Текст книги "Второй Шанс (СИ)"

Автор книги: Архелия Шмакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

…Внизу вечерело. Клонилось к западу утомленное солнце, орошая горы то серебром, то золотом. Стало видно, как ветер в вышине сдувает с пиков снег и облака. Мне казалось, что огромная молчаливая долина смотрит на меня и касается моих плеч холодными воздушными пальцами.

Я была рада, что тучи немного разошлись: после мертвого, недвижного неба Царства они меня угнетали. Мы с Ганглери почти вернулись к его жилищу – склон, на котором оно располагалось, был покат и очень удобен. Почти всю дорогу мы молчали: старый маг думал о чем-то своем, а я задавалась вопросом, что за амулет на его груди и от чего он так странно мерцает – не то отражая внешний свет, не то рождая свой собственный. Но спрашивать и вторгаться тем самым в глубокую задумчивость волшебника казалось мне отчаянно грубым и неправильным.

Однако вскоре Ганглери сам нарушил прочно утвердившуюся тишину. До его жилища оставалось совсем немного, когда он остановился и спросил:

– Я, наверное, затаскал тебя по горам, девочка?

Я покачала головой. Разобраться в собственных чувствах мне сейчас было не под силу.

– Я бы дал тебе отдых, но у нас осталось мало времени. Поэтому тебе придется меня послушать. Пока – только послушать. Хорошо?

Я кивнула. Старый целитель выпрямился, заложил руки за спину и, глубоко вздохнув, начал:

– Ты спрашивала о Лунных Полях. Настало время ответить на твои вопросы. Лунные Поля – это источник нашей Силы, черновик бытия. Это место, где хранится вся память мира, где текут родники из чистого света, где ветер обретает плоть. Первое, чему обучался каждый маг в мое время – это выходить туда и обнаруживать свою силу в долгом путешествии.

– Но почему тогда нам ничего об этом не говорили?

– Принято думать, что Матерь Магии не может простить нам смерть своей любимой дочери, и потому не хочет пускать нас в Поля. Я не знаю, сколько правды в этой легенде, но они действительно стали куда более опасны, чем раньше, а неподготовленному разуму там и вовсе не выжить. Если речь не идет о юном адепте Даэг, конечно.

– Кто такие адепты Даэг? Я только читала о них однажды, но никогда не видела...

– Я не уверен, что смогу тебе объяснить природу их силы. Они рождаются в только в полнолуние, и Лунные Поля им роднее земной тверди. Они до сих пор имеют свободу подолгу бродить там, куда мы уже не допущены. Но Матерь Магии запечатывает их уста.

– Как?..

– Своего рода безумием. Если ты когда-нибудь встретишь адепта Даэг, ты поймешь, о чем я.

– Знаете, – мне стало отчего-то не по себе, – вы сказали о полнолунии, и я вспомнила... Нам в Арэль Фир говорили, что мы – ну, полукровки – все родились в полнолуние, и поэтому-то нас и выбрали.

– Интересно. Но в полнолуние рождаются не только Даэг. Флеорин и Лоорэ – тоже дети Полного Лика. Первые овладевают искусством беседовать с землей, а вторые – собирать и запоминать знания о прошлом и будущем. Склонности проявляются быстро, в мое время их выявляли на втором круге обучения.

– Но почему же наши никак не проявлялись?..

– Хороший вопрос... Я уже думал об этом. Скажу тебе честно, я не никогда не встречал магов-полукровок – да, за всю мою долгую жизнь. Ты – первая. Поэтому я могу судить только о тебе. Ты не слишком-то доверяешь своей силе, верно?

Я пожала плечами.

– Она приходит, когда ей захочется, и делает то, то угодно ей. Какое уж тут доверие?

– Это, конечно, нехорошо. Но, видишь ли, на самом деле Сила не имеет ни формы, ни воли. Она пытается действовать в интересах своего носителя – так, как она сама их понимает. Если тебе не нравится то, что она для тебя делает, тебе следует объяснить ей это.

– А ей можно объяснить, что я просто ничего от нее не хочу? – я сплюнула на снег и отвернулась от Ганглери.

