Текст книги "Второй Шанс (СИ)"

Автор книги: Архелия Шмакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Тем временем уже совсем близко звучал гоблинский рог, и слышались странные перезвоны, и казалось все это таким жутко несовместным с эльфийской стариной… У меня возникло ощущение, что я смотрю на труп прекраснейшей из женщин, в котором кишат опарыши, и я содрогнулась от омерзения. А гоблины нахрипывали какие-то свои песнопения, и вот спустя несколько минут я снова погасила огонь: ноги все-таки вывели меня к устроенному ими стойбищу. Кажется, я могла бы выйти к нему и в полной темноте. Просто по запаху.

Костров было пять или шесть, но все жители стойбища сосредоточились около одного, наиболее яркого. Нет, они точно выходят на поверхность: если местными грызунами и насекомыми прокормиться труда, может, и не составит, то дрова они явно тащат сверху. Иначе откуда дереву взяться? Да еще в таких количествах?

Часть черно-желтых в отсветах пламени гоблинов скакала вокруг главного костра. Движения у них были угловаты и как-то неестественны, а большие круглые глаза закатывались под самый лоб. На валуне, который они, похоже, долго откуда-то тащили, восседал шаман. Видно было, что он не просто наблюдает, но и принимает в ритуале некое участие: в обеих руках – или лапах, все-таки? – он держал одинаковые глиняные сосуды, которые то приближал к пламени, то снова отодвигал.

Все, кто охотятся на гоблинов по осени, знают: именно после таких ритуалов их легче всего бить. Какое-то время после этих танцев они будут, точно бешеные, кидаться на каждого, чей запах им не понравится – а не нравится им почти все, что они чувствуют в этом состоянии – зато потом пару дней проваляются, как желуди под дубом.

Но само действо я наблюдала впервые. Зачем они вообще это делают?

Гоблины, не принимавшие участия в ритуале, старались даже не приближаться к кругу танцующих, испуганно поблескивая глазами из грубых подобий шалашей и шатров, разбросанных вокруг. Вот шаман, который выглядел так, словно вывалялся в вороньих перьях, намазавшись перед тем смолой, встал на камне, поднимая руки с сосудами, и провозгласил что-то на их скрипуче-каркающем языке. Круг танцующих замер. Шаман начал петь, а остальные – покачиваться в такт, достав из лохмотьев и шкур, служивших им одеждой, грубо вытесанные каменные ножи. Только теперь, когда они остановились, я заметила, что какие-то плошки стоят и вокруг костра.

Шаман продолжал свое трескучее пение, поднимая сосуды все выше. И вот, когда он замер, все гоблины, принимавшие участие в танце, одновременно подняли руки с ножами, без малейших колебаний надрезали себе запястья, и кровь темными струйками потекла во все плошки разом. Отложив кинжалы, гоблины взяли сосуды с собственной кровью и по очереди протянули их шаману, который разлил ее по своим кувшинчикам.

Кухарят, значит. Мне почему-то стало смешно. На несколько мгновений. А потом я ощутила какую-то вязкую, ползучую силу, которая струилась от тех самых двух кувшинчиков, которые шаман держал очень бережно. Остальные гоблины выглядели теперь проснувшимися, но измученными, держась за надрезанные руки. Шаман резко прикрикнул на них, по-видимому, повелев расходиться, что те и сделали, начав медленно разбредаться по шалашикам. Мне теперь было отчаянно интересно, что это такое он сотворил из крови собственных товарищей, но я еще не настолько потеряла разум, чтобы пытаться это выяснить... Разве что... Не попытаться ли еще раз вспомнить старые недобрые времена, раз уж пошло такое веселье?

