Текст книги "Второй Шанс (СИ)"

Автор книги: Архелия Шмакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Глава 1

Навещать лукаря Коупа было опасно.

Во-первых, он был запойным пьяницей, и хорошее настроение посещало его очень редко, а в плохом он не щадил ни себя, ни других. Во-вторых, сразу за дверью его лавки стояло копье высотой в полтора человеческих роста, которое падало на каждого, кто осмелится переступить порог.

Но я считала, что хороший мастер стоит того, чтобы рискнуть собственным хребтом. Кто знает, может, Коуп таким образом отбирает достойнейших? Повод почувствовать себя чуточку лучше других. Не следует пренебрегать такими возможностями.

Впрочем, возможно, копье просто падает достаточно громко, чтобы известить Коупа о посетителе. Ржавый колокольчик с его глухотой уже не справляется

Я открыла дверь. Она адски заскрипела. Моя нога коснулась порога. и приобрела достаточную опору, чтобы выдержать вес остального тела на то время, пока я буду перемещать другую.

Было страшновато. Как-то раз это копье прорезало кожу сапога и оставило длинную и болезненную красную полосу на лодыжке. Я с улыбкой вспомнила, как долго потом извинялся великан-оружейник, и решительно вступила в лавку.

Мгновенно, по уже выработанной привычке, я уловила скользящую на краю зрения темную линию и подалась вперед. Несколькими мгновениями позже раздался оглушительный грохот тяжелого копья, обрушившегося на трухлявящиеся половицы.

Когда непосредственная угроза миновала, я вернулась и потрогала носком приподнявшуюся доску под древком. От нее отлетела щепка.

Мне в спину пахнуло гостеприимным хмельным рычанием Коупа:

– Звереныш!

– Тебе надо подлатать твое логово, Коуп, – мрачно сказала я, ворочая носком щепку. – Оно скоро провалится под тяжестью твоего похмелья.

– Бро-о-ось, Белка, – прогудело уже над ухом.

Копье взмыло вверх и снова заняло место у косяка. Скрестив руки на груди, я обернулась и встретила клыкастую донельзя улыбку Коупа, который был примерно… ну, раза в полтора выше своего копья.

Собственно, это я и еще пара-тройка крепких нутром ребят в Сандермау знали, что это у него улыбка. Для остальных вид его клыков был таким же могучим отворотным зельем, как и падающее копье.

Голова у него была идеально лысая, как в смешных представлениях, которыми развлекаются жители Юга Просвещенного – разве что не блестела. Но в этом, по моему мнению, был виноват исключительно серый полуосенний свет, в котором бокалы из риесфеллского хрусталя – и те не бликуют. Косые грязно-карие буйные глаза, подернутые пивной дымкой. Гигантский рот, в который жареная курица помещалась целиком, и страшенные зубы, способные перемолоть этой самой курице все кости. Седая иглоподобная щетина до самых подглазных мешков. И все это казалось маленьким в сравнении с исполинским телом оружейника, которое было вполне крепко для его сорока девяти зим.

Нравятся мне странные люди.

– Как чувствуешь, Коуп? – поинтересовалась я, стараясь стать чуточку повыше.

Коуп поднял свои руки, похожие на два кузнечных молота, и потряс ими в воздухе.

– Жизнь не опротивела, – сообщил он радостно.

– Я за стрелами.

Он уже возвращался за прилавок, от которого тяжелая дверь вела в его мастерскую. У него тут все такое же нескладное, как и он сам. Ни за что не догадаешься, что он – мастер-лукарь Семихолмовья. Клинки он тоже кует, но большей частью кинжалы да ножи охотничьи – кому здесь сдались мечи?

– За стрелами, звереныш? Ну, ты вовремя. Я бы сказал, очень даже вовремя. Интересуют заговоренные или обычные?

– Я тебя умоляю, Коуп, зачем мне заговоренные – на оленей-то?

Оружейник метнул на меня хитрый взгляд.

– Тебя, значит, гробокопанием еще не соблазнили?