– Видишь, какая штука выходит: отвергая магию, ты оставляешь живущие в тебе силы бродить без присмотра и сходить с ума. Запретить себе быть магом ты не можешь, это не в твоей власти, понимаешь? Если ты не договоришься со своей силой, дальше будет хуже. Сила, у которой нет воли, превращается в стихию – ты же видела, что она делает с миром в Царстве.

Мне отчаянно хотелось возразить магу, но было нечего, и он это прекрасно понимал. Куда мне было деваться от его насмешливого льдистого взгляда?

– А ведь она пытается, Белка. Она пытается найти к тебе путь, подстроиться под тебя. Разве не у тебя вдруг стали получаться Жесты – пусть они, похоже, и мало тебе подходят? Так почему ты так хочешь ее прогнать – и хочешь ли?

– Потому что я и без нее чего-то стою! И я о ней не просила!

– Она тоже. Но не она тебя мучила. Не она причиняла тебе боль.

Ганглери подошел ко мне и положил мне руку на плечо. Я вздрогнула: такого даже Святоша себе не позволял, даже в минуты особо задушевных бесед. Старый маг развернул меня к себе и приподнял мое лицо за подбородок.

– Не она виновата в твоих страданиях. Но она может тебя за них наградить. Поговори с ней. Попробуй ее понять.

– Как?..

– Так же, как и я когда-то. Все ученики в мое время проходили Дорогой Сна. Теперь настала твоя очередь.

– И что мне нужно найти в этом путешествии?

Ганглери уже направлялся к входу в жилище. Мой вопрос остановил его. Он обернулся и улыбнулся:

– Неважно. Тебе просто нужно из него вернуться.

Глава 23

Рынок шумел и плохо пах. Я вытерла руки о заляпанные штаны, с голодной дрожью нащупав в кармане медовый рулет. Свинцовые небеса видели меня насквозь и слали мне проклятья, как воровке. Но никакое чувство вины не могло сейчас мучить меня сильнее, чем боль в мерзнущих ступнях. Хлюпающие ботинки, внутри которых смешалась вода едва ли не всех окрестных луж, никак не могли служить им порядочной защитой. Воду в себе они хранили намного лучше, чем тепло.

Я озиралась в поисках укрытия для себя и рулета, попутно борясь со странным чувством. Она одолевала меня пополам с холодом, эта навязчивая уверенность в том, что я позабыла нечто очень важное. Что я должна это вспомнить прямо здесь и сейчас, не сходя с места. Рулет имел свое мнение по поводу происходящего, толкаясь в моем кармане, словно живой, и напоминая мне о том, что я все еще нахожусь слишком близко к тому лотку, с которого он был стянут. Мысли смешивались в моей замерзшей черепушке, но до меня постепенно доходило, что именно я забыла.

На самом деле, я забыла примерно все.

Я не помнила, как я здесь оказалась.

Я не помнила, как мое имя и сколько мне лет.

Все, что мне было о себе известно – это то, что мне холодно, и совсем недавно я преступила закон, движимая голодом. В последнем я не сомневалась просто потому, что рулет у меня был, а кошелька никакого не было, из чего следует, что…

Ну, это же естественно, знаете – воровать, когда тебе не на что купить еду.

С рынка нужно было уйти, и я направилась в сторону темных и еще более вонючих переулков справа от меня. Вода в ботинках противно хлюпала. К этому звуку не получалось привыкнуть, о холоде в ногах не получалось забыть. Тело казалось мне каким-то чужим. Я попробовала различить собственное отражение в одной из луж, мимо которой шла. Ничего не вышло – стоило мне склониться над ней, как какая-то ворона нагадила в нее, и она пошла кругами.

– Сволочь, – сказала я вороне, которая ответила мне резким язвительным карканьем и улетела.

В одном из переулков обнаружилась полугнилая бочка, на которую я взгромоздилась и с наслаждением уничтожила свою добычу. Вкус рулета воспринимался странно. Казалось, что я его не только чувствую, но и вижу – он был светло-золотистым, лучился, точно золотой эффи в свете свечи. Пару раз я отвлекалась на попытку вспомнить собственное имя, но это теперь казалось мне неважным.

