Текст книги "Второй Шанс (СИ)"

Автор книги: Архелия Шмакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Глава 16

Уже второй день я жалела о своих варежках гораздо больше, чем о ноже. Ну, как жалела: скорее мужественно терпела муки совести, глядя на прячущего ладони в рукавах Святошу. Дорога здесь была куда легче, чем раньше, но в то же время мы страдали уже от нешуточного, сурового зимнего мороза. Путь пролегал меж отвесными скалами, которые были изукрашены полустертой резьбой до такой степени, что походили скорее на стены и колонны. Впечатление еще усиливалось самой тропой: ничего общего с привычным нам лесным и горным бездорожьем здесь не было, а была ровная, явно сотворенная руками разумного существа дорога, где подъемы и спуски обозначались древними, но крепкими лестницами, высеченными прямо в камне. Мы словно попали в лабиринт, и выбирать направление приходилось, ориентируясь только по солнцу и карте. Басх рассказал, что это место – первый рубеж Царства, видеть который доводилось очень немногим из людей.

– Ну, по-видимому, мы можем собой гордиться, – заметил Святоша в ответ на это. – В Семихолмовье нам, наверное, и не поверят.

– Никак не возьму в толк, почему это место так называется, – сказал Басх. – Я не видел там никаких холмов.

– Ходил вроде слух, что холмы имеются в виду не обычные, а могильные, – невесело отозвалась я. – Одна из тех историй, что на Сауинь рассказывают.

– У нас теперь своя сказочка есть, ничуть не хуже, – Святоша хохотнул.

– Хуже. У нас в сказке нет мертвенных лиц с червями, сыплющимися из глазниц. Кого в Семихолмовье напугаешь следопытами?

– Даже теми, что жили пару тысяч лет назад?

– Кто на это купится?

– Если ты не будешь портить мне веселье, то куча народу.

– Не портить тебе веселье – это молчать о тех милых подробностях, которые ты выдумаешь на ходу?

– Злая ты, Белка. Хотя сама – живое подтверждение. Насмотрелась ужасов, вот глаза-то и пожелтели.

– Иди-ка ты в пень, а? И так тошно от этого.

– Брось! Ты же мужиков теперь взглядом сможешь в поленницы складывать, где им еще на такую диковину любоваться?

– В бродячем цирке покрасивше сыщутся.

– Не прибедняйся.

– Что, уже и нельзя?

– Взгляните-ка! – возглас Басха прервал наши пререкания, и мы посмотрели туда, куда он указывал, то есть – наверх, где с крутого обрыва глядела на нас неизвестно откуда взявшаяся ослиная морда. Рыжая, с белым пятном. Глядела очень внимательно, не отрываясь.

– Откуда здесь осел? – изумился Святоша. – Дикий, что ли? Караванов сюда, вроде, никто не водит.

– А если? – ухмыльнулась я: моя способность удивляться еще не восстановилась после недавних приключений. – Мы тут рассуждаем, в какие древние да непознанные хляби забрели, а на самом деле кто-то давно уже ярмарку в Хардаа-Элинне устроил?

– Нашла, чем пугать. Я буду рад. Слава мне до одного места, а по доброму элю я уж заскучал порядком.

– Пьянь.

– Не Адемика ли это? – Басх явно всполошился.

– Давно они осликов-то следом таскают?

– Вроде бы не таскают, но вдруг?

– Вы думаете, они бы так явно за нами следили?

– Едва ли...

– Вот-вот.

Морда дернулась и скрылась из виду.

– Дикий, все ж, – сказал Святоша. – Иначе и быть не может.

– Или очередной местный морок.

– Если так, то это самый странный морок из всех, что нам тут доводилось видеть.

Подведя таким образом итог происшествию, мы продолжили путь. Ослик занимал мои мысли недолго: наверняка существовало какое-то очень простое и понятное объяснение его появлению, но мне было ужасно лень его искать. Тем более, что он навел меня на более интересные... и тревожные мысли.

