Текст книги "Второй Шанс (СИ)"

Автор книги: Архелия Шмакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Глава 2

В нескольких ярдах от меня за плетнем раздавалось взбешенное кудахтанье и летели перья трактирных кур. На стрельбище никого, кроме меня, не было, и я, наслаждаясь уединением, осваивала новое оружие. Свет вокруг меня стремительно мерк, так как забитое осеннее солнце уже почти скрылось за дальними вершинами, но мне это не мешало.

Я выпускала по мишени стрелу за стрелой, упиваясь странной легкостью, с которой натягивалась тетива, и ощущала особую охотничью дрожь, когда наконечник стрелы входил в поверхность круглого деревянного бруса. Умели ж делать, черти!

Я залихватски гикнула, когда очередная пущенная мной стрела вонзилась в оперение предыдущей. Не так уж часто мне удавалось это проделать.

– Лихачествуешь?

Стремительно обернувшись, я встретила насмешливо-доброжелательный взгляд Святоши. Он стоял у бревенчатой стены, скрестив руки на груди, и рассматривал меня. Его взгляд остановился на луке.

– Так вот оно что, – в своеобразной манере растягивая слова, сказал Святоша. – Милая вещица. Я понимаю, почему ты была так взволнована.

Я кивнула и протянула лук ему:

– Хочешь попробовать?

Святоша кивнул и взял лук. Он стрелял с хищной порывистостью, словно стремясь полностью подчинить оружие себе. Выпустив с десяток стрел, он оскалился. Глаза выдавали пробудившуюся жажду охотника. Выглядело жутковато.

– Да, на такую игрушку никаких денег не жалко, – сказал он, возвращая мне лук. – Но я предпочел бы свой старый.

– А что так? – полюбопытствовала я.

Святоша пожал плечами:

– Не доверяю я таким вещам. Сколько зим он видел? Я не люблю оружие, у которого есть собственное мнение. Где Коуп его взял?

– По дешевке у какого-то гробокопателя перекупил.

– Как-то так я и думал. Подожди, оно тебе еще советы начнет давать, как целиться.

Я продолжила свои упражнения, будучи слегка обескураженной. Какое-то время я старалась ощутить это самое “мнение”, о котором сказал Святоша. Не вышло. Лук был покорен, как юная девственница.

– А я-то думала, ты сегодня будешь занят на всю ночь, – заметила я, выдергивая из мишени стрелы.

Примостившийся на пустой бочке Святоша отрицательно качнул головой:

– Я теперь на мели. Остались какие-то жалкие медяки, на пиво да на жратву.

На миг застыв со стрелой в руке, я обернулась к нему:

– Вот мрак. Извини. Я верну, обещаю.

– Забудь, – буркнул в ответ напарник, дыша на, видно, начинающие замерзать руки. Из его приоткрытых губ вырвался белесый клуб пара.

– Нет, серьезно.

– Забудь, я сказал. Мне с тобой ввек не расплатиться, помнишь?

Я с минуту удивленно моргала, прежде чем поняла, о чем он говорит. Но ведь это было уже так давно...

…Огонь в камине угрюмо ворчал, требуя еще дров. Слюдяное окошко за ночь покрылось удивительными узорами: будто на ослепительно голубой скрижали горного неба вырезали песнь в таинственных древних рунах.

Я внимательно изучала их, за неимением иного занятия. Совсем рядом шуршало перо: начальнику местной стражи по долгу службы нужно было лично занести меня в список “гостей города”.

– Имя?

– Навелин, – других имен у меня тогда не водилось. В родном приюте бабушка Мэйв старалась давать нам имена покрасивее, веря, что это хорошо отразится на нашей дальнейшей судьбе. Я ей благодарна – несмотря на то, что заимствованное из какой-то старинной баллады “Навелин” явно пришлось мне не впору. Еще и Навкой дразнили когда-то.

– Фамилия?

– Нет.

– А прозвище есть?

Я пожала плечами.