Покончив с рулетом, я огляделась. С одной стороны был рынок, где мне совершенно нечего делать, с другой – чернота проулка, в которой может быть полно разной недружелюбной дряни. Можно было вернуться на рынок и слоняться там, в свинцовом небесном свете то ли мрачного утра, то ли спустившихся сумерек. Шум займет мою голову, прогонит лишние беспокойные мысли. И лоток с рулетами остается все там же – смогу стащить еще один, если что.

Решение казалось очевидным, и я направилась обратно в сторону рынка. Ботинки хлюпали так мерзко, что их хотелось заглушить в первую очередь.

– Эй, ты, – прилетело мне в спину из темноты. Голос был хриплым, и мне почудилось, что он царапает мое тело. – Не возвращайся туда.

– Почему это? – осведомилась я. – Ты кто вообще?

– Вернешься – останешься там навсегда.

– Это плохо?

– Смотря для кого. Для тебя – пожалуй, да, – обладатель голоса то ли закашлялся, то ли засмеялся. Мерзко, раздражающе. Хотелось кинуть в него что-нибудь и уйти. Я сделала шаг к рынку, и ботинок опять мерзко хлюпнул. Этот звук вызвал внезапную тошноту, сырость воздуха смешалась с ледяной изморосью пота, покрывшей мой лоб. Подкатил неожиданный, ничем не объяснимый страх, и серая рыночная площадь вдруг показалась мне единственным спасением от… чего?

– Стоять! – рявкнули из темноты. – Тебе что было сказано, дура?

Странно, голос изменился. Такой же раздражающий, царапающий и даже ранящий, но… на него мне почему-то захотелось пойти. Захотелось с почти такой же силой, как только что – метнуться к рынку и потеряться там.

– Кто ты? – выкрикнула я, борясь с собственными ногами. – Покажись, что ли!

Темнота молчала – и была совершенно пуста. Это я вдруг поняла каким-то задним чувством. Тот, кто прятался в ней, ушел. Но эхо последних слов осталось в моих ушах, звучало там, повторяясь, сводило с ума, и очень нужно было найти этого человека, снова услышать этот голос, и тогда оно умолкнет…

Перед тем, как ринуться вглубь сырого мрака, я успела заметить странную вещь: ярко-зеленый стебелек вьюнка, вдруг вытянувшийся по стене прямо из-под бочки, на которой я сидела. Он был таким ярким, что, казалось, осветил стену, по которой карабкался вверх.

Я побежала в темноту, а голову мою разрывало эхо и чавкающий звук моих собственных шагов. В какой-то миг я оглянулась – только затем, чтобы понять, что вокруг ничего не осталось, кроме темноты. Темная кишка переулка поглотила меня, скрыв даже тот бедный и блеклый свет, который был на рынке, и вернуться назад уже нельзя. Я начала судорожно тереть глаза одной рукой, надеясь различить хоть что-нибудь, а другой – пыталась нашарить стены. Ни то, ни другое мне не удалось. Заплетающиеся ноги несли меня вперед – в основном, потому, что у них не было особого выбора. Я вытянула перед собой руки, чтобы не налететь на какое-нибудь препятствие с размаху, а потом зажмурилась, чтобы окружающая темнота перестала сводить меня с ума…

...И открыла глаза, когда в мое колено врезалось что-то очень твердое. В лицо ударил свет, показавшийся мне ослепительным, хотя на самом деле он просто был. Сквозь пелену слез я различила скрипучие доски пола, шерстяное покрывало и табуретку, на которую, собственно, и налетела. Боль в колене была очень сильной, и я расплакалась.

– Навелин! – чьи-то мягкие, пахнущие дымом и травяным чаем руки подняли меня и принялись отряхивать мое платье. – Сколько раз тебе повторять – смотри, куда идешь! Да чего ты носишься по кухне, как трамонтана какая-нибудь?

Я подняла заплаканное лицо, отняла от платья руки. В моей ладони была заноза.