В школе был специальный класс, в центре которого помещался огромных размеров шар из полупрозрачного кристалла. Какова была его природа, мы не знали, но каждый день учителя и мастера магическим образом меняли освещение класса, запахи и звуки, а затем сажали нас вокруг него и приказывали смотреть в центр. Предполагалось, что так мы учимся “различать неразличимое” и слушать самих себя, чтобы лучше чувствовать и понимать магические законы. В обычных классах те, кто добивался больших успехов в созерцании, становились адептами Лоорэ, а в нашем классе, как водится, умников не нашлось. Но я же тут вроде в последнее время обзавелась каким-то талантом, нет?..

Шаман спустился с камня и поставил сосуды на гладкий пол около костра. Распростер свои тощие руки над ними и начал что-то бормотать. Я наблюдала за ним и вызывала в своих мыслях образ того самого огромного шара, помещая эти кувшины в тот самый центр, куда когда-то пялилась по несколько часов в день. Кристальные глубины тут же начали рябить и отзываться, меняя свою природу, но ничего определенного я увидеть не могла. Только череда невнятных и быстро ускользающих видений, из которых, согласно пройденным урокам, мне еще предстояло вычленить нужное...

Только времени сейчас у меня было меньше. Намного. Шаман вздернул уродливую, истыканную перьями голову и посмотрел прямо туда, где за постаментом из темного камня пряталась я. Я была совершенно уверена, что ему меня не разглядеть, но, по-видимому, зря...

Древнее строение заполнилось оглушительным верещанием старого гоблина, призывающего подмогу. Увидев, как его сородичи спешно выбегают из своих шалашей, я осознала, какую жуткую ошибку совершила, недооценив этого дикого мага. Мгновением раньше, чем его искривленная зимами рука указала гоблинам на меня, скрытую статуями, я уже метнулась обратно в спасительную темноту. Каменный пол слегка подрагивал. Я надеялась найти углубление, в которое можно будет забиться и дождаться, пока гоблины успокоятся, но шум, визг и топот слышались уже прямо за моей спиной. Собственно, имеет ли значение, в какой именно момент я все-таки получила по голове дубиной?

Ни капли, по-моему. Так мне и надо, честное слово.

Глава 15

Вблизи глаза гоблина показались мне огромными до сумасшествия. Он поднес кувшин совсем близко к моему лицу, и запах зелья ударил в нос не хуже дубины. Я дернулась и закашлялась, от вони заслезились глаза, а к горлу подступила тошнота. Рассудок мой начал мутиться, а Марр схватил меня за подбородок свободной рукой и сжал его костлявыми пальцами, заставляя меня открыть рот. В тот момент я, наверное, вполне способна была перекусить что-нибудь железное – с такой страстью я сжимала челюсти. Однако помощь товарищей и тут оказалась Марру кстати: их пальцы впились в мои щеки, а кто-то умный догадался, наконец, зажать мне нос. Мои губы раскрылись сами собой, и не успела я вдохнуть, как густая, пряная и отвратительная жидкость заполнила мой рот. Я искренне пожелала, чтобы меня тут же и вытошнило. Прямо на чертова шамана.

Мои внутренности начали скручиваться в узел… Волна жгучей мути родилась где-то под грудью и начала стремительно заменять собой все: кровь в моих венах, воздух, который я выдыхала, мысли, которые продолжали судорожно метаться в угасающем сознании… На грани слуха застучали барабаны, мои глаза начали закатываться, и я уже приготовилась к новому обмороку, отчаявшись противиться действию зелья.

Но спасительное забытье все не наступало, а гоблины, как только их шаман закончил лить в меня отраву, тут же отпрянули. Я подняла мутный взгляд на Марра, пытаясь открыть рот и сказать… что? Ни звука произнести не получалось. Ощущение было такое, будто рта у меня и вовсе не было. Как и рук… и ног…

За спиной шамана, казавшегося мне теперь только расплывшимся темным пятном, полыхал костер. Барабаны продолжали стучать где-то на самом краю рассудка. Дух мой оказался в плену скованного колдовским отваром тела и яростно метался теперь по своей темнице. Перегрызть Марру глотку… а лучше толкнуть этого уродца в огонь, вот смеху-то было бы… было бы так весело, если бы все эти перья на нем вспыхнули… так весело…

Мне показалось, что костер, на который я смотрела, пока это желание билось во мне, точно муха в паутине, ожил. Он смотрел на меня. Он улыбался. Мне было совершенно невдомек, откуда эта уверенность и ощущение… родства?