Белкой меня окрестили позже, а тогда я была просто Навелин. Возразить против этого было некому. Страж порядка постучал кончиком пера по пергаменту. С пера сорвалась темная капля и нагло шлепнулась на окончание моего имени.

– Наироу, значит, – стражник кашлянул, – отметим.

Я сердито дернула себя за челку.

– Это имеет значение?

– Нет, совершенно. Просто я заметил, что наироу часто живут охотой, – стражник покосился в сторону моего нехитрого снаряжения. Оно состояло из старого лука, почти пустого и весьма потрепанного колчана и сумки, которая уже вся состояла из заплат. – Цель прибытия?

В никому не нужных горных крепостях словно специально подбирают князьков, у которых болезненное самодовольство еще за первые пять зим правления плавно перетекает в твердую уверенность, что все только и мечтают добраться до их довольно-таки жирных – несмотря на общую бедность городков – глоток. Я всегда сочувствовала страже в таких местах.

– Холодно. Хотела переждать холода и двинуться дальше на юг. Или вы против?

– Ни в коем разе, – тени на лице стражника заметались в поисках любезной улыбки. – Место постоянного проживания?

– Я нигде не живу.

Тени успокоились и расселись по местам в уголках морщин и шрамов.

– Значит, бродяжничаете?

Я невольно хихикнула – то, как это прозвучало, показалось мне забавным.

– Можно и так сказать. А что, это сильно противозаконно?

На меня уставился строгий кольчужный перст. Вообще-то, в богатых такими вот княжествами горах Сандермау бродяжничество не является нарушением закона, как на Юге Просвещенном, но, поскольку княжества пытаются ему подражать, странников здесь воспринимают недружелюбно.

Забывая, между прочим, о том, что на Юге Просвещенном бродягами называют не охотников и ремесленников, а нищих. Коей я не была. По крайней мере, уже какое-то время.

Но судьба не дала стражу правопорядка извергнуть на меня водопад истин. От удара чьей-то ноги распахнулась окованная железом дверь, дробно посыпался град ругательств, и две кольчужных фигуры втолкнули в комнату одну некольчужную, рыжую и изрядно избитую.

Рыжий парень ежесекундно слизывал кровь с разбитых губ. Одет он был совсем не по погоде: рваная, обнажающая иссеченное шрамами плечо груботканая шерстяная рубаха от горного мороза не спасет. Штаны вроде бы теплые, но что в них толку, если их хозяин бос. На его лице не было ни единого места без ссадин и кровоподтеков, а один глаз заплыл. Ему миновало не больше двадцати пяти зим.

Мне самой тогда было девятнадцать.

Руки в толстых, мехом отороченных перчатках, толкнули его на пол, рывком подняли. Парень, видимо, уже не мог стоять без посторонней помощи, потому что рухнул как подкошенный, стоило им только его отпустить. Стражники начали поднимать его пинками.

Мне стало нехорошо:

– Может, хватит?

Бравые защитники честных граждан в удивлении обернулись. Их жертва оторвала лицо от каменного пола и сумрачно глянула на меня. Собственно, это вроде бы меня и не касалось. Но мне не нравится смотреть, как бьют лежачего.

– Мы эту падлу по горам аж седмицу ловили, – выплюнул сквозь зубы один из стражников и наградил-таки парня еще пинком.

Парень так и не проронил ни звука. Я почувствовала к нему невольное уважение – сама бы такого не выдержала, голосила бы вовсю и молила бы о пощаде.

– Убить его мало! – подтвердил второй стражник и плюнул на парня. – Семь ночей сосульками мочились, все задницы себе отморозили из-за него и его крали...

Договорить он не смог. Гнев пленника явно оказался сильнее боли, и он выкинул такой финт, какого обычно не ожидают от избитого человека, ничком лежащего на полу.