Источником света, показавшегося мне таким ярким, была просто масляная лампа. На столе лежала неоконченная вышивка. В слюдяном окошке отражалась уродливая мозаика на противоположной стене, которую мы в приюте привыкли звать Троллем Вынь-да-сплюнь. Самых маленьких пугали, что Тролль Вынь-да-сплюнь приходит за теми, кто ворует и прячет чужую еду.

Неверный желтоватый свет выхватывал из заоконной темноты редкие осмелевшие снежинки.

– Бабушка Мэйв! – я хлюпнула носом. – Прости, я случайно…

– Ну, ну, трамонтана ты моя. Как коленка? И чего не спишь так поздно?

– Мне страшный сон приснился…

– Какой?

Вьюгу за окном стало слышно. Она кричала и надрывалась. Отражение Вынь-да-сплюнь дрожало. Эта комната всегда была оплотом спокойствия, но сейчас в ней что-то было не так. Что-то болезненное и колючее таилось в тенях от лампы, стерегло меня, ожидая, когда разомкнется безопасное кольцо рук…

– Не помню… но я ужасно испугалась, бабушка, – я опять начала тереть руками глаза, надеясь, что тревога покинет меня вместе со слезами.

Вьюга билась в окно, белая, холодная и неистовая, точно утопленница, покинувшая темный омут, чтобы наказать виновника своей смерти. Я почти видела, как жуткая искристая рука царапает ставни, ранит о них кожу, стучит... и ее хозяйка жаждет ворваться внутрь, чтобы опрокинуть масляную лампу и погасить ее спасительный огонек…

Я спрятала лицо на груди бабушки Мэйв.

– Ветер так жутко свистит…

– Испугалась его, что ли? Вот нашла, чего бояться! Оттого-то он и свистит так страшно, что знает: до тебя ему не дотянуться. Злится. Он знает, что тебя защищают стены, и я тебя в обиду не дам – вот и ревет от бессилия.

– Правда?

– Конечно. Дело-то молча делается. А где похвальба, вопли да угрозы – там срам один.

Тени перестали колоться, стали серыми и мягкими, точно коты, и уползли в свои уголки, переминаться с лапы на лапу в ожидании новой порции страха. Мой же иссяк.

– Бояться, трамонтана моя, никого не следует. Вот поосторожнее быть – это надо бы. Ветра ты боялась, так ему тебя не достать. А вот табуретки ты не боялась, а коленка теперь синяя совсем стала. Пряталась лиса от медведя, да в капкан и угодила, а на что она медведю-то – о том лиса не думала…

Капкан… капкан… это слово как будто оторвалось и повисло в воздухе, позвякивая капелью. Кап… кан…

Тепло объятий и запах трав клонили меня в сон. Веки тяжелели и слипались. Прежде, чем задремать на коленях у бабушки, я оглянулась на табуретку, которую встретила коленом. Она по-прежнему лежала на полу. Одна ее ножка была чуть короче другой, и по ней первым видением наступающего сна струилась, оплетая сухое дерево, тонкая зеленая нить, которая казалась бы шелковой, если бы на ней не распускались сиреневато-белые цветы. Вьюнок прорастал сквозь неровные доски...

Кап… кан…

… Шум дождя пел мне колыбельную. Набитый соломой мешок под моей щекой душно пах. Хотелось с головой залезть под теплую шкуру, и я непременно сделала бы это, если бы прямо над ухом не раздалось:

– Вставай, сонная тетеря!

– Ливень же, дядя Би, – слабо запротестовала я, не желая расставаться со сладостной истомой. – Какая охота в такой день?

– А кто капканы проверять будет? Если наших бобров из них уведут, просидишь у меня голодной с пару седмиц!

Я села в постели и потянулась. Сырость ползла в наш сруб из-под двери, я чувствовала ее голой пяткой. В очаге трепетал огонь, танцуя странно тонкими золотыми языками. На столе стоял кувшин с травяным отваром и печеные клубни – мой завтрак.

Я прошлепала к столу, протяжно и нарочито зевая, давая дяде Би понять, как не вовремя он ворвался в мои уютные видения туманного детства. Дождь стучал в окна, махал мне серебряными лапами, переплетаясь с проблесками осеннего утра. Кожаный плащ ждал меня у входа, но я знала, что он – ничто против такого ливня.

