Текст книги "Второй Шанс (СИ)"

Автор книги: Архелия Шмакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Глава 4

...Где я родилась – я не помню, а где росла – предпочитаю не вспоминать. Это только на первый взгляд кажется, что тут есть какая-то разница, но результат один: говорить об этом я не люблю.

Никакой семьи у меня не водилось. Среди наироу это совершенно обычное дело – хотя бы потому, что такое дитя чаще всего получается от связи эльфийской женщины и какого-нибудь разбойника, не удержавшего в штанах непрошенную похоть. Получившееся чадо потом не нужно ни отцу – если он вообще узнает о потомстве – ни, естественно, матери, которая не испытывает ни малейшей любви к ребенку, рожденному от насилия. Откровенно говоря, я никогда не переживала по этому поводу. Все эти сказки бардов про одиноких героев, страдающих из-за того, что никогда не знали материнской любви, ко мне не относятся. Я считаю, что трудно горевать по тому, чего никогда не имел.

Так же, как и тысячи мне подобных, я жила в приюте некоторый кусочек своего детства. Правда, этот кусочек был совсем маленький: большая часть того, что я о себе помню, относится к совсем другому, несхожему с ним месту.

Мне было около шести зим, когда в приют наведались маги из долины Адемика, набирать учеников в Арэль Фир, школу магии. Им нужны были дети с талантом. Лунные Блики, как они нас называли...

Последнее, что я помню о приюте – это завистливые взгляды из-за плетня. А дальше начался… ну, если не ад, то что-то вроде.

Нет смысла описывать подробно те восемь лет, которые я провела в Арэль Фир. С учениками там не церемонились, если, конечно, не считать тех, у кого была грозная и влиятельная родня. А с таких, как я, там просто сгоняли по дюжине кровавых потов, стараясь выжать всю магию до капли, растянуть способности до предела и отодвинуть предел.

Звучит, может быть, и неплохо – в учебе легко не бывает – но еще хуже там приходилось тем, у кого ничего не получалось.

Нам объясняли, что все маги – это дети Луны. Луна одаряет нас силой при рождении, и наши способности зависят от того, каким был ее лик в момент нашего появления на свет. Не знаю, какими способностями Луна одарила нас, но все это очень походило на плохую шутку. Маги называли Луну своей доброй матерью, но для нас она была скорее мачехой. Не любящей и, пожалуй, не особенно любимой

Все наироу, принятые одновременно со мной, оказались совершенно необучаемыми. Кажется, мы все были рождены в полнолуние, но я не знаю, что это означало. Год за годом нас, объединенных в особые классы для полукровок, становилось все меньше, но я, к несчастью, продержалась долго.

Говорят, что иногда нас осеняло: кто-то сдвигал взглядом чернильницы, кто-то поджигал собственную подушку, кто-то обрушивал на преподавателя каменную статую… но чаще всего после таких событий класс снова уменьшался.

И ежедневно, ежечасно нас всех наказывали за лень. Мы без перерыва сидели и зубрили жесты, слова, символы, сутками пыталась собрать силу воли в кулак и сделать хоть что-нибудь, но все было без толку. Мы быстро все запоминали, хорошо соображали, все понимали – но сделать не могли ничего. Наши усилия были чудовищны, но никто не хотел их замечать. Мы участвовали в ритуалах для пробуждения наших способностей, мы пили отвратительные зелья и подолгу голодали. Это, кажется, тоже должно было пробудить наши силы, но оказалось бесполезно.

Никто не хотел нам помочь. Мы пытались объяснять, многие хотели просто покинуть школу, но никого из нас не слушали. Карцер, голод, розги. Меня саму несколько раз оставляли висеть на столбе за ногу вниз головой – это наказание всегда длилось не меньше девяти дней. Классы уменьшались, это вселяло в нас надежду, что однажды и мы увидим свободу, но…

Так, спустя восемь лет, я пришла в полное отчаяние. Тогда я осталась совсем одна. Последняя из четырех десятков наироу, принятых в тот злополучный год. Исчезнувшая перед этим полукровка, Маним, была моей подругой, и она даже не попрощалась со мной, покидая школу…

Каменные своды Арэль Фир сводили меня с ума.

