Текст книги "Дождь для Джона Рейна"
Автор книги: Барри Эйслер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)
ЧАСТЬ 3
Бог. Этот ублюдок, его ведь не существует.
Сэмюел Беккет
14
Вернувшись в «Империал», я зашел в гостиницу со стороны парка Хибия. Мне всегда казалось, что любое место, где я останавливаюсь, – это потенциальная точка для засады, и пока я шел по просторному вестибюлю к лифтам, мой радар гулко отдавался в голове. Я автоматически сканировал пространство вокруг, обследуя в первую очередь диваны и кресла, откуда открывался лучший вид на вход, куда обычно сажают наблюдателя с заданием вычислить ожидаемую личность. Ничего подозрительного. Радар перешел в режим умеренной готовности.
Подходя к лифтам, я заметил потрясающей внешности японку около тридцати пяти, с волнистыми иссиня-черными волосами до плеч, контрастирующими с очень белой и гладкой кожей. На ней были вылинявшие джинсы, черные мокасины и черный свитер с треугольным вырезом. Женщина стояла посередине лифтового холла и смотрела прямо на меня.
Это была Мидори.
«Нет, – подумал я. – Посмотри получше».
С тех пор как около года назад в Нью-Йорке я в тени колонны смотрел на ее выступление в «Виллидж-Вангард», я видел не одну женщину, которая с первого взгляда напоминала Мидори. Каждый раз, когда это случалось, часть моего сознания заполняла пропуски деталями, возможно, желая поверить, что это действительно она, и иллюзия длилась секунду или две, пока более внимательный осмотр не объяснял полной надежды части сознания, что произошла ошибка.
Женщина смотрела на меня. Сложенные на груди руки начали опускаться.
Мидори. Сомнений не было.
Сердце бешено застучало. Пулеметная очередь вопросов взорвалась в голове.
Откуда она здесь? Что она снова делает в Токио? Как узнала, где меня найти? Как вообще кто-нибудь мог это узнать?
Я оставил вопросы в стороне и начал проверять второстепенные зоны вокруг. Если ты обнаружил один сюрприз, это не означает, что не может быть второго. На самом деле первый может оказаться сознательным отвлечением внимания, подставкой для простака перед смертельным ударом.
Ничто не настораживает мой радар. Ладно.
Я снова посмотрел на женщину, все еще надеясь, что повторный осмотр подскажет мне, что у меня начались галлюцинации. Не получилось. Это она.
Теперь Мидори стояла, разглядывая меня. Поза напряженная и какая-то решительная. Глаза устремлены на меня, но я не мог разглядеть их выражения.
Я снова осмотрел помещение, потом медленно пошел к тому месту, где стояла Мидори. Остановился напротив, подумав, что она непременно должна услышать громкий стук моего сердца.
«Соберись», – подумал я, не зная, что сказать.
– Как ты меня нашла? – все, что я смог выдавить.
Выражение ее лица было безмятежным, почти легкомысленным. Темные глаза излучали неосязаемый жар.
– Искала по справочнику людей, которые считаются мертвыми, – ответила Мидори.
Если она хотела напугать, ей это удалось. Я снова осмотрелся кругом.
– Ты чего-то боишься? – спросила она.
– Постоянно, – ответил я, снова уставившись ей в глаза.
– Боишься меня? Почему?
Пауза. Потом вопрос:
– Что ты здесь делаешь?
– Ищу тебя.
– Зачем?
– Не прикидывайся дурачком. Я же знаю, ты не такой.
Мой пульс стал ровнее. Если Мидори думает, что я начну раскрывать душу в ответ на ее неопределенные ответы, то она ошибается. Я в такие игры не играю, даже с ней.
– Ты собираешься ответить, как ты нашла меня? – спросил я.
– Не знаю.
Следующая пауза. И еще один взгляд.
– Хочешь выпить?
– Это ты убил моего отца?
Мое сердце вновь забилось быстрее.
Я долго смотрел на нее. Потом проговорил:
– Да.
Очень тихо.
Я продолжал смотреть ей в глаза. Мидори не отвела взгляда.
Некоторое время она молчала. А когда заговорила, голос ее был низким и хриплым.
– Не думала, что ты признаешься в этом. По крайней мере не так легко.
– Мне очень жаль, – пробормотал я, подумав, насколько нелепо это звучит.