Дядя Би растянулся на своей лежанке, косясь на меня сердитым водянисто-голубым глазом. Несмотря на бодрость голоса, было очевидно, что его самочувствие сегодня не улучшилось. А смотри-ка, встал пораньше, чтобы клубни запечь… Моя совесть наточила зубки и вонзила их прямо в мой бок.

Кожа моего опекуна еще сильнее пожелтела за последние несколько дней, а жилистая рука тряслась, набивая трубку. Ее тонкость была еще заметнее оттого, что синяя холщовая рубаха была ему очень уж велика. Он сильно похудел за последнюю луну.

– Я проверю капканы, – сказала я, – а позавтракаю попозже, хорошо?

– Чего это? – недовольно спросил дядя Би. – Али клубни не по вкусу?

– Нет, я просто подумала, что успею еще на хутор к тетушке Самеле, за молоком и маслом.

– А платить чем собралась?

– Воды натаскаю!

– Больно нужна ей твоя вода при такой-то погоде…

Капюшон приглушил для меня окружающие звуки, поэтому дальнейшее ворчание дядюшки я уже не разобрала. Самым главным теперь было не поскользнуться на тропке, которая вела на холмы.

Впрочем, на ней мне знаком был каждый камень. И по пути я никак не могла разобрать, что же в ней сегодня такое неправильное.

Дождь, к счастью, перестал, едва я успела сделать несколько шагов от порога. Оставалась скользкая земля да туман, который быстро наполз от ближнего озера. Пряный запах мокрой листвы напоминал о близкой Околице, когда сын тетки Самелы снова натянет на себя старую ослиную шкуру и будет бегать по хутору с жуткими криками…

И почему нельзя набрать этого запаха во флягу – да смешать с теплым молоком?

Покинув нашу опушку и карабкаясь вверх по первому из хуторских холмов, я продолжала думать о том, что что-то вокруг сегодня творится не то. Тропинку совсем размыло; должно быть, дождь шел всю ночь. Что было не так? Туман – обычное дело для второй осенней луны в этих местах; ливень – тем более… Промозглый утренний холод – вечный спутник ранних пташек вроде меня. Запах листьев…

Вот. Запах. Сегодняшнее утро пахло как-то необычно. Да, листьями. Но было что-то кроме них.

Я взобралась, наконец, на холм. Оттуда открывался вид на хутор и озеро, лежавшее за ним. В ясный день отсюда можно было разглядеть дорогу, но сейчас ее поглотил туман. Да и размыло ее, наверное…

Но тут мои мысли прервались, как и дыхание: я поняла, наконец, что именно было неправильно в сегодняшнем утре.

Вьюнок. Валуны, голые яблони, побуревшая трава – все было расцвечено зелеными стеблями и сиреневыми цветами, живыми и свежими, словно не ведающими о наступившей осени…

Разом позабыв о том, куда я шла, я приблизилась к ближайшему валуну и коснулась цветов, не веря своим глазам. Они были настоящими и пахли упоительно, точно кто-то взял и смеха ради вырезал их из буйной весны, чтобы пересадить в это тихое серое утро…

Туман расступался, и из него почему-то слышался тихий смех и звон. По мере того, как распадалась его плотная пелена, я осознавала, что по дороге к хутору каким-то образом свернула не туда – и угодила в царство вьюнков. Они прорастали отовсюду, карабкались ввысь везде, где могли за что-то уцепиться. Воздух полнился их запахом и хрустальным смехом, растворяя мою твердую – хоть и сыроватую – действительность, обращая ее в очередной сон.

Сон. Это тоже сон. Сон, как и рынок с темным переулком. Как и светлая кухня, пахнущая травяным чаем. Сны, череда снов.

Но… вьюнки. Во всех снах – они. Они что-то значат. Не знаю, как, но… похоже, именно они могут помочь мне проснуться.