Я провисела вниз головой восемнадцать дней. Все телесные потребности на время таких наказаний устранялись при помощи короткого ритуала, но тем ужасней было приходить в себя после него. Когда меня сняли, я вернулась в свою спальню, отмучилась положенное мне время, а потом взяла да напилась сонного зелья и вскрыла себе вены металлическим пером. Вскрыла вдоль, а не поперек – чтобы наверняка. И всем, кто кричит о том, что это удел слабых, лучше придержать язык. Они там не были.

И что в итоге?

Я пришла в себя в лазарете, на запястьях остались две длинные полосы. Надо мной стоял один из преподавателей и ухмылялся. Его оскал казался мне едва ли не ликующим, моя голова раскалывалась, и я не понимала, чему он так рад.

А он говорил, что во мне магия, и Луна не позволит мне умереть. Никто из магов не может умереть так, их судьба – служить силе, с которой они родились. Из его слов я поняла, что, когда сломали дверь в мою комнату, раны уже наполовину затянулись, и я в любом случае осталась бы в живых.

Острое чувство безысходности, разочарование и боль вспороли мою душу, прошли по ней волной и обратились в жгучую ненависть неожиданно для меня самой. Бессилие стало безумием. Я не нуждалась в дозволении Луны, чтобы схватить стул и швырнуть его в учителя. И все остальное, что в него тогда полетело, я вполне могла кидать руками. Что-то вроде бы даже попало. Самое смешное, что именно он потом больше всего требовал от созванного совета оставить меня в школе. Но совет не согласился.

И вот, когда за мной захлопнулись багровые резные ворота долины, я вдруг увидела, какими волшебными кажутся позолоченные рассветными лучами облака, как нежно поет рожь вдоль дороги и как приятно шуршат под ногами галька и песок. Я не знала, что будет со мной вечером, что я буду есть завтра утром, где я окажусь через неделю, но впервые за восемь долгих зим я поняла, что могу дышать.

Потом было нищенство и воровство. Унизительные годы, когда больше всего я боялась, что у меня вырастет грудь, и я не смогу притворяться мальчишкой – это была моя единственная защита там, где девушкам была уготована лишь одна узенькая кривая тропинка в дома наслаждений. Много лжи, много холода, вони и грязи. Но мне больше никогда не хотелось умереть, а это о чем-то говорит.

Однако, совсем забыть об Адемике мне не удавалось. Магия напоминала о себе по-разному – когда с пользой для меня, когда наоборот. Эта травинка определенно была примером пользы.

Я повертела ее в пальцах еще некоторое время, отмечая, что я, по сути, довольно везучая. Оглянувшись на сокамерника и убедившись, что он все еще дремлет, я подошла к решетке, дотянулась до замка и вставила соломинку в замочную скважину.

Несколько мгновений – и замок щелкнул и повис на петле, качнувшись.

Соломинка сломалась, оставшись в скважине.

– Мрак меня забери! Как ты это сделала?

Я резко обернулась и поняла, что все это время Святоша вовсе не дремал. Вот он, оказывается, какой! С ним нужно было быть куда более осторожной.

– Что сделала? – глупо спросила я, растирая в пальцах половинку соломинки и отбрасывая ее.

– Не строй из себя дурочку, детка. Как ты открыла замок?

– Секрет, – буркнула я, не собираясь посвящать едва знакомого человека в подробности.

Глаза Святоши сузились.

– Похоже, я тебя недооценил.

– Более чем, – любезно заверила я его.

– Ты уверена, что тебя взяли не на воровстве, в самом деле? Я знал кучу медвежатников, но никто из них не был способен открыть замок соломинкой.

Наверное, никто из них не учился в Арэль Фир.

– Ты остаешься тут ждать казни или пойдешь со мной? – спросила я.

– Я что, дурак, что ли? Кто же ждет казни в открытой камере?

Факелы на стенах отбрасывали полчища неверных исчезающих теней. Святоша шел впереди, мотивируя это тем, что лучше меня знает дорогу из подземелья. Я не могла не отдать ему должное – двигался он, как горная кошка, стремительно и бесшумно.

У лестницы наверх спал, опустив голову на какую-то толстую тетрадь, толстый стражник. Святоша, приложив палец к губам, подкрался к нему и в мгновение ока снял с его пояса ключи. Стражник даже не дернулся.

