290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Волки в городе (СИ) » Текст книги (страница 19)
Волки в городе (СИ)
  • Текст добавлен: 8 декабря 2019, 06:31

Текст книги "Волки в городе (СИ)"


Автор книги: Антон Шаффер






сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Ее звали (и, конечно же, зовут) Жаннет. Она француженка, сотрудница агентства Франс-пресс. Я бы никогда не втравил ее в эту историю, не зная, что буквально в тот день, когда мне предстояла смертельная поездка, она должна была покинуть Россию – ее рабочая командировка закончилась.

У нас с Жаннет с первой встречи возник свой птичий язык, с помощью которого мы общались в ресторанах, на улицах и по телефону, чтобы МНБ не догадалось о чем мы говорим. Это было несколько фраз – не более того. Одна из них означала: надо срочно увидеться. Приезжай.

Я подошел к телефону, поднял трубку и набрал номер Жаннет. Когда она ответила, я сказал:

– Салют! Москва в снегу!

Именно эта фраза и означал, что ей следует прибыть ко мне. Конечно мы оба понимали, что во многом этот шифр не имеет никакого смысла, так как внизу меня постоянно караулил серокостюмник Михаил. Да и у Жаннет был свой пастушок с погонами. И все же, иногда таким образом нам удавалось выгадать хотя бы несколько минут, чтобы побыть вдвоем и обменяться информацией или передать друг другу записки: иной раз наши сторожа не успевали реагировать моментально и появлялись с некоторым опозданием.

Я молил всех богов, чтобы и в этот раз получилось именно так. И боги меня услышали. Я клянусь, что когда вернусь в Лондон, первым делом зайду в Собор святого Патрика и помолюсь.

Когда раздался стук в дверь, я как ошпаренный вскочил с дивана и бросился открывать. Жаннет стояла одна.

– Твой Миша прикорнул, – сообщила она. – У нас есть пара секунд, пока ему не сообщили, что я пришла.

– Жаннет, – взмолился я, – мне нужна твоя помощь! Ты не обязана, но я прошу тебя! Меня хотят убить!

Как можно быстрее я изложил суть дела. Едва я закончил, из-за угла появился заспанный Михаил. Это было уже не важно. Мы договорились с Жаннет о совместных действиях.

Побег был назначен на вечер.

К девяти часам Жаннет снова появилась в моей гостинице. Но на этот раз она не стала стрелой пролетать мимо офицера, а наоборот, направилась прямиком к нему. Счет шел на секунды. У гостиницы ее ждала машина с посольскими, куда она должна была сразу же заскочить и умчаться в сторону французского посольства.

Да! Уважаемые читатели! Здесь я должен сделать еще одну важную ремарку. Наверняка самые пытливые из вас уже задались вопросом: а зачем было нужно все так усложнять? Почему нельзя было сразу после разговора с теми офицерами направиться в британское посольство и больше не выходить оттуда?

Разумеется, это был бы идеальный выход из положения. Но! Как только те двое покинули меня, я схватился за телефон и набрал номер посольства. Гудков не было. Я попробовал еще несколько раз – результат был тем же. Мою линию отключили от нашего посольства!

Тогда я решил направиться туда лично. Но как только я спустился в холл, ко мне тут же подошел Михаил и сказал, что с удовольствием отвезет меня. Я понял, что если сяду в его машину, то получу пулю не завтра утром, а уже сегодня….

Именно после этого я позвонил Жаннет.

И вот, Жаннет подошла к Михаилу и начала с ним разговаривать. Я не знаю, о чем она говорила – она сама должна была что-нибудь придумать. Главное – отвлечь его внимание. В этот момент я спустился в холл. Одет я был не в свое английское пальто и вязанную шапочку, а в русскую шубу до пят и соболиную шапку. Их подарили мне на приеме в Доме журналиста в Москве еще накануне зимы. Всем иностранным журналистам делали такие подарки.

