те вещи, которые я в тебе ненавижу – вещи, которые я в тебе люблю.

– Спасибо, наверное.

– Тебя невозможно ненавидеть.

– Тебя тоже.

– Ты упрямее меня.

– А вот насчёт этого я не уверен, Джина. Я бы назвал это жеребьёвкой.

– Ты реально чувствуешь себя фальшивкой?

– Я она и есть.

– Это не так. Ты пытаешься выбраться из старшей школы живым. Ты никому ничего не должен. Повторяй за мной: я не фальшивка. – Она подождала. – Я тебя не слышу.

– Я не фальшивка, прошептал я.

– Для начала неплохо, Ари. Нам нужно будет повторять этот урок чаще. – Да, да, мы оба рассмеялись.

Иногда все шутковали. А иногда все были учителями. А иногда я слишком много болтал. У меня были проблемы с этим тишина = смерть.

Кассандра пришла в образе богини Афины. Данте – Уильяма Шекспира. У них были однозначно самые лучшие костюмы. Никто даже близко не стоял. Конечно, они были самыми проработанными. Но костюм Сьюзи был самым смешным, и, может быть, самым оригинальным. Она была одета как призрак, который был довольно клишированным – но на голове призрака была подарочная коробка. И когда её спрашивали, в кого она нарядилась, она говорила, – Я призрак Рождественского подарка. И люди смеялись до упаду.

Сьюзи Берд была невероятна.

Вы наверняка подумали, что Данте пришёл в школу со всеми нами. Он умел вливаться в общество. Многие люди бы забились в уголке, говоря себе, я никого здесь не знаю. Именно это я бы и сделал. Но не Данте. Не Данте Кинтана.

Я улыбнулся себе, когда он разговаривал с девочкой, которая очень явно с ним флиртовала.

Джина знала половину мира. Ну или по крайней мере так казалось. Большинство было в костюмах – но не все. И на тех, кто был без костюма, смотрели неодобрительно – особенно на меня. Я знаю, ты изменился, Ари. Но ты не изменился очень сильно. Слишком хорош, чтобы надеть костюм, а? Ты без костюма. Конечно. На мне он был всю ночь. Он был в стиле Посмотри на себя, Ари, ты выглядишь прямо как твой батя. Я улыбнулся, отнесясь к этому с юмором.

Кассандра и вправду выглядела как богиня. И я сказал ей об этом.

– Это был комплимент?

– Ну типа того.

– Что-то не похоже.

– Ну, может тебе не удастся завести новых друзей, если продолжишь отпугивать людей своей внешностью.

– Будто бы я заинтересована в новых друзьях. У меня их достаточно. Зачем хватать всё, что не попадя? Она поцеловала меня в щёку.

Я раскусил её. Каждый раз, когда она думала, что выиграла очередной раунд нашего спора, она целует меня в щёку.

Она указала на одного из наших одноклассников. – Мне бы больше подошёл образ Злой Ведьмы или Уэст?

– Ну, наверное Глинда Хорошая Ведьма.

– Когда-нибудь я наряжусь злой ведьмой. Или, – сказала она, – что насчёт неё? Она кивнула в сторону девочки в костюме снеговика.

– Почему-то я не представляю, как ты поёшь – Someday My Prince Will Come. Ты могла бы одеться как парень.

– Лучше уж одеться проституткой.

– Лучше быть проституткой, чем парнем?

Кто-то включил музыку. – Зачем задаёшь вопрос, когда знаешь ответ? Заткнись и потанцуй со мной.

Я не умел танцевать. Но всё равно танцевал. Хотя я не уверен, что качание головой вверх-вниз можно посчитать за танец. Кассандра, она умела танцевать – и когда она танцевала, никто не замечал, был ли у неё партнёр или нет. Меня это вообще не волновало – но я был счастлив, когда Данте вмешался. Я уединился в углу комнаты. Как только я устроился покомфортнее, Сьюзи нашла меня. – Давай, – сказала она, – мы будем танцевать всю ночь напролёт.

И именно так мы и сделали. Мы танцевали всю ночь напролёт. Между Сьюзи и Кассандрой и Джиной, они начали учить меня делать что-то напоминающее танец.