– Много их развелось? – поинтересовалась я, беря с прилавка изящный стилет и пробуя лезвие пальцем. Здорово сделано, но не для местных. Не оценят…

– Как собак нерезаных, звереныш, прямо не знаешь, куда деться. Приходят, оглядываясь так, словно вся Хаэйльская Инквизиция и Белый Вихрь Риддерсмарч лично висят у них на хвосте. Магию им подавай, видишь. Оттого и идут ко мне, что я узорчики больно похожие режу. Названиями сыплют – не хуже умников из Долины, веришь? Келбин счастлив, как ишак после случки: на его аа-ка-ди-мищскую... – Коуп воздел палец вверх, – натуру наконец-то есть спрос.

Келбином звали местного колдуна. Он всем говорил, что в долине магов Адемике не то, что обучался – родился. Врал, в общем, очень убедительно. Настолько убедительно, что к нему попросту боялись наведываться за зельями и наговорами – вдруг разозлится да немочь нашлет…

Я пожала плечами:

– Предпочитаю смотреть на это с другой стороны: пока они шатаются по эльфийским катакомбам, больше народу придет ко мне – и больше эффинов принесет, конечно.

Коуп раскатисто заржал. Отсмеявшись, он сказал:

– Честным контрабандистам становится куда легче, я понимаю.

– Заткнись, – сказала я благожелательно. – Будут мне стрелы, или я зря пришла?

– Все, не кипятись, Белка. Испытаешь товар-то?

– На ком, на тебе, может?

– Я не гожусь. О мою шкуру и не такие сломаться могут.

– В “Стерве” испытаю.

– Я не верну деньги.

– Да куда ты денешься-то, Коуп? Вернешь, как только поймешь, что я перестану приносить тебе эль, и в двери “Стервы” тебе придется протискиваться самому.

Оружейник захохотал:

– Ты не можешь быть такой жестокосердной, лесная дева! Если развалину вроде меня перестать поливать живительным питьем, она очень быстро зарастет вонючим мхом.

– И ей будет поделом. Гони уже стрелы.

– Нетерпеливая какая! Лучше смотри-ка, что покажу.

Первым, что он мне показал, была его широченная спина, скрывающаяся за жалостливо скрипящей дверью мастерской. Стало видно потухший горн. Затем она скрипнула еще раз, и он бесцеремонно бухнул передо мной свое сокровище.

Если сначала я обозвала это “сокровищем” с немалой долей ехидства, то теперь, разглядывая, поняла, что зря. Вязь узоров, неуловимо похожих не то на плющ, не то на круги по воде. Дуга, схожая с разлетом лебединых крыльев. Лук был легок и почти неощутим в руке, продолжал ее. Я осторожно коснулась прочной, как сталь, тетивы.

– Коуп… – я была поражена и заворожена. – Сколько же ты убил на него времени?

– Ровнехонько десять минут, звереныш, – заверил меня оружейник, показывая клыки в своей самой милой улыбке. – Презабавный случай.

– Как это?

– А вот так. Помнишь, я тебе говорил про гробокопателей? Ну так вот, с луну тому назад заходит ко мне парнишка, щуплый такой, как щепка, даже кулак сильно сжать не в состоянии – и показывает мне это чудо. Ну я-то знаю, что почем, а вот он – видно – вряд ли…

– Значит, не твое творение?

– О-о, брось. Я думаю, хуже оно от этого не стало?

– Не-е. А дальше что было?

– …и говорит он мне этаким голоском часовенного евнушка из хора: “Этот лук я принес из-за Девяти Стражей – видите, эльфийский. Хочу за него девятьсот золотых эффинов”.

– Прямо-таки из-за Девяти Стражей? – усомнилась я, смеясь.

– Еще чего! У него наверняка и до предгорий добраться кишка тонка. Но лук действительно эльфийский, я вижу. Да мало ли на нашей земле эльфов-то полегло? В лес на пять лиг зайди – на каждом шагу могилы… а над их вещицами время не властно. Я, значит, спрашиваю: “Сколько-сколько?”. Он аж побледнел, бедолага, и повторяет: “Девятьсот”. А я все-таки делец. Засмеялся я… – на этой части я уже представила в красках все произошедшее и от души посочувствовала незадачливому гробокопателю, – и предложил ему пятьдесят эффинов. Тот затрясся, как осиновый лист, и отдал.