– Хороши навыки для солдата, – заметила я шепотом, когда мы поднимались по лестнице.

Святоша не ответил. Его умениям позавидовал бы любой вор: скрипучие кованые двери он открывал без единого звука. Опыт?..

Мы оказались в казармах стражи. Мерный храп доносился отовсюду, в общей зале – слава Небу, пустой – на скамье лежала пара кольчуг и стеганок. Святоша осклабился:

– Как вовремя.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– Во-первых, я слишком бросаюсь в глаза в этом городе, – пояснил он, облачаясь в кольчугу. – А во-вторых – мне холодно.

С особым тщанием он приладил шлем, стараясь как можно лучше скрыть лицо.

– Нужно сматываться отсюда, – сказала я, начиная беспокоиться. – У меня нехорошее предчувствие.

– Точно, – сказал Святоша. – У меня тоже. Пожитков много у тебя?

– Вовсе нет... но нужно заглянуть в трактир, а туда не так-то близко идти… тебя могут узнать.

Мы уже успели выбраться на улицу, и меня обдавало ледяным ветром. Пар срывался с моих губ и улетал, обращая снежинки в крохотные жемчужные слезинки.

– Могут. Знаешь, что? Брось-ка ты их.

– Как так?

– А вот так. У тебя сотрясение, детка. В ближайшие пару дней тебе лежать бы. Но, поскольку ты этого не можешь, придется обращаться с тобой осторожно. Вещи – дело наживное. Выберемся – уж помогу тебе какое-то снаряжение справить, так и быть.

Луна уже почти зашла; на востоке виднелась тонкая алая полоска. Времени было в обрез. В любой момент камеру могли обнаружить пустой, и тогда…

– Но ведь я не смогу себя защитить, если у меня не будет даже ножа, – сказала я уныло.

– А ты думаешь, что много сможешь, если он у тебя сейчас будет? – хмыкнул Святоша. – В твоем состоянии даже ровно идти – уже подвиг.

На морозе мне, конечно, полегчало, но я понимала, что он прав. На мое плечо опустилась его ладонь в толстой перчатке:

– Ну согласись, выбора у тебя сейчас немного – либо довериться мне, либо упасть в ближайший сугроб.

Я печально кивнула. Если бы я не чувствовала себя такой слабой, мне, наверное, захотелось бы его прибить. Алая полоса тем временем все ширилась – зимний рассвет всегда наступает поздно. Еще немного, и улицы наполнятся спешащими людьми – ремесленниками, охотниками, лавочниками, жаждущими поскорее открыть торговлю...

Мы бодро зашагали к воротам. Ну, Святоша шагал и впрямь очень бодро, а меня толкал перед собой, немилосердно тыча в спину. Со стороны могло показаться, что стражник поймал хулиганку, и теперь куда-то ее ведет. Миновали мост над расщелиной, и дорога начала спускаться вниз. Камень мостовой сменился обледенелой галькой. Одно неосторожное движение теперь могло сбросить меня под скалу. Я замедлила шаг, стараясь идти осторожно, и на моем локте сомкнулась стальная ладонь. Святоша даже не попытался сбавить ход.

Опасный участок закончился. Мы были на рыночной площади. Здесь и впрямь начинался суетливый, полный гомона и торговли день: уже открывались лавки и магазинчики, полусонные, зябнущие менестрели выдували какие-то грустные и нестройные ноты из флейт и волынок. Святоша уверенно держал курс вперед, увлекая меня туда, где лежали большие бревенчатые ворота с огромным, довольно грубо вырезанным гербом города на них. Мне трудно вспомнить, что он собой представлял, так как я вообще была неспособна на хоть сколько-нибудь серьезное умственное усилие. Мы остановились и оглянулись; в этой части города не было пока видно ни одного стражника.

– Мне нужно сменить одежду, – сказал Святоша.

– Хм? – не поняла я.

– Удирать в таком виде – верх глупости, – пояснил он. – Ни малейшего шанса остаться незамеченным, особенно в такой странной компании. Вот что: стой-ка ты около этих ветродуев, а я скоро вернусь.