Она сжала губы и покачала головой, как будто хотела сказать: «Ты никогда не бываешь серьезным».
Я снова осмотрел вестибюль. Никого, кто мог бы как-то навредить мне, не было заметно, хотя много народу входило и выходило, так что полной уверенности быть не могло.
– Почему бы нам не пойти в бар? – предложил я. – Я расскажу тебе все, что захочешь.
Не посмотрев на меня, она кивнула.
Я имел в виду не бар «Рандеву», находящийся на одном этаже с вестибюлем – в нем всегда так много народа, что с точки зрения безопасности это просто нелепость, – а «Олд империал» в бельэтаже. Последний представляет собой реликт оригинального «Империала» дизайна Фрэнка Ллойда Райта, разрушенного в 1968 году якобы из соображений сейсмической безопасности, а скорее всего – из преклонения перед извращенными представлениями о «прогрессе». Переход на уровень бельэтажа означал, что нам придется снова пройти через вестибюль, подняться на один лестничный пролет и сделать несколько поворотов по пустынным коридорам с выходами на разные уровни. Если за Мидори кто-то следует, знает она об этом или нет, ему будет нелегко остаться незамеченным.
Мы поднялись по лестнице на уровень бельэтажа. За исключением дюжины посетителей в баре никого больше не было. Пока мы стояли у входа, ожидая метрдотеля, я осмотрелся. Никто не приближался.
Мы сели в одной из высоких полукруглых кабинок, закрытых от входа. Любому, кто захотел бы убедиться в нашем присутствии, пришлось бы войти внутрь и обнаружить себя. Я заказал два «Буннахабейна» восемнадцатилетней выдержки. В этом баре отличный выбор односолодовых виски.
Ощущения при сложившихся обстоятельствах довольно странные, но я рад был снова оказаться в «Олд империал». Этот бар – без окон, с низким потолком, темный и неброский, какой-то камерный, несмотря на большую вместимость, – обладал ароматом истории и торжественности, возможно, вследствие того, что он – единственное выжившее напоминание о предшественнике отеля. Как и сам отель, «Олд империал» выглядит так, словно лучшие времена для него уже в прошлом, но в нем сохранились благородная красота, мистическое обаяние. Он как светская дама, много повидавшая в жизни, познавшая много любовников, сохранившая множество секретов, которая уже не гордится своей бурной молодостью, но и не забыла ее.
Мы сидели молча, пока не принесли напитки. Потом Мидори спросила:
– Почему?
Я поднял свой «Буннахабейн».
– Ты знаешь почему. Меня наняли.
– Кто?
– Люди, у которых твой отец забрал диск. Те же самые люди, которые решили, что он у тебя, и хотели тебя убить.
– Ямаото?
– Да.
Она посмотрела на меня:
– Ты наемный убийца, ведь так? Когда пошли разговоры, что правительство кому-то платит, это было о тебе, так?
Я сделал глубокий выдох.
– Что-то вроде того.
Последовала пауза.
– Сколько людей ты убил?
Я отвел взгляд.
– Не знаю.
– Я не имею в виду Вьетнам. После него.
– Не знаю, – снова сказал я.
– Ты не думаешь, что это слишком много? – Мягкость ее тона заставила мое сердце сжаться.
– Я не… У меня есть свои правила. Я никогда не стану убивать детей и женщин. Никогда не пойду на акции против неключевых фигур.
Слова плоским эхом отдавались у меня в ушах, как мантра слабоумного, звуки-талисманы, из которых вдруг удалили все живое.
Мидори безрадостно рассмеялась:
– «У меня есть правила». Ты говоришь, как шлюха, которая хочет, чтобы ее ценили за добродетель, потому что она не целуется с клиентами, с которыми трахается.
Мне было больно. Но я выдержал это.
– А потом твой друг из муниципальной полиции сообщил мне, что ты погиб. И ты позволил, чтобы я в это поверила. Знаешь, как я плакала по тебе? Знаешь ли ты, что это такое?
«Я тоже плакал по тебе», – хотел я сказать.
– Почему? – спросила она. – Почему ты заставил меня пройти через это? Даже не говоря о том, что ты сделал с моим отцом, почему ты заставил меня пройти через это?
Я отвернулся.
– Ответь мне, черт возьми!
Я схватил бокал.
– Я хотел избавить тебя. От этого… знания.