Рыча, он извернулся, помогая себе одними ногами – руки у него были туго связаны – ухитрился вскочить, и через миг его зубы оказались в дюйме от горла стражника, не удержавшего при себе свои слюни. Второй не растерялся и ударил парня древком алебарды между лопаток. Парень упал, и они снова принялись его пинать.

Со сдержанностью у меня всегда было плохо. Сколько раз я обещала себе, что это точно в последний раз, что больше никогда, что...

– Прекратите! – закричала я, и стены тоже закричали – моим голосом. – Перестаньте же!

Их начальник все это время стоял и просто смотрел, скрестив руки на груди и явно не собираясь вмешиваться. Взгляд его был сух и снисходителен. И до меня никому дела не было. Я судорожно соображала, что же делать, ведь они забьют его до смерти. А ночные кошмары потом будут мучить меня! Как будто их и без этого мало выпало на мою долю!

В ярости от собственного бессилия я совершенно потеряла контроль над собой и, не думая уже, что делаю, схватила со стола чернильницу и запустила ей в одного из стражников. Она угодила ему в шлем, но забрало он перед тем поднял совершенно зря.

На меня, истекая чернилами и осколками, воззрилось страшное черное существо из деревенских сказок, яростно сверкая глазами. Я запоздало вспомнила, что эти чернила смыть нельзя. Они сойдут сами… если повезет, то через пару седмиц.

Напарник существа, вылупив мутные от чужой боли глаза, смотрел то на него, то на меня. Я поняла, что вляпалась. Мне неожиданно понравилась мысль вскочить на стол и начать бросаться в них всем, что попадется под руку. Все равно мне теперь...

– Серг, Эрвен, – скучающе произнес начальник, – хватит.

Черный стражник усиленно тер лицо, пачкая кольчужные навершия перчаток чернильными разводами. Молот неприятностей над моей головой недоуменно покачивался и никак не мог выбрать сторону. Узник лежал на полу лицом вниз, его плечи тяжело поднимались и опускались. Я заметила лужицу крови под его волосами.

– Отведите его в камеру и заприте. И хватит его избивать, а то он не доживет до плахи, – приказал начальник. – А потом, Эрвен,сходи-ка к Перету, может, он знает, как тебя отмыть.

Вспоминать легко. А как меня тогда колотило…

Стражники не стали пытаться поднять пленника. Они схватили его за ткань рубахи и просто поволокли. Я бессильно проводила их взглядом, понимая, что нарываться бессмысленно, больше я не смогу ничего сделать. По крайней мере, они его не убили. При мне.

Когда дверь в каменный мешок захлопнулась за ними, я обернулась к начальнику. Дружелюбия в его глазах больше не было, и я почувствовала себя крайне неуютно.

– Вы внесены в список гостей, – сказал начальник стражи, – можете идти. Но я бы на вашем месте долго тут не задерживался.

– А в чем этого парня обвиняют? – вопрос вырвался у меня прежде, чем я успела его осмыслить.

– Солдатом он был, – скучающе зевнул страж. – Он у племянника нашего князя под началом служил. Ай, какой парнишка был, племянник-то! Ну, гуляка, дело-то оно молодое... И однажды перебрал. С кем не бывает? А этот в отряде был недавно, переведен откуда-то. Ну, ясно, друзей не завел еще. Так вот, как командир стал с ним шутить, а тот молчал-молчал, да вдруг бросится на него, кинжал к горлу приставил… И приказывает – племяннику князя приказывает! – заткнуться. Кто будет чернь слушать?

Сурово, конечно, со стороны солдата. То ли пьян был... То ли зол. Настолько, что потерял всякий страх.

– …и этот кинжал ему в горло и всадил. А потом сбежал, и вот седмицу мы его искали в горах.

...Трактирчик в городе оказался очень уютным, несмотря на низкую плату за постой. Сквозь хорошо утепленные стены до меня не могли дотянуться холодные и колючие пальцы суровой северной зимы, а золотой парчи на постели мне и не надо. Первые несколько дней я почти не выходила из своей комнатки, отогреваясь после долгого и трудного пути. Приютивший меня охотник – дядюшка Би – после своей кончины оставил мне достаточно эффи, чтобы не отказывать себе иногда в стакане горячего вина с пряностями, и это делало меня совершенно счастливой.