Басх упомянул об Адемике... Действительно, за всеми нашими перипетиями мы как-то и позабыть успели о том назойливом внимании со стороны Долины Магов, что сопровождало нас в самом начале похода. Куда же наши заклятые друзья подевались? Судя по тому, на какие меры они пошли, чтобы заполучить крепление обратно, оно им очень нужно. Но с тех пор, как мы отвязались от Жертвы-ради-Мести, от них не было ни единой, даже самой завалящей весточки. Конечно, никто из нас по ним не соскучился, но я ни за что не поверю, что они сдались. Может, им мешают продолжать преследование какие-то особые магические заслоны Аутерскаа, сохранившиеся еще со времен войны? На это тоже надежды мало: они уже были здесь, они уже знают, с чем тут можно столкнуться. В отличие, кстати, от нас. Почему же мы так легко продвигаемся вперед?

Небо смотрело на меня кристально чистым взором, полным совершенного спокойствия. Мое чутье тоже молчало. Мерещилось, что эти горы тихи, пустынны и полностью лишены какого-либо враждебного присутствия.... Но здравый смысл, как обычно, не желал оставить меня в покое, нашептывая язвительно о всяких там затишьях и о том, что после них обычно бывает. Ну-ну...

Как выяснилось на вечернем привале, ставшем достойным окончанием спокойного безветренного дня, подобные размышления тревожили не только меня. Басх сегодня не стоял на часах, поэтому завалился спать, едва поев – сказалась прошлая ночь, когда его отдых был короток. Первая смена, как обычно, принадлежала мне, но Святоша на боковую не спешил, хотя на его лице и лежал отпечаток тяжелой усталости.

Я достаточно давно его знала, чтобы понять: выдыхается. Это состояние тела и духа настигало его неизбежно в каждом нашем дальнем походе, но всегда по разным причинам и в разное время. Сам за собой он этого чаще всего не замечал, а если и замечал, то не давал усталости сказываться на делах. Но я всегда так или иначе заворачивала наш маршрут к ближайшему очагу с более-менее мягкими постелями и приличным элем.

В этот раз что-то быстро. И теплых одеял в ближайшее время не предвидится. Беда...

– Ты как? – спросила я, снимая варежки. – Хочешь, отдам пальцегрейки?

– Оставь себе, – Святоша махнул рукой, отвлекаясь от чурочки, из которой что-то стругал. – Все в порядке. Видишь, ничего не отморозил.

– Спать не собираешься?

– Нет.

– Чего это? Ночь впереди долгая, тебе еще сторожить. Ложился бы, а?

Напарник вскинул косматую голову с расплетшейся косой и посмотрел на меня.

– Опять кругами будешь ходить? Сам знаю, что выгляжу отвратно, но ничего не поделаешь.

Мне ничего не оставалось, кроме как развести руками.

– Ты меня поймал.

– Я уже привык, что ты моим здоровьем не интересуешься, пока я не становлюсь совсем похож на утопца. Ну, извини уж, что не щеголяю дивным румянцем: мне все кажется, что надо мной не небо, а плита.

– Плита?

– Могильная. Или не чуешь, что земля под ногами горит?

– Не чую, – созналась я. – Это-то меня и пугает.

– Вот то-то и оно! Слишком тихо. А ведь за такое здравие все начиналось, что страшно и представить тот заупокой, которым кончится.

– Да ладно тебе, может, обойдется?

– Не обойдется. Ты перед рассветом дрыхнешь, сурок. А я – торчу, как хрен моржовый, на холоде и слушаю, как скалы со мной разговаривают. Ну, или не со мной. Неважно. Бормочут, поют. Смеются.

– Что, прямо-таки каждый раз?

– Право слово! У нас в часовне жрец не так исправно утром дубиной по котелку лупит, как они свои беседы беседуют. И что ты думаешь, оставил ведь вчера книгочея вместо себя сторожить... а он и не слышал ничего.

– То есть?

– То и есть! Нарочно спросил. Думал убедиться. Ну, и убедился... что тыква моя покосилась уже малость. Тишина, говорит, на рассвете, как у девственницы в... спальне.

– Быть того не может. Мы же оба тогда песню слышали.

– А вот так вот – может. Слово даю: если вернемся отсюда живыми, уйду из Семихолмовья к бесовой матери. Не хочу эти Итерскау даже издалека видеть.