Пока я пытался двигать своим телом под музыку, я смотрел, как танцуют Данте и Кассандра. Я понятия не имею, где Данте научился так танцевать. Чёрт, он был хорош. Он многое схватывал на лету. Я думаю, все парни в комнате завидовали Данте. Если бы они только знали.

Когда вечер подходил к концу, ДиДжей включил медляк, старенькую – Hold Me, Thrill Me, Kiss Me. Кассандра подхватила меня. – Ты не танцевал со мной всю ночь. Что-то было особенное в объятиях с ней. Не что-то вроде любви, нет. Просто было очень комфортно и интимно. Что ж, это была любовь – не как та любовь, что я испытывал к Данте, а та любовь, которой я не могу дать определения.

Я чувствовал глаза Данте на нас. Как-то я понял, что что-то пронеслось в его голове – и я знал, что это не было чем-то хорошим. Но когда песня закончилась – Village People спасли момент. Кассандра подхватила Данте и они взяли главенство в свои руки. И вот мы все уже двигались под Y и M, и C, и A[2]2
  YMCA – главный хит группы Village People, выпущенный в 1978 году.


[Закрыть]. Даже я принимал участие.

Сьюзи сбросила свою одежду призрака, и теперь они с Джиной выглядели такими живыми. Интересно, чего бы мне стоило быть таким же живым, как они.

Одиннадцать

В ПЕРВУЮ ПЯТНИЦУ ноября, Данте и я отправились в пустыню на моём пикапе. Это было несколько расслабляюще. Я думаю, я устал от людей. Мне была необходима тишина. И мне необходимо было быть с Данте. Только я и он. Прошло довольно много времени с тех пор, как мы выходили сюда, в это место, где я поцеловал его в первый раз. Я загрузил спальные мешки в багажник. Данте пел, пока мы ехали, Рождественские песни, которые он практиковал для концерта. У него был хороший голос. Сильный.

– Мне нравится слушать твоё пение, – сказал я, – но что мне по-настоящему нравится, так это целоваться.

– Правда? Где ты научился? Кто тебя научил?

– Какой-то парень. Было не очень-то сложно научиться.

– Какой-то случайный парень?

– Да.

– Где ты его встретил?

– Я встретил его в бассейне одним летним днём. Он научил меня физике воды. Он объяснил мне, что наши тела в основном состоят из воды и что Земля на семьдесят один процент – вода. Он сказал, что если я не понял красот и опасностей воды, тогда я никогда не пойму планету, на которой живу. Он однажды сказал мне, что плавание – это нечто интимное и что это то же самое, что заниматься любовью с Землёй.

– Это сказал твой случайный друг?

– Да.

– Как ты запомнил всё, что я тебе сказал, Ари?

– Потому что ты научил меня слушать людей, которым есть что сказать.

– Я тебя этому не учил. Ты сам этому научился. Он поцеловал меня. – Проплыви все воды мира со мной.

Я кивнул. И единственное, что я подумал было, Боже, Данте, я бы очень хотел. Если бы только это было возможно. Если бы только мы могли стать картографами водоёмов мира.

Только чтобы держать его.

Только чтобы целовать его.

Только чтобы чувствовать его тело рядом с моим.

И чувствовать, как вещь, которую мы зовём жизнь, проходит сквозь меня – это мы зовём любовью. Это то, что мы зовём – желание или – жажда или – страсть. И я взглянул на небеса, когда моё дыхание нормализовалось. И звёзды этой ночью были такими бриллиантовыми, какими я их никогда не видел.

Я слышал, как Данте шептал поэму: – Любимый, так будем же верны друг другу…[3]3
  Любимый, так будем же верны друг другу… – 'Берег Дувра', Мэтью Арнольд, 1867 г.


[Закрыть]

Иногда было совсем необязательно шептать слова – Я люблю тебя.

Двенадцать

Я ПРОСНУЛСЯ ПОСРЕДИ ночи. Я бежал по тёмной улице, а Бернардо преследовал меня. И мне было страшно. Мне было так страшно. Я не знаю, почему – но я думал, что если он поймает меня, произойдёт что-то плохое. Будто бы он намеревался мне навредить.

Я лежал в кровати, пытаясь перевести дух. Легс лизала меня, так что я должно быть разговаривал или кричал во сне.

Когда эти сны прекратятся? Когда они прекратятся?