– Ты его нагрел монет этак на пятьсот, – проворчала я. Лук приковал мой взгляд намертво.

Коуп снисходительно ухмыльнулся.

– Поверь, дорогуша, ты и вполовину не представляешь настоящую цену этой вещицы. Я мог бы дать ему золота столько, сколько сам вешу, и еще остался бы должен.

– И зачем ты ее мне показываешь? – осведомилась я, прикинув. – Я что, эффины чеканю, по-твоему?

– Сойдемся на ста, – ухмыляясь, сказал Коуп. – Или ста десяти. Бренчит небось в кармашках опосля Бигринова каравана?

Я подняла упавшую было челюсть и переспросила:

– Шутки шутишь?

– Могу ли я!

Я вытянула руку с луком, намереваясь положить его на прилавок. Расставаться с ним не хотелось, но замолченные долги вроде этих ничуть не лучше таких, которые у писца сургучом скрепляются. Коуп долго наблюдал за моими жалкими попытками и, в конце концов, сказал:

– Ему пятьсот красная цена, уж ты мне верь. Да и сама ведь оценила.

– Смешно, ага. На эти деньги можно избу построить.

– Вот именно. И кто у меня купит его задорого – в такой-то глуши? Да и ты мне столько эля перетаскала – можно считать, расплатилась. Или хочешь, чтобы хозяин за мной сам пришел, уши гнилые роняя?

– Конечно, уж куда веселее выйдет, если он придет за мной, – проворчала я.

– За тобой не придет, – заверил меня Коуп. – Ну? С?

Пальцы сжимали лук и умоляюще вздрагивали.

– Да я за стрелами… В кармане всего десятка эффи медью, куда уж мне.

– Забирай! – рявкнул Коуп, выходя из себя. – Подумаешь, долг – СОТНЯ! Мне он почти даром достался!

– Эй, эй! – я заслонилась ладонью от его хмельного духа и вспомнила про Святошу, с которым рассчитаться будет куда легче. Стоило попытаться. Если у него что-то осталось, конечно.

Я пообещала, что скоро вернусь, и отправилась искать напарника. Когда я закрывала за собой дверь, в спину мне дышало злобно-покровительственное рычание оружейника.

Безлунными пасмурными ночами постоялый двор под названием “Луноликая Дева” – а среди постоянных посетителей “Бревноликая Стерва” – легко было отыскать по запаху, что было на пользу всем. Сначала туда, держа носы по ветру, шествовали праздные мужчины, слегка путаясь в ногах. Затем тот же запах приводил в кабак их женщин, которые либо разделяли трапезу с возлюбленными, либо уволакивали их под родной кров. Печальные будни захолустья.

Святоше до всего этого было куда меньше дела, чем мне. Ему было без разницы, где сбросить сумки, лишь бы там было тепло и кормили хоть чем-нибудь. Чем – неважно.

Я толкнула дверь ногой. Вырвалась на свободу одуряющая смесь ароматов крепкого табака, пота и пойла. Несмотря на ранний час, здесь уже можно было вешать топор. Гвалт стоял неописуемый и безумный, но посетители “Стервы” говорили не для того, чтобы быть услышанными. Большей частью они орали местные баллады о нелегкой жизни контрабандистов, каждый свою. Кто-то даже придумывал слова на ходу. Захолустье пестрит дарованиями. Я зажмурилась, чтобы едкий дым не лишил меня зрения, и шагнула внутрь – так же, как и в лавку Коупа до этого.

Что поделать, переступать пороги здесь приходится с великой осторожностью.

Напарника я отыскала по блеску его любимой серьги в ухе, которую он не снимал никогда. Если бы не блик, который она поймала во время его игрищ с двумя разряженными в пух и прах воплощениями женственности, я бы вряд ли смогла рассмотреть его в этой цветастой куче-мале. Но винить его в такой тяге к прекрасному было сложно. Редкий мужчина способен перенести от четырех до шести лун полного воздержания, и после этого не приставать ко всему, что движется, а Святоша не приставал даже ко мне, хотя за время нашего с ним знакомства случалось всякое.