Одет я был как русский барин позапрошлого века. Это было странно, но хоть как-то маскировало меня. Опустив голову, я вышел из-за колонны и быстро направился к выходу. Михаил опомнился слишком поздно.

Оказавшись на улице, я бросился бежать к проезжей части. Мы договорились с Жаннет, что в ее машину я не сяду, чтобы не подставлять ее и ее страну. Это было условием.

Я попытался остановить такси, но с такси в России большие проблемы, а частникам по закону запрещен частный извоз. Если до прихода к власти Кротова это каралось штрафом или тюрьмой, то теперь за нелегальный бизнес полагался расстрел.

Но что такое для нацкомовского русского расстрел, если перед глазами маячат иностранные деньги? Я выбежал на середину дороги, достал из кармана пачку волюты и своим телом остановил первую попавшуюся машину, которая успела затормозить в считанных миллиметрах от меня. Я прижал к лобовому стеклу деньги. Глаза водителя загорелись. Мне стало ясно, что можно садиться.

Оказавшись в машине я что было силы крикнул, чтобы он гнал не останавливаясь. Деньги я бросил водителю на колени, о чем потом пожалел, так как он то и дело отвлекался от дороги.

– Куда? – спросил он меня.

Я обернулся и увидел выбегающего из гостиницы Михаила. Мы уже сворачивали на другую улицу и он не видел нас. Мне удалось уйти.

– В британское посольство, – ответил я и откинулся на спинку.

Он домчал меня с ветерком. В посольство я ворвался сам не свой. Все самое страшное было позади.

Господин посол встретил меня удивленно, но когда узнал, что со мной приключилось, сказал, что он никогда не сомневался в смелости и профессионализме английский журналистов.

– Ну, теперь-то домой? – с надеждой спросил он меня.

По его тону я понял, что он только и ждет от меня положительного ответа. Я не осуждаю его. Да и кто я такой. Но заслуга демократии в том и заключается, что журналист имеет полное право критиковать чиновника. И поэтому я критикую господина посла за его неуверенность. Я понимаю, что ему было бы намного удобнее, чтобы я наконец покинул Россию и не создавал лишних проблем. Ведь, случись что со мной, отвечать пришлось бы и ему.

Но если кто-то из читателей подумал, что все эти события столкнули меня с обозначенного пути, тот горько ошибся. Даже пережив все, о чем я уже рассказал, я не отказался от мысли попасть в лагерь повстанцев. Без этой поездки я бы не смог смотреть в глаза самому себе, не мог бы больше считать себя настоящим профессионалом. Нет, бегство с поджатым хвостом было не для меня.

– Так вы не ответили, – снова обратился ко мне господин посол.

– Нет, домой я пока не собираюсь, – твердо ответил я. – Мои дела в России еще не закончены. Я должен попасть к повстанцам и встретиться с лидерами Армии Свободы.

– Но это безумие! – Посол и правда смотрел на меня как на умалишенного. – Вы, наверное, переутомились, мистер Даррел, от всех этих переживаний. Вам надо отдохнуть! То, что выговорите – самое настоящее безумие!

– Пусть так, – сохраняя чувство собственного достоинства, ответил я. – Вы можете считать это чем угодно. Но хочу напомнить вам, что одна из обязанностей посольства – во всем помогать журналистам своей страны. Полностью способствовать выполнению ими своих профессиональных обязанностей.

Посол не знал, что мне ответить. Он явно растерялся. Наконец, собравшись с мыслями, он спросил:

– И чего же вы хотите от меня, мистер Даррел?

– Я прошу вашего содействия в организации моей поездки на территорию, контролируемую войсками партизан.

– Безумие! Чистое безумие! – вновь воскликнул он.

Но деваться ему было некуда. И организация моей поездки началась. Она заняла несколько больше времени, чем я рассчитывал. Но спешить мне было некуда, да к тому же я хотел дождаться окончания зимы. В конце февраля все было готово, и в первых числах марта я тронулся в путь.

