Текст книги "Сказки для маленьких. Часть 1 - от "А" до "Н""

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 81 (всего у книги 217 страниц) [доступный отрывок для чтения: 88 страниц]

Ёршик

– Вы представить себе даже не можете, какого страху я натерпелся и каким испытаниям подвергся!, – с ходу заявил Ёршик, когда его возвратили на место, в сушку для посуды. – Меня (меня!!!), предназначенного для мытья бутылок, использовали для...

Эмоции его переполняли, он не сдержался и разрыдался, не в силах продолжать.

Другой ершик, его родной брат, с неподдельным интересом и участием стал его спрашивать:

– Что, что случилось? («Ведь, подумать страшно, ЭТО может произойти и со мной!»). Успокойся, на тебе даже щетина примята!

Чашки, сохнувшие этажом выше любезно капнули водой на беднягу. Тот, немного успокоившись, наконец-то смог продолжать, то и дело всхлипывая.

– Мной.... мыли... батарею!

Окружающие его предметы по разному отреагировали на это заявление. Одни просто пожали плечами, дескать, подумаешь, эка невидаль! Ну и что такого? Другие, напротив, стали возмущаться. Но и тех и других заинтересовал сам процесс того, как использовали Ёршика.

– Что с тобой делали?, – настойчиво спрашивали все. – Расскажи нам всё, в мельчайших подробностях!

– Я сразу заподозрил неладное, как только Хозяйка меня взяла в руки и стала передо мной извиняться. А потом она сказала: «Ну, ничего, я тебя потом отмою, не переживай!» и...., – он опять судорожно всхлипнул. – И начала меня макать прямо головой: сначала в таз с водой, а потом в эту грязную, темную, пыльную батарею! Как мне было страшно! Я сопротивлялся, как мог, но она меня пихала все сильнее и сильнее! А потом опять в воду, а потом опять в батарею! В каждую секцию! А эти секции были одна страшней другой! Где-то даже были дохлые мухи!

– Ничего себе!, – потрясенно произнес его брат, живо представив себе эту картину. – И много было этих секций?

– Много... Не знаю... Я на десятой потерял счёт... Я думал, этот кошмар никогда не кончится. Правда сначала, когда Хозяйка унесла таз с уже грязной водой, у меня сердце запрыгало от радости. Я решил, что всё, мои мучения закончились. Но она просто меняла воду, как выяснилось...

– Это жестоко!, – воскликнул Стакан, стоявший рядом с чашками. – Использовать вещь не по назначению – это невыносимо! Надо этому положить конец, должен же быть какой-то закон, запрещающий эти безобразия! Вот в меня, например (несмотря на то, что я предназначен для воды, между прочим), сколько раз наливали и пиво и вино! Так недолго и пристраститься! И даже алкоголиком стать! А однажды... бр-р-р! Налили подсолнечное масло! А потом от него же и отмывали, даже с порошком! А ведь я был сделан на заводе хрустальных изделий, да и сам я почти хрустальный... Да что там почти!, – распалялся он всё больше и больше. – Я и есть самый настоящий хрустальный бокал!

Он игриво поглядывал на спящую водочную стопку, более граненую, чем она сам и, соответственно, более «хрустальную». Но та только изредка всхрапывала и икала.

Окружающие старались сдержать смех. И даже пострадавший Ёршик не сдержал улыбки, на какое-то время забыв свою беду. Все прекрасно знали, что никакой он не хрустальный, а обыкновенный Стакан. И что фамилия его Гранёный. И что он даже рядом с хрусталем никогда не стоял.

– Будет вам судачить!, – с горечью проговорила разделочная доска, стоявшая в углу. – Вот у меня – горе, не чета вашему! Про меня вообще забыли!

От горя ее коробило.

– Зачем вообще меня покупали? Как это тяжело – чувствовать свою ненужность и невостребованность!

Вся посуда как-то сразу приумолкла. Каждый на миг представил себе, что и он будет так же никому не нужным хламом и в результате (страшно подумать!) окажется на помойке.

– И все равно, надо что-то предпринять! Так это оставлять нельзя! А то можно сами знаете, до чего дойти!

Страсти опять стали разгораться. Чашки, в отчаянии стали заламывать ручки, слегка позвякивая друг о друга.