Я снова прикоснулась к тихо звенящим стеблям, не зная, что нужно делать, но остро ощущая свое родство с этими вьюнками. Родство, о котором – и это знание тоже было острей ножа – не просили ни они, ни я. Я отчетливо понимала, что чья-то воля вынудила нас вместе скитаться по этим снам, и странствие будет вечным, если только мы – они и я – не сможем вместе найти способ выбраться.

Словно отвечая моим мыслям, стебель вьюнка, которого я касалась, обвил мою руку и тут же отстранился, оставив цветок в моей ладони. Его лепестки затрепетали, и в ворохе своих собственных размышлений я явственно различила сторонние.

“Эти сны – твои. Мы можем перемещаться между ними только вместе с тобой. Но мы можем отыскивать в них самое тонкое место, которое можно будет прорвать общими усилиями. Или хотя бы сменить сон…”

“Как его сменить?” – спросила я мысленно. Но цветок молчал. Похоже, мне предстояло самой догадаться. До этого меня всегда поглощала темнота, но здесь… где ее взять?

И тут цветок снова заговорил.

“Осторожней со снами. Их течение мягко, но сильно. Если ты будешь барахтаться, мы только еще хуже заплутаем. Веди себя так, словно ты все еще в их власти… И перемещайся мягко… мягко… лови их, как птица ловит поток ветра”.

Прекрасно. Но если я буду стоять на месте, у меня точно ничего не получится. Надо двигаться дальше.

И все-таки, почему, почему именно эти сны? Что в них общего, кроме вьюнков, которые им не принадлежат?

В первом сне я украла рулет… Во втором… во втором я видела кухню и вьюгу…

Постойте-ка! А Тролль Вынь-да-сплюнь, который наказывает детей за кражу еды? Бабушка Мэйв говорила про капкан – и вот, пожалуйста, дядя Би отослал меня к капканам…

Выходит – так они и меняются? Цепляются за какую-то мелочь и используют ее как ось, вокруг которой поворачиваются?

Значит, я могу выбрать любую деталь своего сна и повернуть декорации. Сменить их, как в театре. Теперь все будет зависеть от того, куда я хочу попасть.

Воодушевленная успехами своих изысканий, я зашагала с холма вниз, к хутору. В конце концов, я намеревалась быть именно там.

“Не забудь про дверь. Что-то ведь должно отмечать переход. И постарайся идти туда, откуда ближе всего добираться к границе твоих снов…”.

Мой сиреневый пленник снова подал голос, но на сей раз я не совсем поняла его. О переходе я уже и сама задумалась, а вот граница… где ж ее искать-то, эту границу?

Цветок я заложила за ухо, спустившись к ближней избе. Это и было жилище тетушки Самелы; только ее коровы умеют мычать так тоскливо.

– Эй, Навка! – Брууд, сын тетушки, помахал мне граблей. – Как дядюшка Би?

– Пока плох, – отозвалась я. – Самела дома?

– Да, и у нее для тебя припасена крынка. Большая!

– Спасибо, Брууд, – кивнула я и толкнула дверь избушки, уже зная, что войду совсем не в нее.

Зажмурилась я при этом как-то вовсе не намеренно. Когда я решилась открыть глаза, стало ясно – все получилось.

От прежнего сна уцелело только осеннее утро. Зал “Бревноликой” был почти пуст – было еще слишком рано для наплыва завсегдатаев. При виде прокопченной стойки и бурого потолка, чьим главным украшением во веки веков оставалась привезенная кем-то тяжелая бронзовая люстра, я испытала такое мощное облегчение, что почти позабыла, что эта таверна – тоже сон. Чтобы сохранить власть над собой, мне потребовалось немало усилий.

За столом у окошка я увидела знакомую рыжую голову. Святоша задумчиво курил – но на стук дверей не замедлил обернуться. Ощерился улыбкой, махнул мне, приглашая присесть. Я заметила, что кружки было две. Неужто меня ждал? Диковинные дела… Не в его духе, во всяком случае…

“Это сон, – услышала я предостерегающую тень шепота над ухом. – То, к чему ты привыкла… может тебя удивить”.