С этими словами он подтащил меня к шатру бардов и оставил, смешавшись с толпой мгновенно. Но отсутствовал совсем недолго: мне показалось, что не успело пройти и десяти минут, как он возвратился. Облик его и в самом деле изменился: теперь на нем была куртка мехом вовнутрь, мешковатые полосатые штаны, которые явно были велики ему, и тяжелые меховые сапоги.

– Где ты достал одежду так быстро? – изумилась я.

– Где-где... Скирды сена вон там видишь? На телегах? Рядом с ними был их хозяин. Ничего, только шишка и останется.

– Замерзнет же? – робко предположила я.

– Не успеет, раньше очнется. Или найдут. Давай, пошли.

– Куда?

– Туда же, к скирдам.

– Да зачем?

– Почему ты задаешь столько вопросов? Идем, и все. Придумал я кой-чего, а объяснять времени нет – оглянись!

Я оглянулась и увидела стражников, спускающихся на площадь. Все вопросы отпали сами собой, и я потащилась за Святошей. Около ближней телеги с сеном он остановил меня и сказал:

– Так, теперь все просто. Ты сейчас залезаешь в сено и сидишь тихо, а я впрягаю вон ту чалую и изображаю из себя чурбана на выданье, все понятно? Пока я не скажу – чтоб не шелохнулась!

– Почему просто не взять лошадей? Зачем тащить с собой телегу?

– Затем, что ты не удержишься на лошади с таким шумом в голове, ясно? Я могу тебя к седлу привязать, но делать этого не стану – больно подозрительно ты смотреться будешь. Не спорь! Залезай! – последние слова Святоша произнес уже на пути к стойлу, к которому привязана была смирнейшего вида лошадка.

Я посмотрела ему вслед, и внезапно ощутила грубый тычок в ребра, от которого опять закружилась моя многострадальная голова. Обернувшись, я увидела, будто в легкой дымке, чернильное пятно лица и горящие тупой ненавистью глаза.

Ну, конечно. Они с дружком меня, должно быть, искали самостоятельно – никто меня больше не видел, и даже их начальство, скорее всего, позабыло обо мне напрочь, лишившись главного тюремного сокровища – Святоши.

– Ах ты, шлюха, – прошипел стражник, стискивая своей лапой мое запястье, – грязная наироу, то-то я смотрю – полушубок знакомый... В мою смену никто не сбегает, поняла? Пошла, ну!

Первым моим желанием было закричать и позвать на помощь. Вторым – осесть на землю и зарыдать от боли, слабости и обиды. Третьим – кинуться на черномордого ублюдка и выцарапать ему глаза... Выцарапать глаза...

На грани зрения я уже видела метнувшуюся в нашу сторону фигуру Святоши. Но я знала, что он опоздает. Знала это точно, глядя в глаза стражника со всей ненавистью добычи к хищнику. Я знала, что Святоша, каким бы он ни был ловким, уже не успеет предотвратить того, что случится.

Когда его руки коснулись моих обвисших плеч, не давая мне упасть, черномордый уже лежал на мерзлой земле, глядя на нас страшными пустыми глазницами с обуглившейся вокруг них кожей.

Глава 5

Теперь я с трудом вспоминаю, что было дальше. Помню, что в сено я влезла не сама. Помню, что бездыханное тело, еще несколько минут назад бывшее живым человеком, Святоша тоже куда-то отволок, бормоча ругательства. Меня же он спрятал на самом дне телеги, и уже сквозь муторную полудрему я чувствовала, как она трясется во время езды... И как меркнет вокруг меня мир.

Рассудок вернулся ко мне только тогда, когда картина звуков вокруг меня окончательно перестала напоминать злополучную рыночную площадь, на которой мы задержались все-таки явно дольше, чем следовало. Содержимое моего несчастного черепа, похоже, совсем размякло – разве что не булькало. Булькало, однако, в горле. Я не сразу поняла, почему – но, когда потихоньку пробудились чувства, осознала, что меня тошнит, и тряская тележка этому очень способствует.

Борясь с тошнотой и головокружением, я осторожно высунула нос из-под мерзлого сена. Мимо меня мерно плыли укрытые снегом виды на Сандермау, а тележка держала путь по горной тропе под Спящим Быком – огромной отвесной скалой, цельным куском гранита неимоверных размеров. Над ней уже начинались пики Итерскау – непроходимые твердыни, “Ветрила Мира”, как их называли старожилы. Они граничили с древними землями эльфов.