Вдруг все мигом стихли – открылась дверца шкафчика и Хозяйка положила в сушку резиновые перчатки, которые тут же безжизненно повисли. Лишь только дверца вновь закрылась, на перчатки набросились с расспросами.

– Что с Вами? Вы живы? Может Вам переместиться левее – здесь будет Вам удобнее.

Перчатки устало пошевелились.

– Глупые вы... Мы счастливы... Устали немного, но это пройдет! Мы любим работать. И к тому же, Хозяйка очень ласково с нами обходится. Разговаривает, благодарит за выполненную работу, а перед особо грязной работой даже извиняется....

«Пострадавший» Ёршик задумчиво произнес:

– И передо мной она тоже извинялась... И потом тоже благодарила... Да, что ни говори, она к нам по-человечески относится...

Мнения разделились. Дело чуть не дошло до битья посуды. Однако верх взял старый испытанный способ: решили на собрании голосовать.

Встал вопрос: кем назначить секретаря и нужен ли он вообще. Решили, что так и быть, обойдутся. Тем более, что стопка, которая обычно выступала в этой роли, все еще спала и просыпаться не собиралась.

Обошлись и без повестки дня и без громких дебатов. Решили зря на Хозяйку не обижаться (кроме совершенного забытия ею пользоваться посудой, как в случае с вышеупомянутой разделочной доской) и даже милостиво прощать оную даже тогда, если она (не дай Бог, конечно!) будет использовать их не по назначению. Но только в том случае, когда она ЗАРАНЕЕ попросит извинения за несанкционированное обращение и после попросит СЕРДЕЧНО И С ЧУВСТВОМ прощения. Естественно, не забыв привести используемый предмет в надлежащий вид и, соответственно, в чувство.

Собрание закончилось как обычно, всеобщим братанием, весельем и по возможности каждого, плясками.

Ёршик был удовлетворен и даже рад тому, что его во-первых, выслушали, во-вторых, посочувствовали, и в-третьих, даже собрали собрание (простите за тафтологию, но от нее никуда не деться) и вынесли постановление. Он был горд, что заварил эту кашу и рассуждал про себя: «А ведь подумать страшно, если бы не я, так они бы и терпели все это безобразие!».

Наступила ночь. Вся посуда – и в сушилке и на полках мирно спала. Никто не знает, какие сны им снились. Самое главное – среди всей посуды было взаимопонимание, терпение и осознание собственной нужности.

Чего не всегда достает людям, ею пользующимся.

Екатерина Корнеева

Если меня совсем нет

Еще совсем немного – и загорятся звезды, и выплывет месяц и поплывет, покачиваясь, над тихими осенними полями. Потом месяц заглянет в лес, постоит немного, зацепившись за верхушку самой высокой елки, и тут его увидят Ежик с Медвежонком.

– Гляди, – скажет Ежик.

– Угу, – скажет Медвежонок. А месяц подымется еще выше и зальет своим холодным, тусклым светом всю землю.

Так было каждый вечер в эту ясную холодную осень. И каждый вечер Ежик с Медвежонком собирались то у Ежика, то у Медвежонка и о чем-нибудь говорили. Вот и сегодня Ежик сказал Медвежонку:

– Как все-таки хорошо, что мы друг у друга есть! Медвежонок кивнул.

– Ты только представь себе: меня нет, ты сидишь один и поговорить не с кем.

– А ты где?

– А меня нет.

– Так не бывает, – сказал Медвежонок.

– Я тоже так думаю, – сказал Ежик. – Но вдруг вот – меня совсем нет. Ты один.

Ну что ты будешь делать?

– Пойду к тебе.

– Куда?

– Как – куда? Домой. Приду и скажу: «Ну что ж ты не пришел, Ежик?» А ты скажешь…

– Вот глупый! Что же я скажу, если меня нет?

– Если нет дома, значит, ты пошел ко мне. Прибегу домой. А-а, ты здесь! И начну…

– Что?

– Ругать!

– За что?

– Как за что? За то, что не сделал, как договорились.

– А как договорились?

– Откуда я знаю? Но ты должен быть или у меня, или у себя дома.

– Но меня же совсем нет. Понимаешь?

– Так вот же ты сидишь!

– Это я сейчас сижу, а если меня не будет совсем, где я буду?

– Или у меня, или у себя.

– Это, если я есть.

– Ну, да, – сказал Медвежонок.

– А если меня совсем нет?