Пляска огненных языков и ритм барабанов внезапно оказались связаны единым танцем, и откуда-то из самой глубокой и темной пропасти моего неожиданно расширившегося разума, пропасти, которую я до сих пор даже не осознавала, стали подниматься тяжелые, но мощные волны неясной Силы. И тогда я услышала.

Что-то изменилось вокруг. Стало светлее. Казалось, что все пространство, окружившее меня, поросло синеватыми мерцающими травами, и посредством этих трав мир говорил. Холодная порода под моими коленями, костер, валуны… вдруг обрели голоса. Они не были похожи на человеческие, как и язык их ничем не напоминал ни один из тех, что мне доводилось хотя бы слышать. И, тем не менее, я его понимала… каким-то чутьем… внутренним слухом.

Тебе понравилось бы, если бы эти перья вдруг стали просто маленькими, красивыми искорками?

Да. Очень.

Ты этого правда хочешь?

Еще как!

Хорошо.

В мой слишком огромный, переставший помещаться в маленькое тело разум, ворвался жуткий вопль, из которого восприятие безошибочно вычленило изумление, ужас и боль.

Продолжай.

Хорошо.

Огонь танцевал вокруг меня, радуясь своей свободе, и музыкой ему служили крики гоблинов. На миг мне показалось, что я – не внутри моего тела, а вовне, и голубые травы опутывают мои ноги, руки, прорастают в моих волосах – а тело радо этому, радо впустить в себя эти тусклые лунные стебли. А вокруг него, в опрокинутой прозрачной чаше, нарисованной окончательно закусившим удила воображением, бушевало пламя, пожирая все, до чего дотягивалось: шатры, сухую солому шалашей и их обитателей, часть из которых уже бросилась бежать. Не врассыпную, как можно было ожидать, а строго придерживаясь какого-то определенного направления. “Выход!” – всплыла на дне чаши неожиданная мысль, и мое тело ответило ей, отправляясь следом за ними. Огонь остался за моей спиной, шепча слова прощания, а я с любопытством следила, как они оборачиваются на меня, верещат и пытаются бежать еще быстрее. Причинять им вред я уже не видела смысла: ни один из них больше не осмелится поднять на меня свою когтистую лапу.

Путь лежал через коридор из темного камня. Было темно. Гоблины прекрасно обходились без света, а я снова зажгла магический фонарь. Только наблюдая пляску теней за встречными статуями, я сообразила, что даже жесты мне для этого не понадобились. Прозрачная чаша двигалась вместе со мной, и я остро воспринимала все, что попадало в ее пределы. Тело не очень хорошо слушалось меня в странном нынешнем состоянии… однако мир в области чаши повиновался мне беспрекословно, что с лихвой возмещало эту неприятность. Теперь я повелевала голубыми травами: повинуясь моей воле, они пронизывали толщу камня и позволяли мне чувствовать каждое колебание воздуха. Скоро я поняла, что свет мне не нужен, ибо вовсе не глаза вели меня по этим старинным тропам…

Времени для чаши, которая была мной, не существовало. Поэтому я не могла сказать, через сколько часов, мгновений или дней коридоры и ступени вывели меня к огромным воротам – даже не так – вратам, около которых сгрудились умудрившиеся не потеряться и не заблудиться гоблины. При виде меня они заверещали и утроили усилия, пытаясь открыть их. Но ворота явно были тяжеловаты для этой кучки. Я удивилась тому, насколько эти противные существа мне сейчас безразличны, и сосредоточила свое внимание на дверях. Голубые стебли метнулись к ним и оплели их так туго, что по древнему камню мгновенно заструились трещины.