В поездке меня сопровождал джип охраны с несколькими морпехами, которых мне выделил военный атташе. Обе наши машины обладали посольскими номерами, так что останавливать их никто не имел права, так как фактически в них мы находились на территории своей страны.

Спали и ели мы прямо в машинах. Я заранее извиняюсь за подробности, но и в туалет нам приходилось ходить тоже в машине – в специально припасенные для этого сосуды.

На протяжении всего пути мы чувствовали, что за нами по пятам движутся офицеры МНБ. Они, вероятно, меняли автомобили, пытались как-то маскироваться, но в любом случае было ясно, что они все время рядом.

Через два дня почти безостановочной дороги мы добрались до отдаленных районов, где начиналась партизанская зона. По договоренности, машина с морпехами сопровождала меня только до этого места. Мы попрощались, и они поехали обратно. А я остался один на пустой дороге….

Несколько успокаивало то, что и МНБ больше не сидело у меня на хвосте. На территории, контролируемые повстанцами, они соваться боялись и бояться. По крайней мере, в малом количестве.

Впереди меня ждала пугающая неизвестность.

Вдавив педаль газа, я рванул с места, решив про себя, что пусть будет, что будет. Как говорят в России, чему быть, того не миновать.

Первые два часа я ехал, встречая на пути лишь редких местных жителей. Казалось, что вокруг течет обычная мирная жизнь. Правда кое-где мне попадались сожженные избы, разрушенные постройки, но в целом же ничто не говорило, что где-то совсем рядом партизаны. Я уже стал призадумываться над тем, как же мне найти их, но мысли мои были прерваны стрельбой.

Я в ужасе вздрогнул и машинально нажал на тормоз. Джип замер как вкопанный посреди заснеженной дороги. Выстрели повторились. Я начал вертеть по сторонам головой и вдруг увидел, что к машине приближается группа людей. В руках у всех было оружие. Я понял, что это партизаны, и что это они только что палили, требуя, чтобы я остановился.

Партизаны окружили мой джип. Стволы автоматов были нацелены прямо на меня. К моему переднему окну подошел человек и постучал дулом автомата по стеклу. Прежде, чем опустить стекло, я достал из кармана свое журналистское удостоверение и показал его человеку. Он долго всматривался в него, а потом, обернувшись к остальным, начал им что-то объяснять.

Я опустил стекло. Мне в лоб тут же уперлось холодная сталь оружия.

– Кто такой? – грубо спросил меня человек, который, как я понял, был у них главным.

– Иностранный журналист! – ответил я, представился и назвал издание, на которое работаю.

– Что вы здесь делаете? – все еще с подозрением в голосе снова обратился ко мне главарь.

– Я хотел бы сделать репортаж о повстанцах, – честно признался я.

Он несколько удивлено посмотрел на меня и попросил выйти из машины. Я безропотно подчинился его требованиям. Был произведен обыск и осмотр моего транспортного средства. Сразу хочу сказать, уважаемые читатели, что я не испытал по этому поводу никаких негативных эмоций, в отличие от тех, что пришлось почувствовать мне в аэропорту по прилету в Москву. Наоборот, я был рад, что они осмотрят мою машину и поймут, что я не представляю никакой опасности.

– Оружие есть? – спросили меня.

– Да, – снова честно ответил я и показал пистолет, который мне выдали в посольстве.

– Придется сдать.

– Конечно, конечно!

Я протянул пистолет партизану и как можно дружелюбнее улыбнулся. На ответную улыбку я не надеялся. Да и до улыбок ли было этим людям, которые ежедневно боролись за выживание и насмерть бились с режимом!

– Поедите за нами, – сообщил мне главный. – Я сяду с вами в машину.

– Очень хорошо! – обрадовался я и помог партизану открыть дверь.