За неимением других занятий я иногда вспоминала произошедшее и гадала, повесили того солдата или нет.

Прошло четыре дня, в течение которых трактир беспрестанно кутался в метели и пургу. И вот наконец-то выдался вечер, когда сквозь иней на стеклах проступили-таки звезды и огромная горная луна. Я сидела в общем зале и потягивала горьковатый теплый эль из глиняной кружки. Повсюду трепетали робкие огоньки свечей и светильников.

– Тишина сегодня какая, – благообразный трактирщик Инги был явно настроен поговорить, устав давить зевоту.

– Все сидят по домам, греются, – я пожала плечами и жестом показала, чтобы мне добавили эля.

Хозяин вновь наполнил мою кружку.

– Тихий у вас городок, – заметила я, отпивая. – Наверное, немного у стражи работы.

Инги ухмыльнулся. Ему было около сорока зим, и годы уже сказывались на нем согбенными плечами и высокими залысинами.

– Теперь, наверное, будет немного.

– А раньше? – полюбопытствовала я.

– Раньше-то? – трактирщик фыркнул. – Раньше тут всем житья не было от племянничка этого княжеского. Что в офицеры угодил он по праву рождения, а не за заслуги, так еще понять можно – так уж принято, и не нам спорить. Удивительно, как его лавиной в горах за все его подвиги не накрыло!

– Что творил-то? – мои слегка заостренные, как и у всех наироу, уши встали торчком. Почему-то стало не по себе.

– То, что пьянствовал он, буянил да народ честный ночь-полночь избивал – опять же, стерпеть можно! – при этих словах я хмыкнула, не соглашаясь. – А что подлец он был первостатейный, да не при вас будет сказано, сударыня.

– Был? – поудивлялась я.

Инги, смущаясь и негодуя одновременно, тер глиняный сосуд относительно чистой тряпкой.

– А сколько… девушек-то честных из-за него… того… жизнь себе сломали, – грустно сказал он. – Умел он их словом да делом подманить. А потом сорвет удовольствие – да и под зад коленом, вы уж простите, сударыня! Вот за это-то его к смерти и приговорили. Была одна девушка, молоденькая совсем. Жених у нее был. О нем-то самом я мало знаю, хотя видел не раз, а судить его не мне…

У меня сжалось сердце. Чутье подсказывало, что судить жениха будут довольно скоро, и суд едва ли будет милосерден.

– Веселая, молоденькая, цветочек прямо весенний! Ну он на нее глаз-то и положил. А они, знатные, умеют своего добиваться. Только девушка как поняла, что обманул он ее, что жениха своего предала она, что все от нее отвернутся – да со скалы и бросилась. И разбилась насмерть.

Ох, прелесть-то какая.

– Жених-то у нее в солдатах был тогда, далеко отсюда, и сам нездешний он, с юга. Только несколько лун тому назад перевели его – под начало этого самого племянника. Добрые люди молчать не стали, уж вестимо. И вроде тихий был, спокойный парень – только иногда глянешь на него, а в глазах словно бесы пляшут… и смотрел он на командира своего, как орел на кролика…

Еще бы. Я снова отхлебнула эля.

– Я знаю, он просил его отсюда перевести... Тяжело ведь, и кто обвинит? Вроде даже и собирались, только не успели. Седмицы с полторы тому назад командир опять напился и давай над его невестой при нем глумиться.

Я молчала. Что-то мне подсказывало, что продолжения не придется спрашивать.

– Парень сидел-сидел, молчал; а потом бросился на него, и горло перерезал. При всем честном народе; весь их отряд тут же был, и посетители…

Инги кивнул на большой дощатый стол, стоявший недалеко от входа. Я посмотрела туда же, и к горлу подкатил комок.