Что сталось с гоблинами, я уже не увидела, потому что из-за ворот хлынул слишком, слишком яркий свет, а следом ворвался разъяренный ледяной ветер.

Это было настолько резко, внезапно и ослепительно, что чаша моего сознания разбилась с хрустальным звоном, а чувства вновь сузились до одного крошечного ее осколка… который через миг погас в мути нового, последнего на сегодня забытья.

…Я пришла в себя от холода. Мерзла до ужаса щека, которой я прижалась к каменному полу. Прошло, наверно, несколько минут прежде, чем меня накрыло волной неимоверной усталости, заставившей тело возопить в муке, моля об одеяле. Теплом, большом одеяле. Которое лежит на кровати, стоящей в уютной комнатке какого-нибудь трактира, где в зале весело трещит камин, а милая пухлая служанка разносит вино с пряностями.

Картинка представилась мне так ясно, что я расплакалась от невозможности оказаться там прямо сейчас. Пошевелиться оказалось очень тяжело, но с помощью неимоверных волевых усилий и площадной брани мне все-таки удалось встать на ноги. Удивительно, неужели совсем недавно по моему желанию занимались пожары, а каменные двери слетали с петель?

Однако, оглядевшись, я поняла, что мне все это не приснилось. Резные врата так и лежали на заснеженном склоне, покореженные и удивленные, утратившие свое пугающее величие. Гоблины наверняка обращались с ними уважительнее. А вот и они, кстати: несколько трупов, которые уже успели слегка заиндеветь. Судя по позам, в них не осталось ни одной целой косточки, чего и следовало ожидать. Мной овладел короткий приступ безумного смеха. Марр, наверное, и понятия не имел, как все может обернуться, иначе никогда бы не заставил меня пить эту свою дрянь…

При воспоминании о вкусе и запахе шаманского зелья меня затошнило, а потом началась долгая, тяжкая и тугая рвота. Когда мой желудок, наконец, перестал ползти в направлении горла, мне стало намного легче. Слабость, правда, еще усилилась, но теперь она угнетала меня меньше: такой-то беде легко было помочь крепким и сладким сном.

Я выпрямилась и огляделась. Выбитые мной врата, как выяснилось, были вделаны прямо в скалу. Никакой резьбы, никаких изысканных колонн, словом – ничего, что выдавало бы присутствие того огромного подземного сооружения, в котором мне случилось побывать. Отчего-то я была уверена, что та зала, в которой обосновались гоблины – лишь часть его и, вероятно, не самая большая. Хотя… кто знает?

День был светлый и безветренный, хоть и морозный: горы укрылись снегом, а над моей головой сияло зимнее небо во всем великолепии своей холодной синевы, которую редкие облачка только оттеняли, но никак не могли нарушить. Аутерскаа по-прежнему возвышались там, где им было положено. Меня обступал хвойный лесок, хранящий следы вмешательства гоблинов: многие деревца потоньше да послабее были срублены или просто изуродованы. Духи этого места, наверное, будут мне благодарны за избавление от головной боли. Было очевидно, что мне следует просто собрать в руки остатки сил и идти в сторону Ветрил Мира: в такой день отыскать своих будет куда проще.

Вид яркого, ликующего солнца и бриллиантового снежного одеяла под ногами будто вдохнул в меня новые силы, которым иначе взяться было бы просто неоткуда. Ну что ж, вперед, стойкий деревянный солдатик. Будем же верить в то, что беды скоро кончатся… а то ведь никаких стальных яиц не напасешься. Особенно, если природа с самого начала… не снабдила.

Мне предстояло покинуть лесок и направиться к тому самому пологому холму, с вершины которого мы перед метелью любовались Песней Неба. Ноги мои проваливались в снег уже едва ли не по колено, и я возмечтала о снегоступах, но где их тут взять?