– Тогда ты сидишь на реке и смотришь на месяц.

– И на реке нет.

– Тогда ты пошел куда-нибудь и еще не вернулся. Я побегу, обшарю весь лес и тебя найду!

– Ты все уже обшарил, – сказал Ежик. – И не нашел.

– Побегу в соседний лес!

– И там нет.

– Переверну все вверх дном, и ты отыщешься!

– Нет меня. Нигде нет.

– Тогда, тогда… Тогда я выбегу в поле, – сказал Медвежонок. – И закричу: «Е– е-е-жи-и-и-к!»,

и ты услышишь и закричишь: «Медвежоно-о-о-к!..» Вот.

– Нет, – сказал Ежик. – Меня ни капельки нет. Понимаешь?

– Что ты ко мне пристал? – рассердился Медвежонок. – Если тебя нет, то и меня нет. Понял?

– Нет, ты – есть; а вот меня – нет. Медвежонок замолчал и нахмурился.

– Ну, Медвежонок!.. Медвежонок не ответил.

Он глядел, как месяц, поднявшись высоко над лесом, льет на них с Ежиком свой холодный свет.

Сергей Козлов

Есть же разница!

Стоял май месяц; воздух был еще довольно холодный, но все в природе – и кусты, и деревья, и поля, и луга – говорило о наступлении весны. Луга пестрели цветами: распускались цветы и на живой изгороди; а возле как раз красовалось олицетворение самой весны – маленькая яблонька вся в цвету. Особенно хороша была на ней одна ветка, молоденькая, свеженькая, вся осыпанная нежными полураспустившимися розовыми бутонами. Она сама знала, как она хороша; сознание красоты было у нее в соку. Ветка поэтому ничуть не удивилась, когда проезжавшая по дороге коляска остановилась прямо перед яблоней и молодая графиня сказала, что прелестнее этой веточки трудно и сыскать, что она живое воплощение юной красавицы весны. Веточку отломили, графиня взяла ее своими нежными пальчиками и бережно повезла домой, защищая от солнца шелковым зонтиком. Приехали в замок, веточку понесли по высоким, роскошно убранным покоям. На открытых окнах развевались белые занавеси, в блестящих, прозрачных вазах стояли букеты чудесных цветов. В одну и ваз, словно вылепленную из свежевыпавшего снега, поставили и ветку яблони, окружив ее свежими светло-зелеными буковыми ветвями. Прелесть, как красиво было!

Ветка возгордилась, и что же? Это было ведь в порядке вещей!

Через комнату проходило много разного народа; каждый посетитель смел высказывать свое мнение лишь в такой мере, в какой за ним самим признавали известное значение. И вот некоторые не говорили совсем ничего, некоторые же чересчур много; ветка смекнула, что и между людьми, как между растениями, есть разница.

"Одни служат для красоты, другие только для пользы, а без третьих и вовсе можно обойтись", – думала ветка.

Ее поставили как раз против открытого окна, откуда ей были видны сад и поле, так что она вдоволь могла наглядеться на разные цветы и растения и подумать о разнице между ними; там было много всяких – и роскошных и простых, даже слишком простых.

– Бедные отверженные растения! – сказала ветка. – Большая в самом деле разница между нами! Какими несчастными должны они себя чувствовать, если только они вообще способны чувствовать, как я и мне подобные! Да, большая между нами разница! Но так и должно быть, иначе все были бы равны!

И ветка смотрела на полевые цветы с каким-то состраданием; особенно жалким казался ей один сорт цветов, которыми кишмя кишели все поля и даже канавы. Никто не собирал их в букеты, – они были слишком просты, обыкновенны; их можно было найти даже между камнями мостовой, они пробивались отовсюду, как самая последняя сорная трава. И имя-то у них было прегадкое: чертовы подойники (датское название одуванчиков. – Пер.). – Бедное презренное растение! – сказала ветка. – Ты не виновато, что принадлежишь к такому сорту и что у тебя такое гадкое имя! Но и между растениями, как между людьми, должна быть разница!

– Разница? – отозвался солнечный луч и поцеловал цветущую ветку, но поцеловал и желтые чертовы подойники, росшие в поле; другие братья его – солнечные лучи – тоже целовали бедные цветочки наравне с самыми пышными.