Я выждала, пока он оторвется от уха одной из своих пассий – у меня не было желания подходить – и помахала ему. Его бровь забавно вздернулась, и он, натянув на лицо развязную улыбку, которая не очень-то правдоподобно смотрелась и совсем ему не шла, извинился перед девушками и, поднявшись со скамьи, направился ко мне.

– И тебе привет, – оскалилась я, созерцая его недовольную мину.

– Чего тебе? – обреченно поинтересовался Святоша. – Не видишь, что я занят? Обязательно тебе нужно испортить веселье, Белка…

Я не выдержала и расхохоталась, настолько комичным казалось это выражение забитости в серьезных серых глазах напарника. Они были прекрасным инструментом в том случае, если Святоша не хотел платить женщинам за проведенную ночь. Как и внешность, на которую женщины такого сорта были почему-то особенно падки.

Светлоглазый и светлокожий, он был медноволос и тем сильно выделялся среди прочих обитателей этих мест – здешние все, как на подбор, светлоголовы. Отличал его и рост – он был заметно мельче коренных жителей, хотя и низким его нельзя было назвать. Тяжеловесность и грузность, поголовно присущая местным удальцам, отсутствовала у него напрочь – двигался он как-то по-рысьи, хватко и точно. Черты лица у него были острые и угловатые, а брови часто хмурились. Скулы выступали с несвойственной степенным северянам хищностью. Бриться он не любил, но борода у него росла неплохо – и всегда бывала либо заплетена в короткую косичку, либо криво обкорнана ножом в приступе раздражительности, которые на него временами находили.

Странностями в облике и нраве Святоша был обязан своему происхождению. Родился он в южном портовом городке. Для одной из тамошних “жриц любви” он стал тем, что в шутку называют “щедрыми чаевыми”. Судя по всему, ими она была обязана моряку-северянину, хотя никто не знал точно. Рос Святоша в борделе, где работала его мать. Он начал подавать напитки да драить полы, едва научившись ходить и говорить. Вспоминал он об этом без злости, но все же уплыл на север с пиратами, стоило только пробиться первым усам.

На память о счастливом детстве ему осталась глухота ко всем видам оскорблений, за исключением одного, ставшего его слабым местом.

Все, что хоть как-то походило на “Да я твою мать…” или “Ступай-ка в бордель и передай привет своей мамаше…”, было для него чем-то вроде сказочного зелья боевого бешенства. За это от него вполне можно было схлопотать кинжал меж ребер.

Об этом ему пришлось мне рассказать, когда после одного такого случая мы крупно влипли – он от всей своей широкой души раскатал по стене пьяного чинушу из Раллезе. Он бы его и убил, если бы не я, ибо язык у несчастного оказался на редкость длинным.

Ноги мы тогда уносили весьма спешно – и потеряли благодаря этому весьма жирный маршрут. Объяснений я потребовала уже после, чтобы разобраться, удивлена я или злюсь. Это был первый раз при мне, когда словами Святошу удалось пронять. Долго уговаривать его не пришлось.

Отчасти это объясняло и его прозвище – им его наградили товарищи по недолгой солдатской службе за необыкновенно галантное отношение к шлюхам.

– Смешно тебе, да? – осведомился Святоша, прекратив рисоваться.

– Очень, – заверила я его. – Не одолжишь сотню, а?

– Сколько? – изумленно переспросил напарник.

– Брось меня разыгрывать, а? Одолжи, ну пожалуйста.

Светлый ус Святоши, который он смазал чем-то блестящим, чтобы залихватски подкрутить, задергался и распрямился. Девушки, которых он перед этим оставил, косились на меня подозрительно и злобно.

– Зачем? – спросил Святоша строго.

– Я тебе покажу, – пообещала я. – Поверь, оно того стоит.

Святоша поглядел на меня, обреченно вздохнул.

– Погоди. Дай отлучиться ненадолго.