Взобравшись, наконец, на холм, я перевела дух... и поразилась тому, насколько разнится нынешний вид на Аутерскаа с тем, что я наблюдала в первый ненастный вечер. Теперь они казались огромными стенами исполинского замка, и я все ждала, что где-то наверху непременно взовьется стяг.

Пики тоже блестели: метель не обошла их вниманием. Какое-то время я зачарованно любовалась открывшимися чудесами, а потом неожиданно для самой себя начала звать Святошу. Меня охватило такое жгучее желание увидеть человеческое лицо, что я, наверное, обрадовалась бы и магу из Адемики… или Гведалину, например. Сколько времени я пробыла под землей? Сколько провалялась без сознания? Ищут ли меня все еще? Искали ли вообще?

Эхо стремительно разносило мои крики по всей округе, но что они могли против многовековой, непоколебимой тишины? Мое одиночество особенно остро ощущалось здесь, на открытом всем ветрам холме. В целом мире не осталось никого, кроме меня и Аутерскаа, твердыни холодного зимнего света, чарующей и устрашающей одновременно… Да тот ли это вообще мир? Не вывели ли меня глубинные дороги в какую-нибудь смежную действительность? После того, что со мной произошло, я уже ничему не удивлюсь.

Я смотрела на пики, не отрываясь и не моргая, глаза начинали болеть и слезиться, а в голове была одна только вода. Не выживу, не выживу, замерзну, умру от голода… Нечем охотиться, за спиной – лиги и лиги опасных горных троп и лесов, а впереди – и вовсе страшная неизвестность, олицетворенная кряжами Аутерскаа. Что делать? Кого искать? Где?

– Свято-о-о-оша-а-а-а!.. – горы огласились новым воплем отчаяния.

– Ау-у-у!.. – донеслось внезапно откуда-то снизу. Голос, знакомый голос!

Я заорала с удесятеренной силой, хотя пару мгновений назад была уверена, что уже ничего из себя не выжму, кроме хрипа и рыданий. Побежала – и откуда только силы явились? – вниз, на ответный крик. После меня на снегу оставалась неровная стежка, сводящая на нет все совершенство зимних одеяний… Да ну и срань небесная с ними, в конце-то концов!

Дальше я помню, как рухнула в снег, поскользнувшись на спуске, как меня подняли из него сильные и до слез знакомые руки, как я утопла промороженным сопливым носом в душном меху куртки, и мускусный запах одежды, которая давно не знала стирки, показался мне самым удивительным и приятным ароматом на свете.

– Вот только реветь… не надо, – увещевал меня Святоша как-то очень сипло и неожиданно тихо. – Реветь – последнее дело. Ну, хватит, хватит.

– Давайте костер разведем! – Басх сейчас существовал для меня только в виде голоса откуда-то из-за спины напарника.

– Ну, не здесь же! – огрызнулся на него Святоша, продолжая мять варежкой мои растрепанные и кольями торчащие космы. – Я вот прямо в снегу тебе тут очаг устрою! Возвращаемся на стоянку.

– Не хочу никуда идти, – устало подала я голос, чувствуя, как ноги подкашиваются, и только его рука на ребрах не дает мне осесть обратно.

– И что с тобой делать, горе ты мое? Придется уж еще немного поплестись. Бледная какая! Посмотри-ка на меня, ну…

Напарник поднял меня за подбородок. Немедленно бросилось в глаза то, что борода, еще недавно бывшая туго заплетенной, теперь криво отрезана и варварски торчит. Волновался...

– Ох, ты ж...! – издал Святоша тихий возглас, глядя на мое лицо.

– Что? – удивилась я, когда его глаза потихоньку начали лезть из орбит.

– Господин ученый! Ну-ка, посмотри сюда, я же не один это вижу?