Тошнота стала совсем нестерпимой. Рот открывать было опасно, поэтому я попыталась перебраться туда, где сидел правивший телегой Святоша, и потянуть его за полу дубленки. Получилось. Он обернулся:

– Очухалась?

Я зажала рот рукой и, кажется, икнула. Святоша все понял, потянул вожжи с характерным крестьянским “Тпрууууу!”, и телега остановилась. Он проворно соскочил с нее, подошел ко мне.

– Тошнит? Ну, ну. Давай-ка, вылезай. Чуть-чуть потерпи. Вот так.

Оказавшись на земле, я больше не смогла сдерживаться. Святоша меня немедленно отпустил, и я схватилась за обод колеса, чтобы не упасть. На какое-то время возникло ощущение, что меня выворачивает наизнанку. Мне было отчаянно стыдно перед Святошей, но я ничего не могла с собой поделать. Когда рвота прекратилась, я выпрямилась, хоть и с некоторым трудом.

– Извини, пожалуйста, – утробно-гнусавым голосом сказала я. – Ужас что такое.

– Бывает, – отозвался мой спутник. – Повернись-ка.

Я покорилась, и он натер мне щеки снегом. Это помогло: бодрость ко мне отчасти вернулась, если только вообще возможно быть бодрой после такой бурной ночи. Я огляделась и поняла, что мы теперь находимся на ближнем перекрестке трех дорог. Одна на Арос – городок, который мы только что покинули, вторая – торговый тракт, ведущий вниз, в предгорья, а третья – полузаброшенная тропа, уходящая в Итерскау, к каким-то старым святыням.

– Н-да, – сказал Святоша задумчиво. – В тот раз я здорово ошибся, когда убегал.

– Как это? – поинтересовалась я, принимая предложенную им флягу.

– Я ушел наверх.

Во фляге оказалось что-то очень горькое и жгучее. Я хлебнула, поперхнулась и выдавила:

– Зачем? Там же, кажется, ничего нет?

– Не знаю. Я тогда был пеший, брел полночи только досюда... По ночному-то холодку каково, а? Да и как пешком далеко уйти? Я, наверное, потому самый трудный путь выбрал, что думал – они за мной туда не пойдут… Недооценил. Ладно, миледи, теперь объясняй.

– Что? – не поняла я. – И с чего это вдруг я стала “миледи”?

– Что ты сделала с тем стражником? Готов руку дать на отсечение, что это была магия. И если я не стал задавать вопросов, когда ты отомкнула камеру соломкой – ну, мало ли, всякие мастера бывают – то выжженные глаза уже как-то... чересчур.

– Магия, – признала я.

– Тогда как ты вообще угодила в эту историю? Ты что, не могла глаза им отвести... Или... Ну, не знаю... Улететь?

Я тихо засмеялась.

– Не могла. К сожалению. Не все так просто со мной.

– Ладно, миледи. Тошнит еще?

– Уже нет.

– Тогда забирайся обратно в сено. Не будем терять времени.

…Придорожный кабак “Летай – не падай” не отличался чистотой и качеством обслуживания, но, по крайней мере, был немноголюден. Мы успели сильно проголодаться, а путь предстоял долгий. Следовало уходить ниже, в леса. Святоша сказал, что знает какое-то место, где можно будет отсидеться. Я, правда, не совсем поняла, о чем он говорил – то ли о лагере контрабандистов, то ли о разбойничьей деревушке... В общем-то, мне было все равно.

Когда мы добрались до кабака, я с огромным облегчением слезла с телеги и чудом доползла до ближайшей скамьи. Рисуя картину окружающего мира исключительно по звукам – безболезненно я могла рассматривать только свои ноги – я поняла, что Святоша принес от стойки две кружки и поставил их на стол.

– На, выпей, – сказал он, подвигая ко мне одну из них.

– Что это? – спросила я, обхватывая сосуд пальцами.

– Ром.

– Ром? Зачем?

– Тебя взбодрить. И согреть заодно. Пей, хуже точно не будет.

Я повиновалась. Острое терпкое тепло хлынуло по моим жилам, разогнало кровь и молоточками застучало в ушах, прогоняя нудную тупую боль. Мир на несколько мгновений стал мутным и отстраненным.