– Я тебе не верю. Я все равно наполовину понимала. Что, по-твоему, я должна была думать, когда свидетельства о коррупции на том диске, из-за которых убили моего отца, так и не были опубликованы? Когда я пыталась узнать, что сделали с твоими останками, чтобы прийти попрощаться с ними, но у меня ничего не вышло?
– Я не знал, что их не опубликуют, – сказал я, не глядя на нее. – На самом деле я думал, что опубликуют. Но независимо от этого надеялся, что ты забудешь обо мне. Временами меня охватывали сомнения, но что я мог сделать при сложившихся обстоятельствах? Просто вернуться в твою жизнь и начать объяснять? Что, если я ошибался, если ты забыла меня? Что, если, даже не подозревая о том, устроила свою жизнь так, как я надеялся? – Я посмотрел на нее. – Я просто причинил бы тебе еще большую боль.
Мидори покачала головой:
– Ты не причинил бы мне больше боли, чем сейчас.
Наступило долгое молчание. Потом я спросил:
– Не хочешь рассказать, как ты меня нашла?
Она пожала плечами:
– Помог твой друг из муниципальной полиции.
Я был ошарашен.
– Тацу связывался с тобой?
– Это я связывалась с ним. На самом деле даже несколько раз. Он все время отфутболивал меня. На прошлой неделе я вернулась в Токио и пришла к нему в офис. Сказала дежурному, что если Исикура-сан не выйдет ко мне, я обращусь в прессу, сделаю все возможное, чтобы устроить публичный скандал. И устроила бы, ты меня знаешь. Я не собиралась сдаваться.
Она всегда была смелой, даже безрассудной. Тацу не причинил бы Мидори вреда, даже в ответ на угрозу, но она, конечно же, не могла этого знать. Еще одно свидетельство того, насколько безысходным был ее гнев.
– Он увиделся с тобой? – спросил я.
– Не сразу. Он позвонил сегодня.
Сегодня. Сразу после того, как я разорвал с ним контракт.
– И сказал, что ты можешь найти меня здесь?
Она кивнула.
Как ему удалось снова выследить меня? Опять чертовы камеры? Некоторые из них можно увидеть, но не все. Ясно, он воспользовался камерами, чтобы определить мое местонахождение в общем, потом, если нужно сузить круг, отправит людей в расположенные поблизости гостиницы, снабдив их той же фотографией, что скормили камерам и софту для распознавания лиц.
Глупо было оставаться в Токио, хотя, имея в виду необходимость предупредить Гарри, звонок из-за океана был бы еще менее разумным решением.
Так чего же все-таки хочет этот мерзавец?
– Есть какие-нибудь мысли, почему Тацу согласился встретиться с тобой после того, как год отфутболивал? – спросил я.
– Может быть, моя угроза подействовала? – пожала она плечами.
Сомнительно. Тацу не знает эту женщину так же хорошо, как я. Он бы ошибочно предположил, что она блефует.
– Ты правда думаешь, что из-за этого?
– Может быть. А может, у него был некий скрытый повод желать, чтобы мы встретились. И что мне оставалось делать? Дуться на него за то, что он отказывает мне во встрече с тобой?
– Наверное, нет.
И Тацу скорее всего подумал бы так же. Я ощутил мгновенную волну раздражения, граничащего с враждебностью к Тацу и его постоянным махинациям.
Она вздохнула:
– Он сказал, что сообщить мне о твоей смерти было его идеей, а не твоей.
Понятно, предполагалось, что это должно дойти до меня. Неужели Тацу решил, что я соглашусь убрать Мураками из благодарности, quid pro quo – услуга за услугу?
– Что еще он сообщил тебе?
– Ты помог ему получить диск в надежде, что он передаст его СМИ для публикации.
– А он говорил, почему не сделал этого?
Мидори кивнула:
– Потому что информация оказалась такой взрывоопасной, что могла бы свалить либеральных демократов и открыть Ямаото путь к восхождению.
– Ты вполне разбираешься в ситуации.
– Я так далека от всего этого.
– А как насчет Гарри? – через некоторое время спросил я. – Почему ты не обратилась к нему?
Она отвернулся, потом проговорила:
– Я обращалась. Написала письмо. Он ответил, будто слышал, что ты погиб, и, кроме этого, больше ничего не знает.