Тринадцать

МОИ МАМА, ПАПА И Я ужинали – я просто ковырялся в своей еде. Мои мама и папа разговаривали – но я был где-то не здесь. Если у меня был сон о моём брате, то я весь день не мог выбросить его из головы. Я снял свои очки и рассмотрел их.

– Всё ещё не можешь к ним привыкнуть?

– Они не так уж плохи. В смысле, я не знал, что моё зрение упало. И я знал, что не смогу больше ждать, потому что я хотел спросить об этом очень долгое, долгое, долгое, долгое время. – Пап, можно попросить тебя об одолжении?

– Что такое, Ари?

– Я хочу увидеться с Бернардо. Я хочу сходить повидаться с ним.

Моя Мама ничего не сказала. И я видел, что мои родители смотрят друг на друга, не зная что сказать.

– Мне просто нужно открыть эту огромную завесу тайны, которая была со мной всю мою жизнь. Я больше не хочу жить с этой завесой.

– Мы не хотим, чтобы тебя ранили, Ари.

– Мама, меня это ранит уже долгое время. Ты и Папа, вы нашли свой покой. Вы отошли от своих жизней. И я знаю, что это не было легко. Но как же я? В моей жизни как будто дыра – и я больше не хочу, чтобы эта дыра более существовала.

– Я однажды навещал его.

– Я знаю, Папа.

– Это не было милой встречей, Ари.

– Я представляю. Но ведь это помогло всё уладить? Для тебя и Мамы?

Он кивнул. – Сначала я думал, что это было ошибкой. Очень большой ошибкой. Это вскрыло старые раны. Но да, в конце концов, я думаю, это помогло уладить некоторые очень важные проблемы.

И я расплакался. И я не мог остановиться. И я говорил сквозь рыдания. И я не хотел рыдать, но иногда открытая рана чертовски сильно болела. – В моей жизни так много дерьма, с которым я ничего не могу поделать. Я ничего не могу поделать с тем, что я гей. И я не хочу ненавидеть себя за это – потому что это я. Я не знаю, мне просто нужно забить на это. Я любил его. И я по нему скучал. А потом я перестал по нему скучать. Но он мне до сих пор снится. Я больше не хочу этих снов. Я больше не хочу их, Мам.

Я почувствовал, как моя мать села рядом со мной. – Иногда, прошептала она, – когда мы хотим защитить людей, которых мы любим, мы в итоге причиняем им ещё больше боли. Я почувствовал, как она расчёсывает мои волосы своими пальцами.

– Прости, Мама. Папа? Прости.

Мои мама и папа снова посмотрели друг на друга. И я знал, что они разговаривали друг с другом на языке тишины, которому они смогли научиться.

– Я думаю, я могу организовать визит. Почему бы нам не устроить поездку на Рождественские каникулы? Как тебе такое?

Я кивнул. – Я знаю, тебя это ранит, Мама. Я знаю —

– Шшш, прошептала она. – Шшш. Я не могу защитить тебя от твоей собственной боли, Ари. А ты не можешь защитить меня от моей. Я думаю, у каждого родителя бывают моменты, когда они говорят сами себе, если бы я мог забрать всю боль своего дитя и сделать её своей, я бы так и поступил. Но у меня нет права забирать твою боль, потому что она твоя.

Я услышал голос своего отца. – Ты перестал ребячиться, Ари. Ты встречаешься с тем, с чем ты должен лицом к лицу. Это то, что делают взрослые.

Он протянул свою руку через стол.

И я взял его руку – и я держался за неё. Иногда тебе открываются все секреты вселенной в чьей-то руке. Иногда эта рука принадлежит твоему отцу.

Четырнадцать

БЫЛ КОНЕЦ НОЯБРЯ, И Я думаю, семестр нас выматывал. Мы все начали немного бунтовать. Так, одним утром понедельника, эта супер-нестандартная девочка, которую звали Саммер, пришла в школу с очень необычными серьгами. Мы были в классе, ожидая звонка, ознаменовавшего бы начало урока, и какая-то девочка сказала Саммер, – Крутые серёжки. И Саммер сказала, – Это позолоченные ВМС[4]4
  ВМС – внутриматочная спираль. Устройство, вводимое в матку женщины и используемое в качестве контрацептива.