У нас тут с хранением денег настоящая беда. Большей частью обитатели Семихолмовья стараются их просадить поскорее оттого, что иначе их либо выбьют, либо украдут. Те из нас, кто пытается копить, имеют свои тайники, но известны они только хозяевам. Я не пыталась, а вот Святоша упорно откладывал часть из своей доли в кубышку.

Вернулся он довольно скоро – боялся, должно быть, что его спутниц успеют перехватить другие сладкоежки.

– Держи, дитя, – покровительственно сказал Святоша, протягивая мне кошелек. – Купи куколку.

– А в глаз? – благодарно спросила я, чувствуя в руке тяжесть монет.

– Лучше в нос, – посоветовал Святоша. – Может, выпрямишь.

У него самого нос был чуть кривой и с горбинкой. При мне этот нос ломали раз девять, не меньше. До меня тоже вроде бы пару раз было.

От избытка чувств я чмокнула его в давно не бритую щеку и, подбросив на ладони кошелек, взяла курс на выход. Уже на пороге я обернулась и встретила утомленный и злой взгляд одной из девушек. Святоша предпочел ее подругу. Я пожала плечами и вышла.

Коупа я застала за попыткой наполнить желудок. Он сидел за прилавком и жевал краюху хлеба с таким лицом, словно она его оскорбила лично, и теперь он ей мстит.

– Завтракаешь? – полюбопытствовала я.

– Вернулась-таки, – буркнул Коуп.

– Куда я от тебя денусь?

Оружейник снова вынес мне лук и отдал прямо в руки.

– Какое чудо, – сказала я, с наслаждением проводя пальцем по узорам на оружии. – Я, пожалуй, могла бы поверить, что он и впрямь откуда-нибудь из-за Девяти Стражей…

Сложный рисунок узора, казалось, неуловимо менялся каждое мгновение, вызывая в памяти то морские волны, то мох на мраморе. В какой-то момент я с удивлением обнаружила, что, отвернувшись, не могу вспомнить его. Появилось и тут же исчезло щекочущее предчувствие чего-то недоброго. Так лисицы, должно быть, чуют приближение собак, сидя у себя в норах.

– Тебе не жалко его продавать? – спросила я.

Мало кто знал, что Коуп, якобы презиравший всякое колдовство, в своей запираемой на ржавый висячий замок мастерской не спит ночами, пытаясь повторить на своем оружии эльфийские волшебные узоры. Клинки эльфов не нуждались в заточке и были бритвенно-остры для врагов, но безопасны для хозяев. Луки имели свойство направлять стрелы, и не совсем ясно, что прославило эльфийских лучников – мастерство или магия. Отделка лучших произведений Коупа была великолепна… но с колдовством все не ладилось. Странно думать, что захолустный оружейник сможет разгадать тайну, оказавшуюся не по зубам мудрейшим адептам Долины Магов. Но он верил в себя. Когда-то.

Я снова отвела взгляд от лука и попыталась вызвать в памяти рисунок. Тщетно. Порой видишь сон и не можешь вспомнить его поутру.

Оружейник ухмыльнулся, но как-то грустно.

– Знаешь, что, звереныш? У меня так не выйдет. Никогда, даже если я у Неба бессмертие выторгую. Не хочу на него смотреть. Да и мастера, небось, не для того его делали, чтоб он у меня пылью покрывался.

Я невольно вскинула голову и повернулась в том направлении, где за дощатой стеной, зелеными кинжалами горных елей и серыми осколками скал в вечном молчании смерти высились, устремляясь в серебряные осенние небеса, вехи эльфийских дорог – Девять Стражей, ныне пустые и забытые.

Иногда в таверне, если забредет талантливый менестрель, можно услышать старинные песни о волшебной дороге в Тсе Энхэль Асуриат, Царство Первых Лучей. Если верить им, то теперешние Девять Стражей давным-давно назывались Дорогой Зеленых Теней и, поддерживаемые неразгаданной магией эльфов, вели в их неприступное королевство.

Кто-то поет, что там, за вершинами Итерскау, Царство цветет по-прежнему, навсегда отказавшись от любой связи с внешним миром. Кто-то поет, что та единственная война, которая продлилась ни много ни мало шесть веков, все же довела эльфов до падения. Но если она была выиграна, почему Царство осталось закрыто для людей? А если нет – почему ныне живущие среди людей эльфы избегают даже говорить о нем?