– Как он ушел – не знаю. Все видели, и остановить никто не смог. И не пытались даже... Слышал я, недавно поймали его все-таки. Сейчас не то время, когда в горах прятаться сподручно.

Обычная история, такие частенько случаются. Но мне вспомнились сумрачные глаза пойманного убийцы. Нет, он явно собирался жить дальше, отомстив, а не бросаться со скалы вслед за невестой, как принято поступать в таких случаях.

Несправедливо, что такой человек должен теперь умереть.

Я почувствовала, что мне необходимо пройтись. Бросив несколько монет на стойку и поблагодарив Инги, я вышла на мороз, плотно закутавшись в свою беличью куртку.

Глава 3

Ночь была спокойная, и ласковые звезды мерцали над очертаниями гор. Ветер больше не пронизывал насквозь, небо было черным, а не снежно-багровым – предвещало ясный день. А может, и не один. По улицам кралась стылая тьма, но час был не очень поздний, и дорога освещалась желтоватым светом из множества окошек.

Огромная горная Луна пристально наблюдала за мной, и я делала вид, будто не замечаю ее насмешливого взгляда.

Где-то лаяли собаки, по улице по колено в снегу брели одинокие горожане, спешащие по домам – к горячему ужину и теплой постели. Я прошла мимо группы стражников, занятая своими мыслями, и не заметила, в какой именно момент от нее отделились двое.

Я шла, куда глаза глядят, и мои ноги скоро принесли меня к расщелине, через которую, соединяя две части города, был перекинут мост. Внизу виднелась городская стена. Я остановилась и стала смотреть на перекатывающуюся в небе лукавую луну. Казалось, мое дыхание замерзает, толком не успев сорваться с губ.

– Эй, ты! – послышался сзади грубый оклик.

Я обернулась. На меня с разной степенью злости смотрели двое стражников, у одного из которых лицо было располосовано черными разводами.

Не отмылось.

Но на этот раз мне почему-то было не смешно.

– Чем могу?.. – осведомилась я. Чутье протестовало, приказывая бежать. Их двое, я одна. И они злые. Они что, решили сбросить меня в расщелину? Какие мстительные, однако...

Стражники начали приближаться ко мне, разведя руки в стороны, точно ловили сбежавшую кошку.

Я повернулась и побежала.

За мной послышался металлический топот. Но я-то быстрее бегаю.

“Все! Завтра! Смываюсь! Отсюда! Черт! Во! Зьми!” – думала я на выдохах.

Та часть города, куда я бежала, была менее зажиточная. Дома тут были маленькие и бревенчатые, а не каменные, и вместо улиц я попала в путаные закоулки между хозяйствами.

Вот они-то и подвели меня. Закоулок, куда я свернула, оканчивался тупиком и упирался в пустой сарайчик и стойла. Я врезалась в бочку, обрушила под ноги своим преследователям какие-то доски и грабли. Я надеялась, что мне удастся влезть на крышу и уйти по ней. Пусть тогда ловят меня в воздухе.

Вот я прыгнула на полуразобранную поленницу, уцепилась за выступающее бревно, перебросила туловище на балку и почти уже была на крыше, когда поняла, что эта балка подо мной совсем гнилая.

“Чтоб тебя”, – успела я подумать, падая.

Сегодня был определенно не мой день. Висок пронзила острая боль, мир зашатался и полетел ко всем чертям, прихватив с собой мои шансы на хорошее окончание этой истории.

Я пришла в себя на каменном полу. Голова трещала и гудела, как чугунный самовар, в области виска пульсировала боль.

–…ну что, стерва лопоухая, – пробился сквозь пегий липкий туман чей-то мерзкий голос, – ты мне попортила лицо, а я попорчу тебя…

Я резко открыла глаза. Мир то лучился агонизирующей яркостью, то тонул в кипящем, обжигающем сознание молоке. Надо мной стояла грузная фигура с черным лицом.