Мы медленно поехали. Впереди, перед джипом шло несколько человек. Еще несколько по бокам и сзади. Я ликовал! Наконец-то мне удалось осуществить свою профессиональную мечту – я был среди настоящих повстанцев.

Через полчаса пути мы прибыли в небольшое поселение. Из домов повываливали люди, которые с интересом рассматривали мой джип, а некоторые даже пытались заглянуть внутрь. Но их тут же отгоняли партизаны, которые сопровождали автомобиль.

– Тормози, – сказал главный, когда мы подъехали к одной из изб. – Выходи.

Я прихватил свою сумку и вышел из машины. Мы вошли в дом и оказались в небольшой прихожей, которую русские называют сенями.

– Подожди немного, – приказал мне повстанец, а сам зашел в комнату. Еще два человека остались сторожить меня. Или охранять. Я так и понял. Вопросов никто не задавал. Наверное, в тот момент они думали, что я плохо говорю по-русски, а потому и не пытались со мной заговорить. Меня это позабавило.

Спустя какое-то время меня пригласили войти.

В комнате за столом сидел невысокий человек средних лет с умными глазами и правильными чертами лица. Он внимательно посмотрел меня и предложил присесть.

– Павел, – представился он.

Мне показалось, что я ослышался! Впрочем, это могло оказаться всего лишь совпадением: мало ли в России Павлов! Но нет – это оказался он! Командир Павел!

Я не верил своей удаче. Я надеялся хотя бы на малость, на интервью с руководителем какого-нибудь маленького партизанского отряда или что-то в этом роде. Признаться, я и не думал, что высшее руководство Армии Свободы расположено так близко к Москве. Я был потрясен!

Командир Павел подробно расспросил меня, кто я такой, откуда, давно ли в России, зачем приехал к ним.

– Джон, – обратился он ко мне, – вы должны нас понять и не обижаться. Вашу машину мы сейчас в срочном порядке отгоним отсюда километров на сто, а может и дальше.

– Зачем? – удивился я.

– Конечно, – начал объяснять мне командир Павел, – конечно, Джон, мы почти верим вам. Почти. Но мой человек и так уже совершил огромную ошибку, что позволил приехать сюда на машине. Возможно, вы действительно иностранный корреспондент. Я даже не сомневаюсь в этом. Но вдруг в вашей машине установлен пеленгатор и МНБ уже определило, где вы остановились надолго. Понимаете?

– Какой же я идиот! – схватился я за голову. – Мне и в голову такое не приходило. Но вы не должны волноваться! Это посольская машина. На ней нет пеленгаторов.

– Сразу видно, что вы иностранец, Джон, – прямо как-то ласково улыбнулся Павел. – Вы не знаете, на что способно МНБ!

– О, поверьте мне, знаю! – воскликнул я и пересказал все свои скитания.

– Да, вы смелый человек, – похвалил меня командир.

Я остался в лагере. Машину мою пригнали на следующий день. Слава богу, в ней не оказалось никаких пеленгаторов и прочих устройств, по которым можно было определить мое местонахождение. Единственное, я думал на спутниковую сигнализацию, носам не ведая, как правильно я поступая, я отключил ее еще в Москве.

После того как выяснилось, что я полностью чист и намерения мои тоже чисты, отношения партизан ко мне резко изменилось. Меня все полюбили. Все хотелось узнать, что творится в Москве. У многих там были родные и близкие. Конечно, я не мог им ответить ничего путного на этот счет, но все равно подбадривал.

За прошедший месяц я узнал массу нового о жизни повстанцев, о чем напишу в своем следующем репортаже. Но и так, я думаю, уже понятно, на чьей стороне должны быть симпатии всей свободной Европы.

За время пребывания в России я окончательно утвердился в мысли, что самое большое зло в этой стране – ее нацкомовское правительство, которое затягивает страну в колючую проволоку. И чем дальше, тем сильнее. Я еще напишу об этом!