– Ну, ты даешь! – я возмутилась. – Один, что ли, собрался?

– Если хочешь – айда вместе, я ведь не против. Сначала надо хотя бы отсюда уйти.

– Уйдем, куда денемся. Помнишь сказку про Сдобушку? “Я от батюшки ушел, я от матушки ушел...”.

– Нашла, что вспомнить. Эта сказка плохо кончается... для Сдобушки, во всяком случае. Бросить бы это все – да в “Стерве” отоспаться... – Святоша тяжело вздохнул.

– Хочешь, я вместе с тобой до рассвета посторожу? – предложила я. – Узнаем, мерещится тебе или нет.

– Чтобы мы оба завтра с ног валились? Умная какая.

– Это затем, чтобы следующей ночью ты спокойно лег спать и не морочил себе голову, выдумывая всякие скорби.

– А если ничего нет? Если я и правда... того?

– Ты боишься, что ли?

Святоша усмехнулся:

– Не буду прикидываться валенком, как ты. Боюсь.

– Ну, все, хватит, – решительно сказала я. – Сегодня я не ложусь. Если с утра... Если с утра я ничего не услышу – поспрашиваем у Басха, можно ли что-то с этим сделать. Может, он разбирается. И не делай такое лицо, как будто саван себе шьешь, ладно?

Напарник не ответил, делая вид, будто чурочка вдруг стала страшно занятной и поглощает его целиком. Ну, и не надо – я найду, чем себя развлечь. Малой кровью он от меня не отделается! Ишь, удумал, с ума сходить посреди такого-то веселья...

К горлу внезапно подкатил горький ком, целиком состоящий из злости, тревоги и слез. Какой теперь сон? Если Святоша даст слабину, я не смогу дотащить его на себе. Хотя, конечно, попытаюсь. Но лучше всего будет просто выкопать могилу на первом же перекрестке, пока есть силы. Братскую, ага.

Одолеваемая черными мыслями, я принялась искать себе занятие, чтобы дотянуть до утра, раз уж вознамерилась. Святоша, конечно, конечно, уверен, что я все брошу ровно в полночь, как только закончится смена, но...

Не сегодня, друг, не сегодня.

Басх продолжал тихо похрапывать, сжавшись в ком под тяжелым стеганым одеялом. Тащить их, конечно, было тяжело, но холодными ночами об этом как-то не жалелось. О, надо же, наш ученый позабыл убрать в сумку томик, которым собирался заняться на привале. Опрометчиво с его стороны, когда рядом ошиваюсь я. И весьма кстати. Что тут у нас?

Нимало не заботясь ни о том, чтобы не разбудить Басха, ни о том, что подумает обо мне Святоша, я протянула руку за книгой. “Лунные Поля”.

Как странно. Обычно с этими умными книжками как: хочешь быть хорошим магом – имей язык без костей, чтобы выговаривать их названия, не запинаясь. Труды, связанные с Искусством, всегда старались называть как можно вычурнее. Это позволяло легко вычислять “своих” в магическом сообществе: ключевые для каждой школы учебники их приверженцы, как правило, помнили наизусть. Что может быть изящнее, чем в очередном диспуте невзначай так помянуть какой-нибудь “Аэнсоль Драхт” и определить по глазам собеседников расстановку сил за столом дебатов.

А это простое. Слишком простое, до смешного. Я открыла книгу; переплет новый, но страницы пожелтевшие и потрепанные. На них были заметны следы работы библиотекарей-реставраторов. Древний томик… И собой-то невелик, как-то непривычно для литературы из Адемики.

“Предисловие.

Знаний о Лунных Полях до наших дней удалось сохранить немного…”

Ого. То есть, мало того, что сама книга старовата, так описываемый предмет и вовсе ушел корнями в какую-то непроглядную вековую тьму. Еще интереснее.

“И мы помним только то, что они представляют собою царство, над которым безраздельно властвует Луна, Матерь Магии. Когда-то мы были вольны странствовать по нему свободно, и наши сны служили нам вратами.

Что мы искали там? Что находили? Кто теперь помнит?