– Но больше не дам, – меня пихнули локтем. – Долго отдыхать, я думаю, не придется.

– Почему они еще не гонятся за нами? – выдавила я слабым голосом.

Святоша ответил не сразу; некоторое время я слышала только громкие глотки. Осушив кружку, он поставил ее на стол и сказал:

– Потому что устроено у них там все по-свински. Я еще когда служил, заметил. У них никогда не бывает запасного плана на тот случай, если что-то пойдет не так. Вот так и сегодня: они были уверены, что мы не выйдем из камеры, но мы вышли. Черт с ним, вышли и вышли – на то и стража, чтобы поймать нас, пока мы в городе. Они знали, что мы не выйдем из города, но мы опять спутали им карты, покинув его. Тут уже им придется серьезно напрягать то, чем они там думают. Задним умом они, конечно, крепки – ничего не скажешь, но...

– Может быть, они вообще про нас забудут? – с надеждой предположила я.

– Про тебя – вполне возможно. Даже наверняка. Про меня – ни за что. У его светлости Гельхельма Аросского ко мне личные счеты, сама ведь знаешь.

Я широко зевнула, сама удивившись силе зевка.

– Так что, – продолжал Святоша, вновь наполняя свою кружку, – если нас начнут догонять, я тебя просто засуну в ближайшие кусты.

– Но... – вскинулась я.

– И свяжу перед тем, если надо, – твердо оборвал мой порыв бывший узник Аросской тюрьмы. – Даже на кляп не поскуплюсь. Ясно?

– И что, ты им так просто сдашься?

– Нет. Живым, во всяком случае.

– Что-то ничего не понимаю, – я начала злиться. – Что ты хочешь этим сказать?

Святоша пожал плечами.

– Ну, я же все-таки убил этого парня. Меня по закону должны были казнить уже давно. Я не буду сильно страдать, если судьба отнимет у меня свою неожиданную милость. Не особенно она мне и нужна.

– Ты бредишь, – сказала я неуверенно. – Ты же не виноват. Он ведь совратил твою невесту...

Ответом мне было раздельное язвительное “ха-ха-ха”.

– И что с того-то? Если смог совратить, значит, не судьба нам с ней было счастливыми быть.

– Разве он ее не против воли взял?

– Письма-то мне она точно не против воли писала.

– Письма?

Мне показалось, Святоша опять издал что-то вроде смешка. Прозвучало это еще грустнее.

– Прости, забудь… Не так боги судили… На пути к счастью моему не держи меня…

Голос его сорвался, и он размашисто приложился к кружке. Какое-то время слышались только глотки.

– А ты уверен, что она их писала? – спросила я недоверчиво. – Хочешь сказать, крестьянка читать умела?

– Кто тебе сказал-то, что она крестьянкой была?

– А что, нет?

– Нет. Дочка купеческая. Ее отец с матерью потом из города уехали. Она у них единственная была, вот и учили всему. Я-то сам давно навострился буквы разбирать… у меня, знаешь ли, отца богатого не случилось, так что – либо учиться хоть чему-то, либо в вышибалы трактирные…

Он говорил так спокойно, что мне почему-то стало страшно.

– Я там, в этой части, бился-бился, чтобы меня в Арос перевели. К ней поближе. А тут эти письма, значит. Ну что я сделаю-то? Держать ее? А кто я ей, чтоб держать? Значит, так любила. Потом друг один старый рассказал, чем все обернулось… Опять же, этот знатничек что, ее со скалы толкал? Нет. Она сама так решила. Родителей жалко, разве что. Вот у них было право обвинять кого-то, но они этого делать не стали. А значит, и я не должен. Если б я ей мужем был, тогда другое дело.

– Зачем же ты тогда?..

– Не удержался. Как ветер смеется, знаешь? Вот и надо мной посмеялся: дня не прошло, как я о ее смерти узнал, и тут на мое прошение о переводе ответ пришел. Утвердили… Я-то, конечно, на попятную, просил меня хоть куда, неважно, только бы оттуда, но… И тут, значит, пили мы. Ну, праздник, понимаешь? А мы-то не стража, чтобы в праздник мостовую пятками чесать… И тут он. Угощает всех… Капитан ведь.