Сквозь боль острым кинжалом прошло понимание того, что сейчас будет, и тело, подстегнутое первобытным страхом, очнулось и перебороло слабость.

В тот момент, когда чернолицый стражник начал наклоняться ко мне, противно звякая расстегнутой пряжкой ремня, я выбросила вверх ногу и угодила именно туда, куда следовало. Он сложился пополам, посинел, хватая ртом воздух.

Я вскочила, глядя, как качается и раздваивается мир вокруг меня, чувствуя, как жаждут мысли ухнуть в сонную пустоту. Мне было больно, в горле застыл комок тошноты. Ноги, не управляемые разумом, сделали несколько шагов назад, спина ощутила холодную неумолимую стену. Руки нашарили ее и уперлись изо всех оставшихся сил.

Я почти ничего не видела, только смутно различая очертания приближающихся ко мне людей. Мир стремительно гас, и я поняла, что, задыхаясь, сползаю по стене.

“НЕТ! – я вцепилась в ускользающее от меня сознание. – Не сейчас! Держись!!! ДЕРЖИСЬ, ДРЯНЬ!!!!!”.

– Что здесь происходит? – различила я сквозь грохот в ушах. К двум темным пятнам добавилось третье, смутно поблескивающее металлом кольчуги.

– Воровка, офицер, – заискивающе сказал один из стражников.

– Хм. А почему не в кандалах?

– Так, эээ…

Мои губы двинулись, пытаясь что-то опровергнуть, что-то сказать... Рука оторвалась от стены и тут же вернулась обратно, потому что меня зашатало.

– Почему ее ноги не держат?

– Пьяна, сэр.

– Заприте. Где ваши ключи? Как это? Ладно, не ищите...

Темные фигуры приблизились ко мне, но я чувствовала, что теперь мне уже ничего не сделают. Оставят в покое. Как же голова кружится, как болит…

Меня втолкнули в камеру, и я услышала, как проворачивается ключ в замке. Мой лоб встретил преграду из толстых и холодных железных прутьев.

Отрезвляющей и осветляющей волной поднялась из глубин сознания ярость, мир на несколько мгновений вспыхнул всей резкостью и четкостью своих красок. Я врезалась в железную дверь и закричала, не узнавая своего голоса:

– Эй, вы!! Вы что же, уходите?!!! А развлечься как же?!!!! Вы что же не сказали, зачем пришли?!!! ЧТО ЖЕ ВЫ ДРУЗЕЙ НЕ ПОЗВАЛИ, УРОДЫ?!!!!!

Мне никто не отозвался. В окончательном исступлении я размахнулась и пнула решетку. Это стало последней каплей, и внезапно мое тело снова лишилось разума и опоры.

Я очнулась от того, что ощутила блаженную прохладу влаги там, где стучала боль. Чья-то рука положила мне на лоб прохладную, смоченную водой тряпицу, и уханье в ушах как будто стало слабее. Затеплилась надежда, что все наладилось, но память безжалостно ее погасила, даже не дав мне толком ее ощутить.

Я попыталась разлепить веки, и мне это удалось со странной легкостью. Надо мной светлым пятном маячило чье-то лицо. И оно не двоилось. Как это здорово, оказывается.

– Доброго, – поприветствовало меня это лицо, заметив, что я прихожу в себя. – Я здесь, правда, уже немного запутался со временем, так что просто доброго.

Мир обрел четкость. Я всмотрелась в лицо своего соседа по камере – как я поняла из окружавших меня голых стен и длинных теней на полу, это была все еще камера – и узнала того самого убийцу, из-за которого, собственно, и начались эти злоключения.

Я хотела разозлиться, но не смогла.

– Метко швыряешься, – продолжал узник чуть насмешливо. – Рад, что выпала возможность тебя поблагодарить. И прости уж, что для тебя все вот так обернулось. Не надо было тебе вмешиваться.

Мне не очень хотелось разговаривать. Голова гудела, и мне все еще казалось, что, если я попытаюсь встать, пол уйдет из-под моих ног.