Кто-то говорит, что мы выходили в Поля за силой.

Кто-то искал там знание о том, что было, и о том, что только ожидает нас.

Пожалуй, только адепты Даэг теперь могли бы рассказать нам о том, что прячет Луна в своих владениях – как известно, они единственные, кого Матерь Магии все еще рада видеть. Но под ее влиянием их разум изменяется настолько, что они уже не могут поведать нам ничего полезного.

Что ж, значит, такова ныне цена за истинную свободу...”

Фыркнув от витиеватости слога, я отвлеклась, чтобы хлебнуть из фляжки. Святоша задремал, опустив голову на грудь и выронив свою чурочку, в которой просматривались очертания какого-то забавного зверька. И то хлеб – хоть немного поспит.

Адепты Даэг... О них я, кажется, слышу впервые. Адептов Нэль – боевых магов – знаю. Адептов Лоорэ, хранителей знания и мастеров защиты – знаю. Адептов Флеорин – лучших друзей земледельцев и повелителей стихий – тоже знаю. О Рагвид, могущественных целителях, не слышал только совсем уж дурак. А вот кто такие Даэг?

Я продолжила чтение.

“Дорога в Лунные Поля теперь трудна и недоступна для нас. Но если мы сможем ее отыскать, мы снова будем спорить силой с самим Творением”.

Ого-го! Вот это громкое заявление.

“Однако, этот поиск требует силы и свободы разума, коя сокрыта и непонятна для человека смертного и страстям подверженного. Имея целью заполучить ключи от всех врат этого мира, знаем ли мы, для чего они нам нужны? Ошибочно полагать, что благие намерения и надежда весь мир обратить в цветущий сад есть нечто иное, нежели еще одно проявление нашей слабой человеческой природы. Миру нет дела до того, что мы именуем “вредом” и “благом”. Сие есть лишь измышления нашего несовершенства, и представления о них у двух магов отнюдь необязательно окажутся едины.

Однако, большинство Лунных Бликов не имеет желания никоим образом свою природу менять. Открывшийся Дар, тем временем, должен быть обуздан – или он сведет с ума своего носителя. Раньше ключ к овладению Силой искали в Лунных Полях, но теперь они так опасны для магов, что мы решили не рисковать неокрепшими умами. Так и была изобретена Жестовая Семантика, неизмеримо полезная, но, в то же время, низводящая мага до степени обычного ремесленника. Первоначальное необузданное стремление к познанию иссякло, и магия заняла в мире место, подобное тому, что занимает земледелие или ткачество.

Сия невеликая повесть не есть руководство или трактат. Это лишь сборник сохранившихся до наших дней обрывков сведений, которые могут быть полезны тем, чьи желания, несмотря на все предостережения, стремятся выше обыденного труда. Мы говорим о том, что нельзя овладеть Высшим знанием, не обуздав свои страсти; однако не может достичь вершины и тот, в чьей груди они не родятся вовсе. Ибо жажда знания – это тоже страсть, а тяжкая победа над собственной природой – достаточная цена за истинную свободу”.

Ох. Я закрыла книгу, не позаботившись запомнить, на какой странице остановилась. Вместо того, чтобы развлечь, чтение лишь вызвало во мне новую волну колкой тревоги и беспокойства. Что-то подсказывало мне, что подобные речи не добавят мне душевного равновесия.

Лунные Поля... Что это за место? Я никогда не слышала о нем в Адемике. Где оно находится? Почему о нем говорят так, словно вся магия родом оттуда? И что это за разговоры о свободе?

В Адемике ученикам обычно обещали могущество. Богатство. Славу, на худой конец – пусть даже дурную. Но вот свободы не обещал никто. Даже какой-нибудь потешной, не то, что истинной.

Истинная свобода… от чего? Вот я вполне себе свободна. Никто не может указывать мне, куда топать и чем заниматься. Кроме, естественно, голода и прочих обыденных человеческих нужд. И мне этого хватает. Смею думать, такой же свободой располагает каждый выпускник Адемики. Что я могу найти в этих Лунных Полях?