Я сижу в той самой избе, в которой произошел мой первый разговор с Павлом. Мне выделили здесь просторную комнату, в которой я могу придаваться своим журналистским занятиям. Никто мне не мешает. Все вежливы и радушны.

Скорее всего в этом месте (которое, естественно, я не могу назвать) мы пробудем, пока не закончится весенняя распутица, а после пойдем на соединение с группой войск под командованием Ильи Скорова (это место в статье я вставил уже после войны, хотя изначально оно было. Но когда Павел прочитал, он сказал, что этим я раскрываю военные планы Армии Освобождения).

На этом я завершаю свой несколько затянувшийся очерк.

До новых статей!

Ваш, Дж. Даррел.

Глава 4

Из неопубликованного в России дневника генерала П.С. Елагина, Париж, 2042–2043 гг.

Я пишу эти строки в эмиграции, в Париже, где я оказался после всех испытаний, выпавший на мою долю в России. Я знаю, многие осуждают меня на моей Родине. Многие считают предателем. Официально мое имя внесено в черные списки, в списки тех, кто причинил России больше зла, чем добра. Я не думаю, что это справедливо. Я честно служил своему Отечеству на протяжении многих десятилетий. И то, что сделал в конце моей деятельности на русской земле тоже было продиктовано любовью к России и ее народу.

В своих кратких заметках я хочу еще раз объяснить свою позицию и написать, как все было с моей точки зрения. Это мое право. Мне осталось не так долго жить, я болен, болен смертельно. Так пусть хотя бы после моей смерти мое имя перестанет быть бранным.

Итак, мысленно я возвращаюсь на несколько лет назад в две тысячи тридцать девятый год.

Весна в том году выдалась слякотная. Днем светило солнце, а по ночам опять ударяли заморозки. Все это крайне осложняло наше положение и не давало действовать с полной силой.

К тому времени мы, Армия Свободы, добились значительных успехов. То, что казалось в начале войны нереальным, на глазах принимало очертания и воплощалось в жизнь. Отчасти, задача оказалась легче, чем она представлялась нам. Лодка была не так устойчива. И чем больше мы раскачивали ее, тем большие волны расходились в разные стороны.

Через год мы уже смело могли называть себя не вооруженной группой, не подпольщиками, а именно Армией. Пожалуй, основной толчок процессу нашей самоорганизации, как это не странно прозвучит, был дан событиями, произошедшими под Ноябрьском, на «ферме», где мы проводили наши первые опыты партизанской деятельности.

Все началось ранним утром. К дому, в котором мы жили, подъехало несколько бронированных машин народной милиции. Мы повскакивали со своих кроватей и прильнули к щелям сарая. Все стало ясно с первых секунд – это облава. Нармилы прочесывали все районы области. Добрались они и до территории, где располагались мы. Что же, этого следовало рано или поздно ожидать. Хотя мы и жили на загрязненных землях, где даже трава не желал толком расти, а животных мы наблюдали один или два раз за все время пребывания там, власти сочли необходимым проверить и эту местность. Ничего удивительного. Будь я на их месте, я отдал точно такой же приказ. Рано или поздно.

Схватившись за оружие, мы приняли решение вступить в бой первыми. Что нам еще оставалось? Терять, кроме своих и без того загубленных жизней, нам было нечего.

Завязался бой. Нармилы явно оказались не готовы к нападению. Через пять минут все стихло – мы убили всех.

Выйдя из нашего убежища и осмотрев трупы, мы собрали оружие и, посовещавшись, пришли к выводу, что дальше оставаться здесь нельзя. Нармилов хватятся, и тогда нам точно конец. Было решено разделиться. Я и Збруев должны были добраться до города и сообщить о случившемся Илье. Группа Павла отходила на восток. Днёв, Мишина и еще несколько человек, которые к тому времени жили с нами – на юг.