То, как она отвела взгляд… Мидори явно что-то недоговаривает.
– Ты поверила ему?
– А не должна была?
Хороший ответ. Но, думаю, здесь было что-то еще.
– Помнишь последний раз, когда мы виделись? – спросила она.
Это было здесь, в отеле «Империал». Мы провели вместе ночь. На следующее утро я отправился на перехват лимузина Хольцера. После этого провел несколько дней в камере предварительного заключения. А тем временем Тацу сообщил Мидори, что я мертв, и перед этим успел похоронить диск. Игра окончена.
– Помню.
– Ты сказал: «Я вернусь однажды вечером. Подождешь меня?» Я прождала два дня, после чего услышала новость от твоего друга Исикуры-сан. Мне не с кем было связаться, неоткуда узнать.
Я заметил, что ее глаза на мгновение взметнулись к потолку. Может быть, чтобы отвлечься от слишком тяжелых для нее воспоминаний. А может, чтобы скрыть слезы.
– Я не могла поверить, что тебя нет, – продолжила она. – Потом начала размышлять, действительно ли ты погиб. А если не погиб, что это может означать. Потом стала сомневаться в самой себе. Я думала: «Он не может быть жив, иначе он бы с тобой так не поступил». Но я не могла отделаться от подозрений. Я не знала, горевать мне по тебе или желать тебя убить. – Мидори обернулась и посмотрела на меня: – Понимаешь, через что ты заставил меня пройти? – Ее голос превратился в шепот. – Ты… ты устроил мне такую пытку!
Боковым зрением я заметил, что она быстро провела большим пальцем по одной щеке, потом по другой. Я опустил взгляд в свой стакан. Последнее, что мне хотелось бы видеть, – это ее слезы.
– Мидори, – позвал я тихо, повернувшись в ее сторону. – Я так об этом сожалею, что не нахожу слов. Если бы я мог что-то изменить, я бы изменил.
Какое-то время мы молчали. Я подумал о Рио и сказал:
– Чего бы это мне ни стоило, я все время старался выбраться…
– Очень старался? – Ее взгляд прожигал меня. – Большинство людей прекрасно живут, никого не убивая. И им не приходится для этого ломать свою жизнь.
– В моем случае все не так просто.
– Почему?
Я пожал плечами:
– В настоящий момент те, кто меня знает, кажется, разделились на две равные части: одна хочет убить меня, вторая хочет, чтобы убил я.
– Исикура-сан?
Я кивнул:
– Тацу посвятил всю свою жизнь борьбе с коррупцией в Японии. У него есть свои активы, но те, против кого он поднялся, сильнее. И он пытается уравнять шансы.
– Мне трудно представить его среди хороших парней.
– Но это так. И мир, в котором он живет, не такой черно-белый, как твой. Веришь или нет, он пытался помочь твоему отцу.
И неожиданно я понял, почему Тацу послал ее сюда. Не потому, что надеялся на мою помощь – quid pro quo за те несколько оправдательных слов, которые он сказал Мидори. Или по крайней мере не только из-за этого. Нет, он надеялся, что, если Мидори как-то поймет, что Тацу пытается продолжать борьбу, начатую ее отцом, она сможет убедить меня помочь ему. Он надеялся, что, увидев Мидори, я почувствую раскаяние, стану податливым и уступлю ее просьбе помочь ему.
– А ты теперь пытаешься выпутаться, – проговорила она.
Я кивнул, думая, что именно это ей хочется услышать. Она рассмеялась:
– И это ты считаешь достаточным для искупления грехов? Я не знала, что в рай так легко попасть.
Возможно, у меня не было такого права, но я начал раздражаться.
– Послушай, с твоим отцом я совершил ошибку. Я сожалею об этом, я ведь сказал. Если бы это можно было изменить, я бы это сделал. Что еще я могу? Хочешь, чтобы я облил себя бензином и зажег спичку? Что?
Она опустила глаза.
– Не знаю.
– И я не знаю. Но я пытаюсь.
Чертов Тацу! Он предвидел все это. Знал, что она введет меня в замешательство.
Я прикончил «Буннахабейн». Поставил пустой стакан на стол и посмотрел на Мидори.
– Мне кое-что от тебя нужно, – услышал я ее голос.
– Понимаю, – ответил я, не глядя на нее.
– Но не знаю, что именно.