– Ага, и покоя от него никому не было, да?

– Не больше, чем от многих солдат из простых. Куролесил, конечно, знатно, по чину. От него та беда была, что ему слово против все сказать боялись из-за дядюшки – не то, что простым. Ты думаешь, иные солдаты до баб меньше охочи? Или кулаки почесать?

– Странный ты, – возмутилась я. – Почему ты так о нем говоришь? Как будто защищаешь!

– Я не странный. У меня просто времени подумать в камере хватило. Сначала, конечно, я себя кругом правым считал. А потом что-то мыслишка мелькнула, что не так все просто. Ну, обозвал он ее шлюхой при мне, да? А как бабу назвать, которая при живом женихе к другому в койку пошла? Сволочь он, конечно. Не оправдываю я его. Но она-то свой выбор сама сделала! А тогда я не думал. Вообще. Просто встал, сказал ему заткнуться. Потом в зубы. Потом нож. Бил – не думал. Одним движением, как рука пошла. От уха до уха… и ушел. Руки в крови… И так и не думал ни о чем. Кровавый туман перед глазами… Как волк. Сначала из города. Стену перелез… я же раньше… – он запнулся, – да неважно… И ушел. В одной рубахе, как был. И с ножом. Как не замерз насмерть, не знаю. Сколько-то дней плутал… не считал. Потом в снег зарылся, чтоб не окочуриться совсем. Очухался уже тогда, когда бить начали, – Святоша закончил говорить уже почти монотонно и глядя перед собой в пустоту. В его глазах словно потушили свет. Тогда я и заметила, что они были совершенно серыми. Как иней или седина, с темными ободками.

– Как же ты себе ноги не отморозил? – удивилась я, хотя чувствовала – ему не очень-то важно, слушаю я его или нет. – Ты ж босой был.

– Сначала – нет, – мрачно сказал Святоша. – Сапоги с меня уже потом стащили. То ли хотели помучить, то ли просто глянулись кому. Неплохие были. Да и вообще-то мне холод нипочем, долго терпеть могу. Поэтому и хотел на севере поселиться.

– Вот оно как… Слушай, а сколько ты уже зим видел?

Святоша удивленно глянул на меня:

– С чего это такой вопрос? Двадцать шесть. А что?

– Да просто мне тут подумалось, – полусонно сказала я, – что одна эта зима всех предыдущих тебе стоит.

Он прыснул:

– Спи. Шутница…

Я не видела в этом ничего смешного, но мои глаза уже и впрямь закрывались.

Из плена серых, но тревожных снов меня вырвал тычок под ребра. Мои веки все еще были тяжелы. За окном была глубокая ночь.

Меня толкнули еще раз. Я оторвала голову от стола и услышала обеспокоенный шепот Святоши:

– Просыпайся, тревога! Ну!

– Что случилось? – зевая, спросила я.

– Сама посмотри. Да не на меня, в окно!

В колючей, липнущей к окну пурге зияли желтые пятна масляных фонарей и раздавались чьи-то грубые голоса. Вот кто-то прошел совсем близко к окну, и я различила гербовую накидку Ароса. Этой нехитрой картины оказалось достаточно, чтобы разом согнать с меня всякий намек на сонливость.

– Догнали, – выдохнула я.

– Ага, – кивнул Святоша как-то обреченно. – Чай, не на крестьянских кобылках скакали. Князь Гельхельм скакунов с Нижних Лугов заказывает, где уж тут удрать...

– Что будем делать?

Брови Святоши сошлись в один угол, сделав его лицо почти старым.

– Ну, я же сказал. Забыла?

В дверь таверны забухали кулаком. Час был поздний, хозяин уже заложил вход массивной перекладиной. Шумела пурга, шумели за окном ночные гости, ржали лошади…

– Ты вот сейчас сидишь тут очень тихо, – продолжал Святоша, понизив голос до шепота. – Даже не шевелишься, ясно?

– И что?

– И просто смотришь, что будет. Ну, повтори, что я сказал!

– Что?..

– Что ты сидишь… и… ну?

Подошедший к двери хозяин отлетел, когда она сорвалась с петель, не выдержав пурги и грубой силы. Ноги в тяжелых сапогах ступили на скрипучие половицы, в тусклом свете блеснули алебарды. Святоша одним прыжком оказался у стойки, схватил воткнутый в столешницу нож и кинулся на вошедших, точно горная кошка.