Из-за его плеча возникла слегка утратившая привычный лоск голова Басха и блеснула на меня своими изумрудами, которые тоже мгновенно округлились.

– Нет, я тоже…

– Что со мной не так? – я потребовала объяснений. Меня что, ударили в лицо, пока я валялась в обмороке? Или зелье Марра вызвало какие-нибудь жуткие превращения?

Ужас, я ведь и так никогда не была красавицей…

– Ну… как тебе сказать, – Святоша потер затылок. – Ты только не пугайся, но у тебя глаза какие-то… желтые.

– Желтые?!

– Какие ж они желтые? – возмутился Басх. – Уж золотистые скорее.

– Какая, к мраку, разница, раньше они такими не были, – отмахнулся Святоша. – Что это такое с тобой случилось?

Я снова уткнулась лицом в его меховое плечо.

– Давай позже, а?..

– Хорошо, – голос Святоши смягчился. – Ты не ранена?

– Нет.

– Слава небесам! Ладно, дай своим лапкам еще немного работы, грызун. Не переживай, поможем дойти...

...Уютный треск костра ласкал мой слух, но смотреть на него я боялась, вспоминая случившееся. Остаток дня и незаметно наступившая ночь выдались такими же морозными и спокойными, как и утро. Стоянка, которую Святоша устроил в скальном углублении, хорошо защищала от ветра, хотя в ней и не было так тепло, как могло бы быть в какой-нибудь уютной пещерке или пустующей берлоге. На моих руках были его варежки, и мне даже не удавалось вспомнить, когда это я потеряла свои. Впрочем, какая разница: лишиться ножа и топора было куда обиднее. Под ногами похрустывали наваленные еловые лапы. Святоша звякал котелком. Ноздри щекотал слегка пряный запах похлебки. Почти готово…

– Эй, – услышала я сверху. – Держи. Тощеват, козлина, но наварист.

– Спасибо, – поблагодарила я, принимая плошку. Святоша внимательно вгляделся в мое лицо.

– Сегодня отсыпаешься. Еще ночку покараулю.

– Железные глаза, что ли, нашел? – вяло запротестовала я. – Прошлой, небось, тоже не спал.

– В такую бурю только спать, ага. Разве что вечным сном. Если хочешь – откараулишь за меня как-нибудь. Когда в себя придешь.

– Если вы позволите… – вмешался Басх как-то неловко. – Мне… я мог бы… постоять на часах вместо вас.

Мы со Святошей воззрились на него с совершенно неприличным изумлением.

– Знаешь, книгочей, это не твоя чертова работа и не твое дело, – сказал напарник. Его слова прозвучали очень грубо, но я была с ним согласна. – Ты нам платишь – или мы тебе?

Басх вздохнул и отложил книгу, которую читал.

– Если уж начистоту… – начал он, спотыкаясь взглядом о наши лица. – Мне кажется, что все это… я имею в виду наш поход, разумеется… как-то вышло за оговоренные изначально рамки…

– Не умничай, а, – перебил его Святоша. – Есть что сказать – говори, а сопли по бревну размазывать не надо.

– Я это и собираюсь сделать! – вскипел Басх, стискивая свой фолиант и яростно полыхая очами. – Кто вам дал право так со мной обращаться?! Я хотел предложить помощь, хотел сказать, что не могу оставаться в стороне от всего, что вы делаете…

– Ну, вот и сказал, – равнодушно оборвал Святоша его излияния. – Спасибо. Серьезно. До или после полуночи заступишь?

Басх уронил челюсть и принялся моргать часто-часто, словно его заколдовали. Некоторое время он ошалело смотрел на Святошу, а потом перевел взгляд на меня. Я улыбнулась ему:

– Спасибо. Это нам и правда очень поможет.

Басх подобрал с пола свои зубы и кивнул:

– Тогда после полуночи. Я буду лучше соображать.