И тут небо над моей головой проснулось. Зеленая искра занялась в нем как-то вдруг, неожиданно, наполнив своим сиянием все обозримое пространство. У меня перехватило дыхание: казалось, что танец лент из тончайшего, прозрачного изумрудного света сопровождается пением какой-то далекой флейты… или так поет ветер? Не разобрать…

Ожившие горы внимали небесному представлению молча, любуясь красотой Песни безо всяких помех. Это было столь совершенно, что на мои глаза навернулись слезы. Все мое нутро наполнялось чем-то, о чем я вовсе не просила и чего не желала, но Песня не задавала вопросов. Она не спрашивала, хочу ли я присоединить свой жалкий голос к ее необъятности, она просто пробирала до краев все мое существо, ничтожность которого я так остро сейчас ощущала. Какая, к черту, может быть свобода у частицы настолько крохотной и незаметной?

Пой, небо, верни мне ясность мыслей и истинное спокойствие, раз уж свобода мне недоступна. Вот и говорите мне потом, что не видеть ничего дальше собственного носа – это плохо. На самом деле стоит всего лишь на миг отвлечься от своих собственных тревог и чаяний – и оказывается, что по сравнению со звездным небом ты лишь мелкая сошка, значащая немногим больше, чем прошлогодний снег. Как, собственно, и все твои великие нужды и планы. Тут недолго и устыдиться! А выбора у тебя немного: либо ты возвращаешься в случайно покинутое болотце покорным куликом, либо…

Я вздохнула, снова потянулась за книгой. Раскрыла ее. Стройное повествование завершилось вместе со вступлением, дальше страницы были украшены какими-то угловатыми и бессмысленными на первый взгляд рисунками и выкладками, написанными еще более странно и запутанно, чем то, что мне уже довелось прочесть.

“Речи Фармагнуда Старшего.

Мир творит сам себя на перекрестке из четырех Сил… Мы зовем это Великим Рождением, которое длится вечно. Великим Умиранием, которое никогда не завершится. Мир начался со вспышки пламени. Мир начался со снежинки. Мир родился из Вечной Тьмы, которая никогда не будет познана. Мир произошел из Великого Света, который ничего не освещает. Ищи их следы в отпечатках копыт; на роге у быка; на шипах терновника; в слове мудрости.

Погрузи руку в огонь, желая творить; коснись льда, желая обрести целостность. Смотри во тьму, желая обрести силу; смотри на свет, желая обрести знание. Твори мир, высекая самого себя из камня собственных страхов.

Перебори свои желания, помести себя в розу ветров, чтобы они точили тебя, как скалу, помогая тебе обрести свой истинный вид. Противься же всему, что отвращает тебя от беседы с Творением. Так обретешь мир, и да произрастет из твоей души сила, как произрастает злак из земли, очищенной от сора”.

Ну! Вот это уже больше похоже на обычные рассуждения наставников. Особенно про тяжкую борьбу с собственными желаниями. Похоже, это все, что им удалось понять в вычурных изречениях этого Фармагнуда. Вся речь выглядит так, словно почтенный старец – во всяком случае, он представлялся мне именно таким – давно и плотно сидел на цветной водичке. И в то же время она оставляет после себя некий странный привкус своей бессмысленностью и – в моем, уже малость искушенном магической литературой понимании – предсказуемостью. С таким же ощущением слушаешь барда в таверне, поющего про извечные сражения Добра и Зла.

Но стали бы собирать изречения, которые годятся разве что для красивого старинного предания, в отдельный том? Только не в Адемике. Они там давно научились различать, где искусство, а где польза.

Дальше снова начинались какие-то рисунки, похожие на те, что мы иногда рисовали перьями от нечего делать. Я перевернула страницу, продолжая чтение. О, снова рука переписчика, почерк без узора и характера. Залюбуешься. Речи старца Фармагнуда были словно вырваны из другой книги, а тут все привычно и понятно.

“Из комментариев Гальдры Асагримм” – гласило заглавие страницы.