Ветка яблони никогда не задумывалась о бесконечной любви господа ко всему живому на земле, никогда не думала о том, сколько красоты и добра может быть скрыто в каждом божьем создании, скрыто, но не забыто. Ничего такого ей и в голову не приходило, и что же? Собственно говоря, это было в порядке вещей! Солнечный луч, луч света, понимал дело лучше.

– Как же ты близорука, слепа! – сказал он веточке. – Какое это отверженное растение ты так жалеешь?

– Чертовы подойники! – сказала ветка. – Никогда из них не делают букетов, их топчут ногами – слишком уж их много! Семена же их летают над дорогой, как стриженая шерсть, и пристают к платью прохожих. Сорная трава, и больше ничего! Но кому-нибудь да надо быть и сорною травой! Ах, я так благодарна судьбе, что я не из их числа!

На поле высыпала целая толпа детей. Самого младшего принесли на руках и посадили на травку посреди желтых цветов. Малютка весело смеялся, шалил, колотил по траве ножками, кувыркался, рвал желтые цветы и даже целовал их в простоте невинной детской души. Дети постарше обрывали цветы прочь, а пустые внутри стебельки сгибали и вкладывали один их конец в другой, потом делали из таких отдельных колец длинные цепочки и цепи и украшали ими шею, плечи, талию, грудь и голову. То-то было великолепие! Самые же старшие из детей осторожно срывали уже отцветшие растения, увенчанные перистыми коронками, подносили эти воздушные шерстяные цветочки – своего рода чудо природы – ко рту и старались сдуть разом весь пушок. Кому это удастся, тот получит новое платье еще до Нового года, – так сказала бабушка.

Презренный цветок оказывался в данном случае настоящим пророком.

– Видишь? – спросил солнечный луч. – Видишь его красоту, его великое значение?

– Да, для детей! – отвечала ветка.

Приплелась на поле и старушка бабушка и стала выкапывать тупым обломком ножа корни желтых цветов. Некоторые из корней она собиралась употребить на кофе, другие – продать в аптеку на лекарство.

– Красота все же куда выше! – сказала ветка. – Только избранные войдут в царство прекрасного! Есть же разница и между растениями, как между людьми!

Солнечный луч заговорил о бесконечной любви божьей ко всякому земному созданию: все, что одарено жизнью, имеет свою часть во всем – и во времени и в вечности!

– Ну, это только вы так думаете! – сказала ветка.

В комнату вошли люди; между ними была и молодая графиня, поставившая ветку в прозрачную, красивую вазу, сквозь которую просвечивало солнце. Графиня несла в руках цветок, – что же еще? – обернутый крупными зелеными листьями; цветок лежал в них, как в футляре, защищенный от малейшего дуновения ветра. И несла его графиня так бережно, как не несла даже нежную ветку яблони. Осторожно отогнула она зеленые листья, и из-за них выглянула воздушная корона презренного желтого цветка. Его-то графиня так осторожно сорвала и так бережно несла, чтобы ветер не сдул ни единого из тончайших перышек его пушистого шарика. Она донесла его целым и невредимым и не могла налюбоваться красотой, прозрачностью, всем своеобразным построением этого чудо-цветка, вся прелесть которого – до первого дуновения ветра.

– Посмотрите же, что за чудо создал господь бог! – сказала графиня. – Я нарисую его вместе с веткой яблони. Все любуются ею, но милостью творца и этот бедненький цветочек наделен не меньшею красотой. Как ни различны они, все же оба – дети одного царства прекрасного!

И солнечный луч поцеловал бедный цветочек, а потом поцеловал цветущую ветку, и лепестки ее как будто слегка покраснели.

Г. Х. Андерсен

Жаба

Колодец был глубок, веревка длинна, и когда вытаскивали полное ведро, ворот ходил туго. Как ни прозрачна была колодезная вода, никогда не играли в ней солнечные лучи – они попросту не достигали ее поверхности. А куда солнце заглядывало, пробивалась между камнями травка. Тут-то и проживало большое семейство жаб. Они были пришлые, и, собственно говоря, первой, причем вверх тормашками, переселилась сюда самая старая жаба – она здравствовала и поныне. Зеленые лягушки, испокон веков обитавшие в колодце, признали жаб за родню и окрестили их «курортниками». Но жабы замыслили остаться здесь и обжились на «суше», как они называли мокрые камни.