[Закрыть]. Девочки около неё начали смеяться.

Я не имел понятия что такое ВМС. Но Миссис Хэндрикс знала, и она слушала обсуждение. – Саммер, немедленно в кабинет директора.

– Почему?

– Ты спрашиваешь почему?

– Именно это я и спрашиваю.

– Ты думаешь это смешно? Сексуальная жизнь людей это не шутка. Публичные высказывания о противозачаточных неприемлемы для школьниц. И если ты объявляешь миру, что ты вовлекаешься в сексуальную деятельность и публично поддерживаешь противозачаточные, то это наша работа, как учителей, вмешаться. Теперь иди в кабинет директора.

– Я ничего такого не делаю. И я могу публично поддерживать противозачаточные, если хочу. Это свободная страна. И я не пойду в кабинет директора.

– Иди со мной, – сказала она.

Саммер закатила глаза.

– Ари, – сказала Миссис Хэндрикс. – Следи, чтобы все читали следующий раздел учебника, и если в классе будет хаос, когда я вернусь, это будет на твоей совести.

Я просто посмотрел на неё.

– Ты понял меня, молодой человек?

– Почему я?

– Ты образец ответственности.

– Но —

Она посмотрела на меня взглядом типа у меня нет времени на это дерьмо. Она была в бешенстве. Я не стал говорить ни слова. – Саммер, иди со мной. Сейчас же.

После того, как они ушли на встречу с мистером Робертсоном, Шейла посмотрела на меня и сказала, – Давай, давай. Иди присядь за учительский стол, ты, образец ответственности. Шейла заняла место Кассандры как девочка, которую я любил ненавидеть. Она однажды дала мне пощёчину в восьмом классе, и у меня всегда было ощущение, что она выжидает очередной возможности.

– Дай мне передохнуть.

– Ты такая подлиза.

– Подлиза?

– Как ещё назвать того, кто всегда является на урок подготовленным?

– Ученик, – сказал я.

– Ты маленький педик.

– Это уродливое слово, которое используют уродливые люди. Я думаю, выражение моего лица говорило ей что-то, чего она не ожидала.

Она закатила глаза. Но больше ничего не сказала.

Остальные ввалились в класс, как только звонок прозвенел. Я прошёл к доске и написал, Миссис Хэндрикс повела Саммер в кабинет директора за преступление против нации. Мы должны читать следующий раздел учебника и вести себя тихо.

И, конечно же, Шейла должна была прокричать – Почему бы тебе не рассказать нам, каково это – быть образцом ответственности?

Все засмеялись.

Я развернулся и убедился в том, что она могла прочитать гнев, написанный на моём лице. – Почему бы тебе не засунуть своё отношение ко мне в унитаз и не смыть?

– «Образец» это ещё одно слово, обозначающее «педик»? Мы должны втянуть наш образец в проблему. Миссис Хэндрикс сказала ему, что если в классе будет хаос, когда она вернётся, она хрен его снова оставит за главного. Давайте устроим ад.

И один из ребят прокричал, – Шейла, завали своё ебало.

– Вы все стадо овечек.

В нашем классе была девочка-чоло[5]5
  Чоло – субкультура, отождествляемая с преступным, антиобщественным поведением и деятельностью банд.


[Закрыть]. Она одевалась как мальчик. Её звали Глория, и она никогда не принимала ни от кого никакого дерьма. – Если я услышу ещё хоть одно слово из твоего рта, Шейла, я выведу тебя и запихаю твой лифчик тебе в глотку. И в комнате стало по-настоящему тихо. И все просто достали свои учебники и начали читать.

Пятнадцать

Дорогой Данте

Сегодня был неприятный случай в школе. Не буду в это вникать. Но учительница, Миссис Хэндрикс, сказала, что сексуальная жизнь людей – это не шутка. Не думаю, что она говорила про гомосексуализм. Я уверен в этом. Она говорила о старой доброй гетеросексуальности.

Шейла, девочка из моего класса, назвала меня педиком. Она назвала меня так не потому что она подумала, что я гей. Она так назвала меня, потому что хотела обидеть. Как будто бы самая ужасная вещь, которой можно назвать человека – это слово педик. Вау.