А они уж точно не ожидали такого натиска. Короткий, радостный блеск стали, дикий крик, поток крови из чьего-то лица… Порывистый перехват алебарды у падающего тела, отскок назад, медленный блик на остром металле, направленный против смятенных, недоуменных, на шаг отступивших врагов.

Я зажала себе рот обеими руками, когда на меня неожиданно обрушилось осознание того, что Святоша имел в виду. И того, что он это серьезно. Вопреки его приказанию не двигаться, я оглянулась на окно. Отряд был невелик, насколько я могла судить.

– Сдавайся! – гулко рявкнул кто-то. – Именем князя Гельхельма Аросского!

– Зачем? – спокойно спросил Святоша. – Вы меня все равно убьете. Да и я никуда не бегу, видите? Подходите, берите! Ну!

На лицах стражников, обрамленных поблескивающими койфами, проступило некоторое уважение. Тот, кто призывал его сдаться, был явно чином повыше, судя по шлему.

– Слушай, парень, – сказал он. – Ну не надо, а? Ты же сам знаешь, что умрешь. А я тебя видел в деле, и знаю, что голыми руками мы тебя тоже не возьмем. Ну, чем мы-то провинились? Мы враги тебе, что ли? Мы только дело свое делаем. Зачем тебе эта кровь на руках? Не дури.

Лицо Святоши дрогнуло, и он усмехнулся.

– Дядя Гимбальт, ты, что ли? Тебя по мою душу послали?

Стражник вздохнул и стащил шлем.

– Я. Князь-то не дурак. Если ты за неделю в горах не скопытился, значит, второй раз ошибок повторять не станешь, и мелюзга тебя не словит. А за родную кровь он отомстить хочет. Сдавайся, парень. Не грязни душу.

Пальцы Святоши побелели от силы, с которой он стискивал древко. На меня никто не обращал внимания, и я кусала руки, стараясь удержать противный ком в горле.

– Анаки, – сказал стражник Гимбальт, – уж прости старика.

На столе по-прежнему стояла пара кружек, а у меня как раз было две руки. Я сцапала одну из кружек и запустила ею в Гимбальта, снявшего шлем совершенно зря. Глиняный сосуд был тяжел, а я все-таки обладала какой-никакой меткостью. Гимбальт охнул и начал слепо отклоняться назад, на собственных подчиненных, которые мигом отвлеклись от жертвы.

Вторая кружка полетела в окно, которое со стонущим звоном разбилось.

– Пошли, – крикнула я, сорвавшись на противный визг. – Ну, давай, айда!

Святоша, надо отдать ему должное, соображал очень быстро. И двигался тоже. Это рассказывать долго, а на самом деле счет шел на какие-то жалкие мгновения, которые я крала у судьбы, сама толком не понимая, зачем.

Сначала он схватил меня за талию и просто швырнул в проем. Отфыркиваясь в сугробе и глотая ветер, я увидела, как он выпрыгивает следом. Затем он дернул меня вверх, поднимая. Двое стражников, оставленных с лошадьми, дернулись, перехватывая оружие. Святоша просто влетел в седло ближайшего скакуна, сгреб меня за шкирку, и я почувствовала, как меня укладывают на лошадь поперек, словно какой-нибудь бесчувственный мешок. В голове снова зашумело, но на обмороки уже не оставалось времени.

Скакун вздыбился, пришпоренный отчаянным всадником. Мерзлая земля и снег стали чуточку дальше от меня, я слышала, как кто-то что-то кричит через пургу, но всего лишь миг – и в моем поле зрения остались только мелькающие копыта, а в ушах – свистящий, визгливый ветер.

…Лошадь встала. Или конь, уж не знаю хорошенько, кто это был. Мне эта скачка далась так трудно, что разбираться в подробностях не хотелось совершенно.

День уже вступил в свои права. Хмурый, тяжелый, зимний, он супился на нас мохнатыми снежными бровями. Святоша пытался понукать скакуна, но тот тяжело дышал и делал вид, что ничего не понимает. Тяжело вздохнув, Святоша спешился сам и снял мое бездыханное, совершенно убитое тряской тело.