Я села напротив Святоши и потянулась за кружкой, которая предназначалась мне. В ней было что-то горячее, приятно греющее руки, но я не успела притянуть ее к себе и отхлебнуть: ладонь Святоши накрыла мою сверху.

– Как прогулка? – спросил меня мой напарник, пока я судорожно соображала, в чем смысл этого неожиданного жеста. Мой ответ получился невнятным:

– Сыровато.

– Следовало ожидать, – улыбнулся Святоша и принялся гладить мои руки. – Кажется, ты замерзла.

Его пальцы отняли мои озябшие ладони от кружки и принялись растирать их, делясь своим теплом. На меня же нашло странное оцепенение, и я могла только смотреть на это – с тупым удивлением и, кажется, нелепо приоткрыв рот.

– Что-то не так? – спросил Святоша, с беспокойством глядя на мое изменившееся лицо. – Была какая-нибудь неприятная встреча в деревне?

– Не то, чтобы… – пробормотала я, изо всех сил вспоминая советы вьюнков не противиться ходу сна. В ход шла вся моя выдержка.

– Опять Гведалин хотел чего-нибудь? – густые брови цвета ржавчины сошлись углом на переносице. – Вольно ему своей Нейрой козырять… как бы я ему меж глаз не козырнул. Ну, скажи – он?

Я замотала головой, не разжимая губ, а к глазам почему-то подступили жгучие слезы. По сравнению с этим сном предыдущие три показались мне тусклыми и неживыми, а здесь… здесь даже воздух был слишком, слишком настоящим… и так сильно пах элем и хвоей…

– Эй, что с тобой? – Святоша окончательно встревожился, наблюдая за тем, как я тру глаза кулаком, тщетно пытаясь скрыть влагу. – Навелин, любимая, что случилось?

В его последних словах было столько силы, что они легко могли бы перешибить чей-нибудь хребет, если бы обрели плоть. Во всяком случае, во мне от них что-то надломилось и рухнуло в непонятную бездну, о существовании которой мое нутро до сих пор не подозревало. Не в силах больше сдерживаться, я вскочила.

– Сейчас быстро сбегаю наверх и вернусь, – улыбаясь и почти не соображая, я напропалую врала сквозь слезы. – Туда и обратно – мигом… и все-все расскажу, честно…

Мигом. До ближайшей двери в следующий сон, каким бы он ни был…

– А ну, стоять, – Святоша тоже встал и стремительным, почти хищным и невыносимо хозяйским жестом перехватил мою руку. – Иди-ка сюда сперва.

И, прежде, чем я успела возразить, он притянул меня к себе. Время, почуяв мою слабость, любезно замедлилось, чтобы я могла сполна ощутить жар его рук, обвившихся вокруг моей талии. Он делал это, не сомневаясь в своем праве – уверенно и… нежно. Если только может быть нежным лезвие ножа, щекочущее тебе спину, конечно. Его глаза были так близко, что я видела каждую ресницу. Ох, Белка… в конце концов, это лишь сон, так почему же, черт возьми…

Его горячее дыхание смешалось с моим, и зыбкий мир вокруг нас немедленно утоп в отваре дурмана, густом и горьком, точно дикий мед.

Когда я встрепенулась и открыла глаза, нежное тепло на моих губах оказалось кружкой с душистым чаем. Это было так неожиданно, что я тут же уронила ее, и чай вылился на шкуры, покрывающие пол.

Прорвавшиеся наконец слезы помешали мне сразу понять, где я нахожусь. Размазывая их кулаками по щекам, я едва смогла осознать, что все кончилось. Волшебный сон, в который Ганглери погрузил меня, чтобы пустить в мой разум первоначальные силы и помирить меня с моим даром... он завершился, и я снова в пещере мага.

Вот только… почему я совсем одна? Разве Ганглери не обещал, что будет наблюдать за мной и следить, чтобы все прошло хорошо? И где Святоша? Разве Ганглери разрешил ему вставать? Куда они оба ушли?

Я обратила свой вопросительный взор к огню, мирно урчавшему в очаге. Если бы он мог, он, наверное, пожал бы плечами.