Старой лягушке довелось разок совершить путешествие в ведре, когда его поднимали наверх. Но там ей показалось чересчур ярко – у нее даже глаза заломило. Ее счастье, что исхитрилась выпрыгнуть из ведра. Она с такой силой шлепнулась об воду, что потом слегла на три дня с болью в спине.

Много о мире наверху она рассказать, конечно, не могла, но, во всяком случае, и она, и все остальные знали, что колодец-это еще не весь мир. Вот старая жаба, та могла бы кое-что рассказать, но она никогда не отвечала на вопросы, ну ее и спрашивать перестали.

– Старуха-толстуха, бородавчатое брюхо! – говорили про жабу молоденькие зеленые лягушки. – И дети все в нее.

– Очень может быть, – отзывалась жаба. – Зато у когонибудь из них, а то и у меня самой спрятан в голове драгоценный камень.

Зеленые лягушки слушали, таращили глаза и с досады передразнивали жабу, а потом бухались на дно колодца. А молодые жабы гордо вытягивали задние лапки. Каждая воображала, что драгоценный камень спрятан именно у нее. Они сидели смирнехонько, боясь даже голову повернуть, но в конце концов спросили, чем же им, собственно, гордиться и что это за драгоценный камень.

– Он такой дорогой и такой красивый, что и не описать, – отвечала старая жаба. – А носят его для собственного удовольствия, другим на зависть. Больше ни о чем не спрашивайте, не стану отвечать.

– Ну, уж у меня-то его нет, – сказала самая младшая из жаб, такая безобразная, что дальше некуда. – Да и откуда бы ему взяться у меня? А если другие завидуют, мне это вовсе не доставляет радости. Нет, чего бы мне хотелось, так это добраться когда-нибудь до края колодца и выглянуть на свет. То-то, должно быть, красота!

– Хорошо там, где нас нет, – сказала старая жаба. – Ты все тут знаешь, все тебе знакомо. Берегись ведра, оно может тебя раздавить. А уж если попадешь в него, так скорее выскакивай. Правда, не всем удается упасть так удачно, как мне, – и кожа и кости целы.

– Ква! – сказала младшая жаба, а это все равно что "Ах!" по-нашему. Уж очень ей хотелось побывать наверху, поглядеть на белый свет, на зелень.

И вот наутро, когда полное ведро проходило мимо камня, на котором сидела молодая жаба, все внутри у нее так и затрепетало. Она прыгнула в ведро и упала на его дно. Ведро вытянули наверх и тут же выплеснули.

– Ах ты, чтоб тебя!.. – воскликнул работник, увидев жабу. – Сроду не видывал такой гадины! – И он так пнул ее носком деревянного башмака, что чуть не изувечил, но она все-таки успела забиться в высокую крапиву и стала озираться вокруг. Крапива была густая – стебель к стеблю, и вот жаба посмотрела наверх. Солнце просвечивало сквозь листья крапивы, и для нее эти заросли были все равно что для нас лесная чаща со сверкающим между листьями и ветвями солнцем.

– Тут гораздо красивее, чем в колодце! Право, я готова остаться тут на всю жизнь! – сказала жаба.

Прошел час, другой.

– Интересно, а что вокруг? Уж если я забралась так далеко, надо посмотреть и что дальше.

И она поползла что было сил и выползла к дороге. Солнце светило на жабу, пыль припудривала, а она знай себе ползла да ползла через дорогу.

– Вот где суша-то! – сказала она. – Пожалуй, тут даже слишком сухо. У меня першит в горле.

Так добралась она до канавы. Здесь голубели незабудки, цвела таволга. Вдоль канавы тянулась живая изгородь из бузины и боярышника. Словно лианы, вился белый вьюнок. Залюбоваться можно было всей этой пестротой. А еще порхала здесь бабочка. Жаба решила, что это тоже цветок, только он оторвался от стебля и хочет полетать по свету – чего же тут непонятного!

– Вот бы и мне так полетать! – вздохнула жаба. – Ква! Ах, какая красота!

Восемь дней и восемь ночей провела жаба в канаве, благо еды было вдоволь. А на девятый день сказала себе: "Вперед!" Что же манило ее? Разве могла она найти что-нибудь лучше? Может быть, маленькую жабу или зеленых лягушек? Сегодня ночью ветер донес звуки, говорившие о том, что где-то неподалеку были ее родичи.