Можно взбаламутить тучи книжной пыли, пытаясь докопаться до правды, наглотаться ею под завязку и так и не понять, что случилось. Большая часть баллад – если вообще можно на них полагаться – под грозную мелодию указывает на великую гордыню эльфов и на то, что их могущество обратилось против них. Чем не причина, с одной стороны.

А с другой стороны, попадаются всякие мечтатели, которых не устраивает такое объяснение. Если у такого достаточно покосилась башня, а жизнью он особо не дорожит, он отправляется к Девяти Стражам и пытается пройти через них. Я знала парочку таких. Неплохие ребята… были. Чаще всего это полукровки, смешанная кровь эльфа и человека – наироу, как их зовут у нас на севере. Отчего-то они куда больше любят свою эльфийскую половину – все, как один. И гордятся ею, кажется, стократ сильнее, чем эльфы своим целым. И, хотя я тоже наироу, я, признаться, этого не понимаю.

В общем, никто не может с уверенностью ответить, почему погибло эльфийское королевство. А слой пыли на этой истории становится все толще и толще с каждым веком.

Как-то раз, во время очередного похода за ушами местных гоблинов-недомерышей, мы со Святошей наткнулись на эльфийскую гробницу. Она решила обрушиться, и мы едва не разделили ложе с ее обитателями, но мне тогда удалось вынести оттуда брошку из светлого и невероятно легкого металла. Соловей, в лукавых глазах которого поблескивали розовые камушки.

Следующей ночью пошел проливной дождь. Я стояла под его струями, позволяя им хотя бы частично смыть с себя пыль и грязь пути, когда брошка случайно выпала из кармана, и дождь попал на нее. И тогда словно свеча вспыхнула посреди мокрого леса: соловей ожил, взлетел и мы со Святошей, обомлев от изумления и восторга, стояли под дождем и слушали странно завораживающую, ломко-мелодичную балладу на языке, которого и сами эльфы давно не помнят.

Когда замер последний аккорд, плоский соловей захлопал крыльями и рассыпался облачком золотисто-алых искр, что падали в мокрую траву и быстро гасли. Через миг от него не осталось и следа.

Стыдно признаваться, но я тогда расплакалась не хуже потерявшего игрушку ребенка. Что до Святоши – поначалу казалось, что этот случай никак его не тронул, но потом я видела, как он при помощи охотничьего ножа и стрелы пытается воспроизвести этого соловья из деревянного бруска, насвистывая ту самую песню.

Я и сейчас могу вспомнить ее в мельчайших подробностях, до последней трели. И каждый раз, когда я ее вспоминаю, я снова вижу черный пустой лес, белое пятно луны сквозь тяжелые тучи, тающий в холодном воздухе сноп искр, и ядовитая иголка тоски ворочается в моей груди и входит туда чуть глубже. Небо опускается ниже, и из переливающейся бесконечности превращается в глухой таз, о перевернутое днище которого я больно ударяюсь лбом.

Я бросила кошелек на прилавок, и Коуп сгреб его своей ручищей, приложив к луку два битком набитых колчана. Я повесила их на плечо и, захватив лук, сказала:

– Ну, до случая, Коуп. Радуй меня новыми плодами твоего воспаленного разума.

Коуп, чье настроение, видно, вконец испортилось, только кивнул. Когда я была уже на пороге, он меня окликнул:

– Звереныш!

Я обернулась.

Оружейник задумчиво поиспепелял меня пропитым взглядом и сказал:

– Ты эль сегодня забыла. Захвати в следующий раз, хорошо?

Это как болезнь. У этой красоты есть смертельное свойство оставаться в памяти навечно, присасываться к человеческой душе, как огромная пиявка. Словно таким образом она пытается выжить, лишившись тех, кто раз за разом воссоздавал ее делом.

Иголка в груди дрогнула, замерла. Я кивнула и вышла.

Под моими ногами обиженно захлюпала слякоть.