С этого момента, с этого исторического разделения, лично я и виду отсчет существования Армии Свободы. Не разделить мы тогда, все могло бы закончиться локальным сопротивление, которое просто не переросло бы ни во что более менее серьезное. В конце концов нас бы просто взяли в кольцо, перевели всю область на военное положение, нагнали техники и раздавили бы нас как клопов. Но волею случая (или закономерности?) мы разделились.

Со Збруевым я добрался до Ноябрьска, чудом миновав многочисленные посты и кордоны. Илья сказал, что мы поступили совершенно верно. Тут же по цепочке по стране разлетелась информация о нашем разделении. Местным организациям волков было приказано оказывать всевозможную помощь ушедшим от нас товарищей. Мы же должны были продолжить сопротивление в центральной части страны.

На какое-то время мы затаились, легли на дно. А потом ударили с новой силой. Не мы конкретно, а региональные организации. По всей территории СНКР было организованно несколько резонансных акций, которые тут же возымели эффект: правительство было вынуждено перераспределять силы, распределять их по территории страны. Соответственно, напряжение в нашем районе несколько спало.

За волной диверсионных акций началось движение самоорганизации народных масс. До нас стали доходить сведения об организации партизанских отрядов. Процесс пошел.

В течение полугода мы выстраивали структуру, выходили на партизан. В результате, примерно через год после начала всей истории под нашим руководством оказалась довольно многочисленная народная армия – самодеятельная, плохо вооруженная, но централизованная и готовая выполнять наши указания. Это был успех.

Параллельно те же самые процессы шли ив других частях страны. Вскоре мы получили весточку сначала от Павла, который рапортовал о достигнутых успехах, а потом и от группы Днёва. У него тоже все было в полном порядке.

Примерно в этот же период к нам присоединился отряд Громова и Дмитриевой. Это событие было из ряда вон выходящим. Да и ребята до конца не верили, что такое возможно. И все же, это было реальностью.

Я и не думал, что эта элитная, избалованная молодежь была способна на такое. Но те Громов и Дмитриева, которых я встретил в нашем штабе были уже совсем не теми людьми, какими я их помнил. От былого лоска и чувства собственного превосходства не осталось и следа. Передо мной стояли настоящие солдаты.

В принципе, все складывалось для нас довольно неплохо. Но меня постоянно преследовало гнетущее чувство вины. Вины перед простыми людьми, которых мы своей деятельностью ежедневно подставляли, обрекали на страшные муки, на преждевременные смерти от рук палачей из МНБ. Иногда мне казалось, что это слишком, слишком большая цена. Война могла длиться долго. Но стоила ли победа таких жертв? Да и была ли эта победа вообще достижима? Можно было сражаться годами, десятилетиями….

Порой я задумывался над тем, что если бы мы не начали всего этого, просто по тихому ушли, постарались покинуть страну, России было бы легче и люди не подвергались кошмарным мучениям. Я всячески отгонял от себя подобные мысли. Пытался настроиться на боевой лад, но сердечная боль была не заглушима. Она терзала меня днями и ночами, убивала, заставляла невыносимо страдать.

Я не делился своими мыслями ни с кем. Да меня бы никто и не понял. Все слепо верили в победу. Все были готовы биться вечно, положить миллионы ради высоких слов о призрачной свободе. Я держал все это в себе. До тех пор, пока не появился Николай.

Он пришел в наш отряд той самой весной, которая все никак не желала начинаться. Как и положено, к новичку долго присматривались, прощупывали. Но придраться было не к чему. В первых же боях он показал себя с самой лучшей стороны. Кроме того, он проявлял невероятное чутье на слабые места противника. Он буквально выводил нас на плохо вооруженные группы военных регулярной армии, нармилов и даже нацбезовцев. Лишь потом стало ясно, что это было никакое не чутье, а отличная информированность. Кротов играл тонко и умно. А вернее, не кротов, а Ефимов. Конечно же Ефимов.