Прошло еще некоторое время, прежде чем я насобирала сил что-нибудь ответить.

– Мне что нужно было делать, просто стоять и смотреть?

– Не обязательно смотреть, – задумчиво сказал узник, снова проводя влажной тканью по моему лицу. – Можно было отвернуться.

Я попыталась фыркнуть.

– Как тебя зовут, ребенок? – поинтересовался убийца, смачивая лоскут в кувшинчике с водой.

Ой, как хорошо. Пить хочется...

– Я не ребенок.

– Конечно. Так как?

– Навелин.

– Очень приятно. Меня можешь называть Святошей.

– Как? – я была так удивлена, что попыталась подняться на локте. Он вернул меня в лежачее положение и тоном, каким говорят с детьми, повторил:

– Святоша. Это единственное имя, которое у меня вообще осталось, так что пользуйся. Все равно скоро уже некого будет так называть. Лет-то тебе сколько?

– Девятнадцать…

– Да ладно?

– Не веришь?

– Ох, я бы тебе больше пятнадцати не дал, только без обид.

Он приложил тряпицу к моему виску, взял мою ослабшую руку и прижал ее к лоскуту.

– Держи вот так. А то у меня уже руки затекли.

– Что мне теперь делать? – спросила я беспомощно, вспоминая, в каком дурацком положении очутилась. – Они обвинили меня в воровстве.

– Я слышал, – по тону собеседника я поняла, что он кивает. – Это было после того, как им не удалось с тобой позабавиться. Что ни говори, а начальство иногда появляется очень вовремя.

– Но им придется меня выпустить? Я ничего не украла.

– Это ты знаешь. Я – ну, будем считать, что я тебе верю. У тебя есть друзья в городе?

– Нет… – голова болела, и довольно сильно. Над каждым ответом приходилось думать подолгу.

– Совсем? Ни одного человека, кто давно знал бы тебя и мог подтвердить, что ты не воровка?

– Я первый раз здесь.

– Ты что, одна приехала?

– Да.

Пауза.

– Хм. Мне что-то не верится. Ты шла через горы зимой и одна?

– Да.

Кашель.

– Ладно, это неважно. Могу сказать вот что: если ты не привираешь из хвастовства, то твои дела плохи. Очень плохи.

– Почему это?

– Подумай сама. Никто тебя не знает. Никто до этого тебя в глаза не видел. И вот выходят бравые стражи и защитники, которые торчат здесь, как грибы, уже много лет, предъявляют суду тебя… и… ну, предположим, кошель, который ты у них украла. Ты говоришь, что ты этого не делала. Но они-то в один голос кричат, что ты это сделала, и их поддерживает вся казарма! И в конце концов ты сама поверишь, что украла этот грязный кошель, только почему-то об этом забыла.

Ох. Дерьмо.

– И что со мной будет?

– А это уже зависит от степени мстительности стражников. Если в кошельке будет от пяти до двадцати эффи – пять лет каторги. От двадцати до пятидесяти – десять. Больше – и это самый милосердный вариант – будет означать, что твою шейку обмотают веревкой и выдернут опору из-под твоих ног. Я думаю так: эти боровы мыслят очень просто. Они не понимают, что для тебя гораздо лучше умереть сейчас, зависнув между небом и землей, чем либо свалиться под тяжестью камней, которые тебя заставят таскать в каменоломнях, либо умереть позже, выйдя оттуда искалеченной и постаревшей на полвека.

От насмешливых и горьких слов Святоши мне стало жутко.

– А ты мало того, что подкрасила харю одному из них, так еще и не далась в руки, когда они хотели с тобой поиграть. После чего, кстати, могли и отпустить, хорошенько напугав. В кошельке будет больше пятидесяти золотых, крошка. Никогда не кради такие увесистые вещи.

Я резко поднялась. У меня закружилась голова, пол покачнулся, но не исчез. Продолжая прижимать тряпицу к голове, я схватилась другой рукой за стену.