“Вас удивляет, мои дорогие ученики, малый круг нашего собрания, хотя я не скрывала их ни от кого, и вся школа знает об этих занятиях. То, что вас собралось так немного, лишь подтверждает мое убеждение в том, что отступать от стандартной программы курсов ради погружения в архаику готовы очень немногие. Вы можете сказать, что мне следовало лучше изложить цель этих факультативов, я и сама, пожалуй, недовольна тем, что мое приглашение звучит, как речь базарного зазывалы – но, увы, сказать больше мне не позволяет суть уроков. Более того, сами занятия станут дополнительным отсевом для тех, кого их цель не заинтересует.

Итак, я предполагаю, что вы учли мою рекомендацию и ознакомились с речью достопочтенного Фармагнуда Старшего, покойного главы Основы Основ. Было бы очень интересно, если бы вы нашли время для составления краткого резюме по прочитанному абзацу: это поможет мне лучше изучить ваши индивидуальные особенности.

А теперь давайте поговорим о практике Чадры. Вам всем знакомо это понятие, которое ввели наши коллеги от Просвещенного Юга? Думаю, все помнят, какие интересные метафоры для описания этого метода находит его создатель, Итрекер Яльфад: “Слово “истина”, будь оно именем, непременно носила бы женщина. Вообразите же себе красавицу, укутанную в шелка и блистающую жемчугами; собой услаждает она взоры, обращенные к ней; но стократ больше насладится тот упорный, кто решится к этим шелкам прикоснуться и – слой за слоем – сбросить их для радости более яркой, жгучей и осязаемой. Истина требует внимания; она требует времени; она требует доверия; наконец, она требует любви”.

Это кажется излишним умствованием многим практичным умам современности, согласны? Мои коллеги по преподаванию и практике предпочитают видеть истину препарированной на анатомическом столе. Если она милее вам в таком виде, то мои уроки не для вас. Практика Чадры – это выбор тех, кто желает впустить истину не только в свой ум, но и в сердце. Она не терпит над собой насилия, свойственного сухому разуму: она предлагает вам игру, где вы будете срывать с нее покров за покровом”.

Как жалко! Прихотливый, чарующе плавный слог Гальдры Асагримм успел меня захватить, но запись оборвалась. Словно наставница – она виделась мне статной, рослой женщиной без свойственной магессам Адемики напыщенности – зачитала вступительную часть своей лекции, а затем молча вышла из онемевшей аудитории. Ее слова вызывали невольную улыбку: сложно было описать отношение ученых мужей из Адемики к познанию точнее, чем это сделала она. И ничегошеньки не изменилось со времени ее удивительной лекции, уж я-то знаю! Следующая страница. Полустертая, словно бы инородная, поблекшая…

“Гальдра Асагримм, адепт Лоорэ, была лишена ученой степени и удалена из Долины Адемика в Аустеру 514 года за несоответствие своему высокому званию преподавателя и взращивание ложных идей среди учеников”.

Что?..

Я перечитала отрывок из лекции. Серьезно? Женщину, рассуждающую о любви к познанию, выгнали из Долины как недостаточно пригодную для преподавания? Отбор в учителя настолько жесткий, что несоответствия в знаниях там случиться не могло. Если перечислять все философские школы, которые в Адемике когда-либо существовали, это займет всю оставшуюся ночь. Для Долины Магов ценно все, что можно назвать словом “идея”. Пусть даже кому-то она показалась ложной. Степеней и званий там лишают за совсем другие проступки! Кому и чем могли повредить очередные безобидные рассуждения?

Или они не были безобидными?..

Я перечитала текст в третий раз. Прямо-таки руководство для влюбленного юноши. Причем неважно, в женщину или в науку. В лекциях адептов Нэль, будущего военного резерва Адемики – за который Тан-Глэйд готов отдавать едва ли не полказны каждый год, лишь бы соседи не перекупили – гораздо больше двусмысленностей. Немудрено ведь зазнаться при такой-то славе…

Что-то важное я тут упускаю, как пить дать. Что-то такое, что мой умишко не в силах даже обозреть, не то, что переварить.

Небо все пело, разбрасывая по заснеженным скалам свои сияющие шали. Прибивай меня к земле сознанием моего ничтожества, злорадно хохочущий разум. У тебя на это целая ночь.