Я закрыл глаза.
– Я знаю, что ты не знаешь.
– Просто не могу поверить, что сижу и разговариваю с тобой.
Я только кивнул.
Наступило долгое молчание. Я копался в своих мыслях, которые мне хотелось бы произнести вслух, мыслях, которые могли бы все изменить.
– У нас еще ничего не закончилось, – услышал я ее голос. Глядя на нее, я не мог понять, что Мидори имеет в виду. – Когда я узнаю, что мне от тебя нужно, я скажу.
– Буду признателен, – сухо ответил я. – Так по крайней мере я пойму, когда это случится.
Она не засмеялась.
– Ты убийца, не я.
– Точно.
Мидори посмотрела на меня долгим взглядом, потом спросила:
– Я смогу тебя здесь найти?
Я покачал головой:
– Нет.
– Тогда где?
– Лучше будет, если я найду тебя.
– Нет! – воскликнула она с такой горячностью, что я даже удивился. – Хватит этого дерьма! Если хочешь снова увидеть меня, скажи, где будешь ты.
Я поднял пустой стакан и крепко сжал его.
«Уходи, – говорил я себе. – Тебе даже не нужно ничего говорить. Просто положи несколько банкнот на стол и иди. Ты ее больше никогда не увидишь».
Если не считать того, что я всегда буду ее видеть. И от этого мне никогда не избавиться.
Я так привык надеяться на малое, что, похоже, у меня пропал иммунитет к эмоциональным потрясениям. Мои надежды на Мидори обрели точку опоры, и, какими бы нелепыми они ни были, избавиться от них я не мог.
– Послушай, – сказал я, заранее зная, что это бесполезно. – Я живу так уже очень долго. И именно по этой причине я живу долго.
– Тогда забудь. – Она встала.
– Хорошо, – ответил я. – Ты сможешь найти меня здесь.
Мидори посмотрела на меня и кивнула:
– О’кей.
– Я услышу что-нибудь о тебе? – спросил я после паузы.
– А тебе не все равно?
– Боюсь, нет.
– Хорошо. Посмотрим, как тебе понравится неопределенность.
Она повернулась и ушла.
Я заплатил по счету, подождал минуту, потом вышел через цокольный этаж.
Оставаться здесь больше нельзя. Я мог бы жить здесь, если бы мое местопребывание было известно одной Мидори, но у нее нет чувства безопасности, а жить с вероятностью того, что она нечаянно может кого-нибудь навести на меня, не по мне. И еще я хотел осложнить жизнь Тацу. Наверное, то, что он может найти меня в любой момент, и не имело особого значения, но мне не нравился сам факт.
Я решил останавливаться в самых скромных отелях для бизнесменов средней руки, каждую ночь – в новом. Это защитило бы меня от любого, кто мог следить за Мидори, и заставило бы Тацу потрудиться, чтобы удержаться в хвосте.
Конечно, я оставлю за собой номер в «Империале». Кроме того, я мог дистанционно проверять голосовую почту, на случай если Мидори попытается найти меня там. Время от времени, с дополнительными мерами предосторожности, я мог бы там останавливаться.
Я шел, наклонив голову, делая все возможное, чтобы не показать камерам лица, но уверенности, конечно, ни в чем быть не могло. Я испытывал настоящий приступ клаустрофобии.
Наверное, пора рвать когти. Прямо утром. Осака, Рио, finito.
Но как быть, если Мидори попытается связаться со мной и обнаружит, что меня снова нет?
«Ты уже лжешь ей, – подумал я. – Целых полчаса лгал».
Тогда, может, остаться еще на день, самое большое – на два? Да, может быть. А следующим, что Мидори, Тацу или кто-нибудь еще получит от меня, будет открытка, посланная авиапочтой.
Я сделал несколько резких поворотов, чтобы убедиться, что за мной не следят. Потом замедлил ход и побрел по ночному Токио, не зная, куда иду, да и не задумываясь об этом.
Я увидел двух молодых фурита – бездельников, которые в отместку за десятилетия экономического спада в Японии отказались от приличной работы и перебиваются случайными заработками вроде ночной смены в круглосуточном магазине, где они удовлетворяют потребности других ночных обитателей Токио, домохозяек с усталыми глазами, забывших купить моющее средство; одиноких мужчин, страдающих в огромном городе от одиночества такого острого, что даже поздние телевизионные ток-шоу не могут удержать их от случающихся время от времени ночных вылазок в поисках признаков другой жизни; даже других фурита.