– Нужно что-то делать. Я не собираюсь умирать только потому, что какому-то козлу стыдно ходить с черной мордой!

– Хорошая девочка, – одобрил сокамерник. – И что же?

Прутья были ржавыми и тусклыми. Я провела по ним окоченевшими – в каменном мешке было холодно – пальцами.

Замок на решетке был висячим, но моя рука свободно проходила между прутьями и могла достать его. Сомнения грызли меня: с одной стороны, мне казалось, что все еще может разрешиться законными путями, а с другой я понимала, что Святоша прав.

– А ты что? Собираешься ждать, пока тебя осудят? – спросила я, ощупывая замок.

– Я-то? – искренне удивился Святоша моему интересу. – Не знаю. У меня еще время есть.

– Как это? – я обернулась к нему.

Он улыбался краем рта.

– Ради одного заключенного, даже такого опасного, как я – ты уже наслушалась, наверное – не станут ставить виселицу, это слишком дорого. Сначала подберут мне компанию. Тебя, например, да еще парочку сбившихся с пути. Ну, или забудут меня кормить, и рано или поздно я сам тут загнусь потихоньку.

– Я слышала две истории, – сказала я. – Из первой баллады не сделаешь, а вот вторая вполне годится. Так ты какой герой – хороший или плохой?

– Никакой, – огрызнулся Святоша. – Я сделал, что хотел, и не собираюсь ни оправдываться, ни доказывать что-то тебе или кому бы то ни было.

– А ты не думал сбежать еще раз? – поинтересовалась я.

– И куда я денусь? – Святоша пожал плечами.

Отчаяния в нем было не больше, чем во мне. В его спокойном ожидании казни мне почудился какой-то отчужденный интерес. Было похоже на то, что его уже сложно чем-либо удивить, ему скучно и откровенно на все плевать.

Камера постепенно перестала раскачиваться вокруг меня. Голова болела сильно, но времени отлеживаться и зализывать раны не было. Замок на решетке был довольно жалок, мне достаточно было куска проволоки, чтобы его открыть.

Я огляделась. Стены были совершенно голыми и пустыми, пол тоже, на нем только лежало несколько соломенных тюфяков для заключенных. Окошка не было – видимо, тюрьма находилась в подземелье. Запустила руки в карманы штанов – они были пусты.

Святоша молча наблюдал за мной, сидя на полу, скрестив ноги и прислонившись спиной к стене.

– Ты правда думаешь, что сможешь открыть замок? – поинтересовался он, когда я, явно напоминая хорька, принялась обыскивать тюфяки.

– Не думаю – знаю, – проворчала я. – Мне инструмент бы только.

Святоша пожал плечами.

– Если при тебе ничего такого не было, я помочь ничем не могу.

Я отошла от решетки, уселась на тюфяк и задумалась. Если бы нашлась хоть какая-нибудь, крохотная железка!

В пальцах я вертела длинную соломинку из тюфяка, едва не плача от бессилия. Гудящая голова была неспособна придумать хоть что-нибудь, кроме очевидного. Или невероятного – вроде идеи отдаться тем же стражникам ради свободы. Фу, гадость какая.

Святоша дремал, запрокинув голову и закрыв глаза. Он явно не собирался мне помогать. Но если он смирился со смертью на эшафоте, я – нет.

Я стала рассматривать пол за прутьями, надеясь, что кто-нибудь что-то такое уронил. Но – нет. На полу была неизвестно откуда взявшаяся луковая шелуха, мусор и чертова смрадная солома, но ничего тонкого и металлического.

От злости я хотела смять соломинку пальцами и отбросить ее. Прошло несколько мгновений, прежде чем я поняла, что с ней что-то не то. Удивленная, я поднесла ее поближе к глазам. Светлая травинка, противореча всякому здравому смыслу, была прямой, острой и твердой, как железо.

Я хмыкнула и покосилась на сокамерника. Он продолжал дремать.

Значит, снова...