"Жизнь прекрасна! Выбраться из колодца, полежать в крапиве, проползти по пыльной дороге, отдохнуть в сырой канаве-до чего же хорошо! Но теперь

– вперед! Поискать лягушек или молоденькую жабу! Без общества все-таки не обойтись, одной природы мало!"

И жаба снова пустилась в путь.

Она перебралась через поле, допрыгала до большого пруда, окруженного тростником, и заглянула в заросли.

– Вам здесь не слишком сыро? – спросили ее лягушки. – А впрочем, милости просим. Вы кавалер или дама? Ну да это все равно. Добро пожаловать!

Вечером ее пригласили на концерт – домашний концерт. Известное дело: много рвения, жидкие голоса. Угощенья никакого, зато питья – целый пруд, стало бы охоты.

– Теперь двинусь дальше! – сказала молодая жаба. Стремление к лучшему не покидало ее.

Она видела звезды, такие большие и ясные, видела серп молодой луны, видела, как солнце поднимается все выше и выше.

"Пожалуй, я все еще в колодце, только в большом. Надо подняться еще выше! Мне так неспокойно, такая тоска на душе! – А когда луна округлилась и стала полной, бедняга жаба подумала: – Не ведро ли это спускается? Не прыгнуть ли в него, чтобы забраться выше? А может, и солнце – ведро, только покрупнее? Какое оно огромное, яркое! Мы все в нем поместимся. Надо ловить случай. Ах, как светло у меня в голове! Наверно, даже тот драгоценный камень не горит так ярко. Ну да такого камня у меня нет, и я об этом не горюю. Нет, выше, к свету и радости! Я уже решилась, но мне как-то страшно. Шутка ли сделать такой шаг! Но раз надо, так надо! Вперед! Вперед на дорогу!"

И она пошла, вернее, поползла, как ей и было положено, и выбралась на проезжую дорогу. Тут жили люди и было много цветочных садов и огородов, где росла капуста. Жаба остановилась отдохнуть перед огородом.

– Сколько же на свете разных тварей! Я даже и не подозревала! Ах, как велик и прекрасен мир! Вот и надо в нем осмотреться, а не сидеть все на одном месте. – И она прыгнула в огород. – Какая тут зелень! Какая благодать!

– Еще бы! – отозвался капустный червяк, сидевший на листке. – У меня здесь самый крупный листок закрывает полсвета. Ну да мне хватает.

– Кудах-тах-тах! – послышалось около них.

Это пожаловали в огород куры и засеменили между грядок. У курицы, шедшей первой, было очень острое зрение. Она заметила червяка на капустном листе и клюнула. Червяк упал на землю и ну вертеться да извиваться. Курица, не зная, что это должно означать, поглядела на червяка одним глазом, потом другим и решила: "Это он неспроста".

В конце концов она нацелилась склевать червяка. Жаба так испугалась, что поползла прямо на курицу.

– Эге, да он выдвигает резервы! – сказала курица. – Смотрите, какой ползун. – И курица отвернулась от червяка. – Очень мне нужен такой зеленый заморыш! От него только запершит в горле.

Остальные куры согласились с нею, и все ушли.

– Отвертелся-таки! – сказал червяк. – Вот как важно сохранять присутствие духа. Но самое трудное впереди – как вернуться на мой капустный лист. Где он?

А маленькая жаба подскочила к нему выразить свое сочувствие: мол, она так рада, что своим уродством спугнула курицу.

– О чем это вы? – спросил червяк. – Я отвертелся от нее без чужой помощи. Не угодно ли вам оставить меня в покое? А, вот и капустой пахнет. Вот и мой лист. Что может быть лучше собственного хозяйства? Надо только подняться повыше.

"Да! – сказала себе жаба. – Все выше и выше! Вот и червяк тоже так думает. Только он сейчас не в духе со страху. Все мы должны стремиться ввысь". И она задрала голову, как только могла.

На крыше одного крестьянского дома сидел в гнезде аист и щелкал клювом. Рядом сидела аистиха и тоже щелкала.

"Как высоко они живут! – подумала жаба. – Вот бы попасть туда!"

В доме у крестьянина жили два молодых студента. Один – поэт, другой – натуралист. Один радостно воспевал природу, как она отражалась в его сердце, – воспевал короткими, выразительными и звучными стихами. Другой вникал в самую суть вещей, так сказать, потрошил их. Оба были веселыми, добрыми людьми.