Я шел мимо мусорщиков, мимо строительных бригад, ремонтирующих в свете галогенных ламп затихшие на ночь улицы, мимо страдающих бессонницей водителей грузовиков, бесшумно разгружающих товар на безлюдных тротуарах.
Я оказался рядом со станцией Ногизака и понял, что неосознанно двигался в северо-западном направлении. Я остановился. Прямо напротив меня – Аояма-Боши, безмолвное и задумчивое, как зияющая черная дыра, притяжение которой сильнее, чем у всего окружающего Токио.
Не раздумывая, я пересек улицу, перепрыгнув через металлический разделительный барьер. Постоял минуту перед каменными ступенями лестницы, потом решился и поднялся на кладбище.
Сразу же улица внизу отделилась, отдалилась. Навязчивые ноты звуков города бессмысленным эхом долетали до похожего на парк некрополя, но не имели над ним никакой власти. С того места, где я стоял, кладбище представлялось бесконечным. Оно простиралось передо мной, словно город в городе, с мириадами памятных камней – многоквартирных жилищ без окон в миниатюре, составляющих безмолвную симметрию бульваров усопших.
Я вспомнил, как Мидори однажды высказала идею mono no aware – эмоционального ощущения, которое часто можно сравнить с какофонией пьяных бредней и звуков работы генераторов, пробивающихся сквозь спокойствие созерцания цветущей сакуры. Она назвала это «горечью осознания того, что ты человек». Мудрой, всеприемлющей горечью, добавила она. Я восхищаюсь глубиной ее характера, которую это описание так отчетливо иллюстрирует. Для меня слово «горечь» всегда ассоциировалось с горьким вкусом, и подозреваю, что так будет всегда.
Мои меланхоличные шаги отдавались в плотной тишине. В отличие от окружающего его города Аояма-Боши остается неизменным, и я без труда нашел то, что притягивало меня, несмотря на десятилетия, которые прошли с тех пор, как я был здесь в последний раз.
Надгробие было простым и скромным с короткой надписью, сообщавшей, что Фудзивара Суиши жил с 1912 по 1960 год, и все, что от него осталось, покоится здесь. Фудзивара Суиши – мой отец, убитый во время уличных беспорядков, сотрясших Токио в то ужасное лето, когда я был еще ребенком.
Стоя перед могилой, я низко поклонился, сложив ладони перед лицом в буддийском жесте уважения к усопшим. Мама, наверное, хотела бы, чтобы я произнес молитву, а в ее завершение перекрестился, и если бы это была ее могила, я так бы и поступил. Однако такой западный ритуал при жизни отца был бы для него оскорблением, поэтому зачем мне делать что-то оскорбительное для него сейчас?
Я улыбнулся. Трудно отказаться от таких мыслей.
Мой отец умер.
И все же я не стал молиться.
Постояв еще немного, я опустился и сел, скрестив ноги, на землю. Некоторые могилы были украшены букетами цветов различной степени свежести и увядания. Как будто мертвые могли чувствовать их запах.
Легкий ветерок пронесся между могилами. Я прижал ладони ко лбу и стал смотреть на землю перед собой.
У людей существуют ритуалы общения с мертвыми, ритуалы, которые больше зависят от индивидуальных особенности личности, чем от влияния культуры. Некоторые приходят на кладбище. Кто-то разговаривает с портретами, урнами с прахом. Иные ходят на спортивные соревнования, которыми увлекался усопший при жизни, сажают дерево в память о нем или шепчут безмолвные молитвы в храме.
Общий знаменатель здесь, конечно, нелогичное чувство того, что мертвым все об этом известно, что они могут слышать молитвы, видеть поступки и чувствовать неугасающую любовь к ним живых. Наверное, это чувство успокаивает людей.
Я не верю ни во что подобное. Я никогда не видел душу отдельно от тела. Меня никогда не преследовал призрак – ни злой, ни любящий. Я никогда не получал ни награды, ни наказания от пришельца с того света. Я знаю, мертвый – это просто мертвый.
Несколько минут я молча сидел, сопротивляясь желанию говорить, понимая, насколько это глупо. От отца ничего не осталось. А даже если и осталось, нелепо было верить, что оно здесь, парит над прахом и пылью, борется за место с душами сотен тысяч других людей, похороненных здесь.