Началась неделя Благодарения – и я начал размышлять, за что я благодарен. Первое, о чём я подумал это то, за что я не благодарен. Я не благодарен за свою сексуальную ориентацию. Таким образом очень странно объяснять свои прискорбные обстоятельства. Ладно, я смеюсь над собой. Я услышал эту фразу из какого-то старого фильма, который я однажды смотрел с родителями. И какой-то злой парень сказал той беспомощной молодой женщине: Возможно, я могу помочь тебе освободиться от твоих прискорбных обстоятельств. Да, я думаю, я в прискорбных обстоятельствах.

Я не рад, что я гей.

Может, это значит, что я ненавижу себя.

И мне интересно, говорил ли я тебе об этом, мне интересно, что ты думаешь об этом? Как я могу не хотеть быть геем и любить тебя одновременно? То, за что я действительно благодарен, так это ты. Как это работает? Единственное, что я знаю о сексуальности это ты. Я и ты. Это всё, что я знаю. И единственное слово, которое приходит на ум это – красиво. Данте, я не понимаю очень многого,

Но то, что я тебя люблю, я понимаю. Я не педик. И ты тоже. Я не стану весить на себя бирку с этим уродливым словом, когда то, что я чувствую к тебе так чертовски красиво.

О, ещё я хотел кое о чём тебя спросить. Как ты думаешь, я образец ответственности? Просто интересуюсь.

Шестнадцать

ДАНТЕ ПОЗВОНИЛ МНЕ ПО телефону и сделал заявление. Данте любил делать заявления. – Мы будем праздновать день Благодарения у меня.

– Да? Кто «мы»?

– Ты, твоя мама, твой папа, Кассандра и её мама.

– И как оно будет проходить?

– Моя мама занималась готовкой. Она называет это гнездовье.

– Гнездовье?

– Да, она говорит, многие женщины гнездятся, когда они беременны. У них появляется желание готовить и убираться – знаешь, как у птиц вить гнездо. Наш дом сияет от чистоты. Типа, даже моя комната теперь сияет. И из-за этого у меня мурашки по телу, когда я в ней нахожусь. Гнездование моей мамы – очень серьёзное дело. Так что она взяла на себя индейку и фарш, и пюре, и подливу, и клюкву. А мой папа испечёт хлеб. Мама Кассандры принесёт тарелки, а твоя мама испечёт пироги.

– И я ничего об этом не знаю, потому что?

– Потому что ты Ари, и ты не обращаешь ни на что внимания. Типа, даже учитывая то, что ты очень близок к тому, чтобы социализироваться —

– Очень близок к тому, чтобы социализироваться?

– Ну знаешь, ты всё ещё довольно отстранённый, Ари.

– Отстранённый? Это что, новое понятие от Данте? Ладно, неважно.

Я слышал, как он рассмеялся, когда я повесил трубку. Я не был зол. Скорее раздражён. Даже те, кого ты любишь могут тебя раздражать.

Я решил сделать свой вклад в день Благодарения. Я позвонил в цветочный магазин и сказал, что хочу заказать что-нибудь подходящее для Благодарственного ужина. – То, что хотите поставить на центр стола? – сказала леди.

– Да, – сказал я.

– Мы можем это устроить. Только вам придётся самим за ними заехать. Все доставщики перегружены другими заказами.

– Я смогу забрать. сказал я.

Так, в среду после школы, я поехал в магазин цветов и отдал деньги приятной леди, а один из её работников открыл дверь для меня – она даже держала дверцу грузовика для меня, пока я загружал цветы на сидение.

– Я бы лучше положила их на пол, – сказала она. – Так они не опрокинутся в случае резкого торможения.

Эти люди знали своё дело.

Я поехал к дому Кинтана, и я должен сказать, что гордился собой. Может быть, даже слишком гордился собой.

Я вытащил цветы из грузовика и захлопнул дверцу, ступал я очень аккуратно. Всё, о чём я мог думать это печенюшки, которые я однажды вывалял бы на полу. Я позвонил в дверной звонок и, внезапно, почувствовал себя идиотом.

Мистер Кинтана открыл дверь.

– Я вам кое-что купил. Я и не знал, что вся стеснительность, которая всё это время жила внутри меня захочет проявиться прямо сейчас.

– Я вижу, – сказал Мистер Кинтана. – А ты ещё и удивляешься, почему я говорю всегда говорю тебе и Данте, какой ты очаровательный.