– Смотри-ка, жаба, да какой славный экземпляр! – воскликнул натуралист. – Так и просится в банку со спиртом.

– Да у тебя уже две сидят, – возразил поэт. – Оставь эту в покое. Пусть себе радуется жизни.

– Уж больно она безобразна! Просто прелесть! – сказал натуралист.

– Вот если б мы могли найти у нее в голове драгоценный камень, я бы сам помог тебе распотрошить ее.

– Драгоценный камень! – усмехнулся натуралист. – Силен же ты в естествознании.

– А разве не прекрасно это народное поверье, будто жаба, безобразнейшая из тварей, нередко таит в голове драгоценный камень? И разве не бывает того же с людьми? Ведь какие замечательные мысли носил в голове Эзоп или, скажем, Сократ...

Больше жаба ничего не услышала, да все равно она и половины разговора не поняла. Студенты пошли своей дорогой, а жаба ушла от беды – от банки со спиртом.

– И эти тоже толковали про драгоценный камень, – сказала жаба. – Хорошо, что у меня его нет, а то бы мне несдобровать.

На крыше дома опять защелкало. Это аист-отец читал лекцию своему семейству, а семейство косилось на двух студентов, расхаживавших по огороду.

– Нет на земле твари заносчивей человека! – говорил аист. – Слышите, как они тараторят? А по-настоящему-то у них все равно не получается. Они чванятся даром речи, своим человеческим языком. Хорош язык, нечего сказать. Чем дальше кто едет, тем меньше его понимают. А вот мы с нашим языком понимаем друг друга по всему свету, и в Дании, и в Египте. А они даже летать не умеют! Правда, они умеют ездить по "железной дороге" – так они назвали эту свою выдумку, – зато и шеи себе ломают частенько. Мороз по клюву подирает, как подумаешь. Свет простоял бы и без людей. Во всяком случае, мы прекрасно проживем и без них. Были бы только лягушки да дождевые черви.

"Вот это речь! – подумала молодая жаба. – Какой же он большой и как высоко забрался! Я еще никого на такой высоте не видела".

– А плавает-то как! – воскликнула жаба, когда аист полетел, широко взмахивая крыльями.

Аистиха, оставшись в гнезде, продолжала болтать. Она рассказывала птенцам про Египет, про воды Нила и про то, какой чудесный ил в чужедальней стране. И для жабы все это было ново и занятно.

"Я непременно должна побывать в Египте! – сказала она себе. – Ах, если б аист или кто-нибудь из его птенцов взял меня с собой. Уж я бы отслужила им в день их свадьбы. Да, я побываю в Египте – ведь мне всегда так везет. Право, моя тоска, мои порывы лучше всякого драгоценного камня в голове".

А ведь это-то и был ее драгоценный камень – ее вечная тоска, ее порывы ввысь, все время ввысь! Она как бы светилась изнутри, сияла счастьем, излучала радость.

Тут появился аист. Он заметил жабу в траве, спустился и схватил ее не слишком деликатно. Клюв сжался, засвистел ветер. Неприятно это было, зато жаба летела ввысь, ввысь, в Египет! Глаза ее сияли, из них как будто вылетела искра.

– Ква-ах...

Тело ее умерло, жабы не стало. Ну, а искра из ее глаз – куда девалась она?

Ее подхватил солнечный луч, солнечный луч унес драгоценный камень из головы жабы. Куда?

Не спрашивай об этом натуралиста, спроси лучше поэта. Он ответит тебе сказкой. В этой сказке будут и капустный червяк, и семья аистов. И представь себе! Червяк-то превратится в красивую бабочку! Семья аистов полетит над горами и морями в далекую Африку, а йотом найдет кратчайший путь обратно в датскую землю, на то же место, в тот же самый день! Да, это похоже на сказку, но это так! Спроси хоть у натуралиста, он подтвердит. Да ты и сам это знаешь, сам видел.

Ну, а драгоценный камень из головы жабы?

Ищи его на солнце, посмотри на солнце, если можешь!

Блеск его слишком ярок. Не приспособлены еще наши глаза, чтобы разглядеть всю красоту мироздания, но когда-нибудь мы этого достигнем. И это будет всем сказкам сказка, потому что будет она про нас самих.

Г. Х. Андерсен