“Осторожно...” – предостерегающий шелест заставил меня судорожно хватиться за ухо. Ох, мрак побери! Вьюнок по-прежнему был там! Разве эта странная форма неизвестной мне силы не должна была остаться во сне?!

Ответ был один: я по-прежнему сплю, и это – лишь очередное видение.

“Ты слишком поддалась сну, – сурово пожурили меня мятые лепестки на моей ладони, которые я потерянно разглядывала, не зная, что предпринять. – Этот, новый – совсем маленький… Следующий тебя поглотит”.

– О таком меня никто не предупреждал! – вслух возмутилась я.

“Тебя предупреждали, чтобы ты не поддавалась! Ты отдала сну слишком много чувств!”.

Умники чертовы…

Чувствуя себя так, словно мне пониже поясницы насыпали острого золотого перцу, я швырнула цветок на пол и закричала:

– Ну и пусть глотает, если поперек горла не стану!

Намереваясь растоптать посеревшие лепестки, я занесла ногу и приготовилась вложить в этот шаг всю свою злость и накопившуюся усталость. Однако цветок внезапно вспыхнул зеленым пламенем, которое обвило мою ногу крепким жарким жгутом, а затем стиснуло ребра и плечи, лишив меня возможности пошевелиться. Толстые стебли, дети лунного света и Небесной Песни, подчинили себе пространство, и в мой разум ворвался уже не шепот – самый настоящий рев:

“ПОГЛЯДИТЕ-КА НА ЭТУ БЕЗУМНУЮ! В ЧАС, КОГДА ЕЕ СОБРАТЬЯ МОЛЯТ ХОТЬ О КАПЛЕ СИЛЫ, ОНА ЖАЖДЕТ ИЗВЕРГНУТЬ НАС, ТОЧНО ПРОКИСШЕЕ ПОЙЛО! ЭТО ВЕРШИНА ТВОИХ ЖЕЛАНИЙ, ЖАЛКОЕ СУЩЕСТВО?!”.

– Руки прочь от моих желаний – какие уж есть, зато мои!

Пульсирующие зеленые вены на каменных стенах грозно полыхнули и снова стали меняться. Огненные ленты жгли мое тело, и всякую минуту я готова была упасть.

“МЫ СПАСЕМ ТЕБЯ ПРОТИВ ТВОЕЙ ВОЛИ – СНОВА, ХОЧЕШЬ ТЫ ЭТОГО ИЛИ НЕТ! НЕ ДУМАЙ ТОЛЬКО, ЧТО ЭТО ПРИЯТНО!”.

– Не нравлюсь – ищите себе другого... носителя, или как вы там называете таких, как я! А меня можете оставить сну – было б ради чего просыпаться!

И тут пространство, наполненное звенящей зеленой яростью, вдруг смокло – и издало тихий, почти нежный смешок.

“Что, прямо-таки ни одной причины? Жаждешь стать ветром на Лунных Полях так, словно никто не встретит тебя за чертой рассвета”.

Моя одежда осыпалась с меня пеплом и исчезла, точно растворившись в полу. Пещера была во власти сияющих стеблей, и их огонь, ставший вдруг теплым ручейком, тек по моей руке, сплетаясь в узор.

“Мы – лишь поток, и мы нуждаемся в русле. Мы умеем давать плоть мечтам, но сами не имеем ни одной. Поделись с нами своими желаниями – нам и вправду неважно, какими они будут. И ты увидишь, что мы умеем быть верными”.

– Вам кажется, что мы договоримся? – спросила я, вытягивая перед собой руку и невольно любуясь призрачными переливами.

“Мы – не проклятье”.

Весь свет в пещере погас как-то разом, и я осталась одна в бархатной темноте. На моей вытянутой ладони сам собой распустился нежный цветок, дитя серебра и аметиста. Я сжала ее в кулак и почувствовала, как рвется по моим мышцам и сухожилиям леденящая молниеносная дрожь, а по телу хлещет тысячью плетей неизвестно откуда взявшийся ветер. Пространство сжималось и готовилось растворить меня, но было поздно. Другая Сила предъявила на меня свои права – и они были стократ более законны…

Я закрыла глаза в пятый раз.