– Нам ведь не обязательно входить, Мистер Кинтана?

Он ухмылялся от уха до уха. – Знаешь, Ари, ты поступаешь ужасно по-взрослому.

– Ну, это происходит с лучшими из нас.

Он склонил голову на бок. – Правильно говоришь. Он провёл меня к обеденному столу, которым они никогда не пользовались. Я поместил на его середину цветы. – Соледад, иди посмотри на это.

Миссис Кинтана была в фартуке и, видимо, долгое время была на кухне. – От тебя, Ари?

Я вроде как просто пожал плечами.

Она поцеловала меня в щёку. – Когда-нибудь, – сказала она, а затем подмигнула, – ты осчастливишь какого-то мужчину.

Я не знал, стоило ли мне смеяться – но я посмеялся. И потом я сказал, как идиот, – Это, наверное, шутка, да?

Её улыбка. Я думаю, подходящим словом было бы слово – сияющая. Может быть, вокруг женщин, которые ждут ребёнка, образуется гало. Каким-то образом беременность Миссис Кинтана превратила её в девочку. Это было мило. Но я надеялся, что прежняя Миссис Кинтана однажды вернётся.

Я наблюдал, как моя мать пекла пироги. Пироги с яблоками и орехами пекан уже были в духовке. Она всегда делала вишнёвый пирог для моего отца – потому что он был равнодушен к тыквенному. И все любили пирог с орехами пекан. Я был просто помешан на тыквенном пироге. Я его обожал.

– Почему ты просто не закажешь их в пекарне?

– Когда это я вообще хоть что-то заказывала в пекарне? Я даже торты на дни рождения не заказываю.

– Но ведь это много работы.

– Но только если ты не любишь печь. Это часть всего праздника.

– Правда?

– Да. Абсолютная. А знаешь, кто научил меня печь лучшие пироги?

– Кто? Твоя мама?

– Не-а.

– Тётя Офелия?

– Твоя тётя Офелия однажды спалила замороженный яблочный пирог. Но на самом деле это был единичный случай.

– Ну, тогда кто?

– Миссис Альвидрес.

– Миссис Альвидрес? Она?

– Да, она.

– Не шутишь?

– Не шучу.

Ужин не очень-то был похож на ужин. Мы все в один день собрались у Кинтана. Когда мы подошли к их входной двери, Миссис Кинтана сказала, – У меня были схватки.

– О, нет, – сказала моя мама. – Мы должны отменить ужин.

– Не глупи – это наверняка просто ложные схватки. Она не выглядела особо взволнованной. Затем на её лице отразилась боль, она немного нагнулась и глубоко вдохнула, затем ещё раз. Моя мама взяла её за руку и помогла ей дойти до гостинной и присесть. И потом Миссис Кинтана улыбнулась. – Всё прошло. Мне намного лучше.

– Как давно у тебя эти схватки?

– Периодически сейчас и почти всю ночь. Но они непостоянные. И я думаю сейчас ещё не время. Мистер Кинтана налил моим родителям по бокалу вина. Он и Миссис Ортега уже во всю наслаждались своим красным вином.

– Мне кажется, у тебя сегодня начнутся роды. Миссис Ортега выглядела обеспокоенной.

– Давайте хорошо проведём день Благодарения. сказала Миссис Кинтана.

– Она полностью настоит на том, чтобы поесть, прежде чем отправиться в больницу. Нам с Данте уже надоело её уговаривать. Мистер Кинтана помотал головой. – Иногда Данте любит пытаться сделать что-то безнадёжное.

Миссис Кинтана простонала от боли, пока делала вдохи, затем ещё, и ещё. Потом с ней, похоже, снова всё стало нормально. – Ну, возможно, я и вообще не успею к ужину. Она рассмеялась. – Мне было двадцать два, когда у меня родился Данте. И вот снова то же самое, спустя семнадцать лет.

И вдруг её глаза широко раскрылись и она схватилась за живот. Сквозь тяжёлое дыхание она прошептала, – Сэм, думаю, сейчас подходящее время, чтобы поехать в больницу. И она рассмеялась. – О, Сэм. У тебя то же самое выражение паники на лице, как и тогда, когда Данте должен был появиться на свет.

– Я поведу. сказал мой отец.