Люди возлагают цветы и произносят молитвы, они верят в эти вещи и поступают так, чтобы избавиться от дискомфорта осознания того, что человек, которого ты любил, ушел. Легче поверить, что этот человек, возможно, все еще видит и слышит, и тревожится.
Я поднял глаза на надгробный камень отца. Могила не старая по стандартам этого кладбища, ей всего сорок лет, но надгробие уже потемнело под воздействием загрязненного воздуха. Левую сторону покрыл мох. Ни о чем не думая, я потянулся и дотронулся пальцами до рельефных букв имени отца.
– Здравствуй, папа, – прошептал я, обращаясь к нему, как маленький мальчик, каким я был, когда он умер. Как это было давно, папа.
«Прости меня, отец. С моей последней исповеди прошло тридцать лет».
– Извини, что не прихожу к тебе чаще, – тихим голосом произнес я по-японски. – И что даже не вспоминаю. Есть столько всего, что я держу на расстоянии, потому что это больно. Память о тебе – среди этого. На самом деле она первая из всего. – Я сделал паузу и прислушался к тишине вокруг. – Но ты ведь все равно не слушаешь. – Я посмотрел вокруг. – Глупо, – сказал я. – Ты умер. Тебя здесь нет. – Потом снова уронил голову на руки. – Как я хочу, чтобы она поняла меня. Помоги мне.
Черт, она была сурова со мной. Назвала шлюхой.
Может быть, не так уж и несправедливо. В конце концов, убийство – это крайнее проявление ненависти и страха, как секс – крайнее проявление любви и желания. И, как в сексе, убийство незнакомца, не вызванное подобными эмоциями, неестественно по природе. Наверное, можно сказать, что человек, который убивает незнакомца, не так уж далек от женщины, занимающейся сексом при аналогичных обстоятельствах. Что человек, которому платят за то, чтобы он убил, как женщина, которой платят за то, чтобы она трахалась. Конечно же, такой человек испытывает такое же отвращение, сожаление и муки совести. Такой же урон для души.
– Но черт побери! – громко воскликнул я. – Морально ли убивать человека, которого ты даже не знаешь, возможно, такого же скота, как и ты сам, просто потому, что правительство говорит, что тебе разрешается? Или сбросить бомбу с высоты тридцати тысяч футов, чтобы убить плохих парней, а по ходу процесса похоронить женщин и детей под обломками их собственных домов и не беспокоиться, потому что на самом деле ты не видел, что натворил, – это морально? Я не прячусь за дальностью минометного выстрела или за инфракрасным прицелом снайперской винтовки, или за медалями, которые тебе потом вручают, чтобы удостоверить, что бойня была справедливой. Все это дерьмо иллюзия, усыпляющий корм для киллеров, анестезия, которая вводится им после того, как они убили. То, что делаю я, не хуже того, что происходит во всем мире, что всегда происходило. Разница в том, что я в этом смысле честен.
Некоторое время я думал в тишине.
– А как насчет слегка расслабиться? – спросил я. – Ее старик все равно должен был отдать концы от рака легких, в гораздо более сильных мучениях, чем ему причинил я. Куда делось правило. «Нет вреда – нет вины»? То есть практически я оказал ему услугу. Черт, в некоторых культурах то, что я сделал, расценили бы не больше чем эвтаназией. Она должна бы поблагодарить меня.
Мои дела в Осаке шли хорошо, совершенно нормально. Оглядываясь назад, я начинаю думать, что все начало разваливаться, когда появился Тацу.
Пришла мысль, а не убрать ли его. Есть дюжина причин, по которым мне не хотелось бы этого. Проблема в том, что он сознательно начал действовать так, как мне не хотелось. А это нехорошо.
Мне нужно вернуться в Осаку, как можно скорее закончить все приготовления и уехать. Тацу справится один. Гарри безнадежен. Мидори узнала то, зачем приехала. Наоми мила, но она уже выполнила свою функцию.
Я встал. Ноги затекли от долгого сидения на земле, и, чтобы восстановить кровообращение, я помассировал их. Я поклонился могиле отца, потом еще некоторое время постоял.
– Jaa, – сказал я наконец. – Arigatou.
Повернулся и пошел прочь.