Но тогда ни я, ни кто либо другой, само собой, ничего об этом не знали. Перед нашими глазами был первоклассный боец, вносивший огромный вклад в наше общее дело. Довольно скоро Николай вырос до командира небольшого подразделения, а потом уже и начал руководить боевыми действиями в целом районе.

Я не помню, когда он в первый раз заговорил со мной по душам. Как это было? Где? Может быть, после очередной успешно проведенной акции… А, может, и во время марш-броска… Нет, не помню. На как-то сами собой наши беседы стали регулярными.

Сначала они носили поверхностный характер, не затрагивали каких-то глубинных тем, и уж тем более личного. Мы говорили о ходе боевых действий, о наших бойцах. Вскоре Николай постепенно начал стирать грань. Наши беседы перешли в несколько иную плоскость. Выяснилось, что он крайне начитанный человек, а любимые авторы у нас сходились один в один. Всплыли и другие совпадения во взглядах. Но и это не насторожило меня тогда.

Впервые он заговорил со мной о перспективах противостояния где-то в середине апреля. Мы с боями шли на сближение с частями Павла, несли потери, но все же продвигались в заданном направлении. Во время одного из привалов он присел ко мне с бутылкой водки и двумя чугунными походными кружками.

– Выпьете, Петр Сергеевич?

– Не откажусь, – согласился я.

Выпить действительно здорово хотелось. Последние дни вымотали меня окончательно. Я все думал о том, что соединение с Павлом и его отрядами ровным счетом ничего не даст, ничего не принесет, кроме новых карательных акций со стороны режима. Это было выше мох сил. Мы проходили деревни и села, где почти все население было уничтожено. Проходили городки, где по обочинам дорог стояли женщины и дети со слезами в глазах.

Да что говорить! Официальные историки противостояния не говорят и доли правды о той войне. Кто из них написал хоть строчку о том, чтобы случаи (и не раз!) сопротивления нам со стороны местного населения. И мы истребляли это население, как потенциально вражеское. А нам в лица летели упреки, что это мы во всем виноваты, что если бы не мы, их отцы, жены, дети были сейчас живы. Вот она правда. Неудобная, но правда.

Мы випили, закусили. Меня разморило. И тут он завел разговор. Он сказал, что чувствует какую-то бесперспективность во всем происходящем. Нет, Николай не говорил прямо в лоб, что считает, что в этой войне нет никакого смысла. Он обходил острые углы, старался говорить образно и обтекаемо.

– Знаете, Петр Сергеевич, смотрю я на все, что вокруг творится и думаю, а конец-то настанет? Сколько еще крови-то должно пролиться?

Я налил себе еще и залпом выпил. От слов Николая кровь ударила мне в голову и расслабленность моментально улетучилась. Он был первый, кто высказал столь созвучные мне мысли!

– Что ты имеешь в виду, Коля? – осторожно спросил я.

– То, что иногда нужно подумать и о цене, – ответил он и снова попал прямо в яблочко. – Я, Петр Сергеевич, считаю, что цена имеет значение. Помните старую-старую песню?

– Какую?

– Военную. Еще той войне посвященную, Отечественной. Там слова такие были: а нам нужна одна победа, одна на всех – мы за ценой не постоим. Так вот я с этими словами не согласен. В корне не согласен. Каждое наше действие вызывает двойное противодействие с той стороны. З а каждого убитого их, убивают десять наших. Да и каких наших-то!? Простых людей убивают. И что это за счет? Один к десяти…. И кто получается настоящими убийцами. Они или мы?

Я молчал и потрясенно слушал его. А он не переставал. Он понял, что я попался на крючок, заглотив наживку.

– А за что мы боремся? Больше года прошло, а программы нет. Политической программы, я имею в виду. Все эти красивые слова о сильном государстве и свободных людях ведь так и могут остаться только красивыми словами. И ни чем больше. И что тогда? Кто дает гарантию, что после прихода к власти все не вернется на круги своя. Да и можно ли этой страной управлять по другому-то?

Он был прав во всем. Я был готов подписаться под каждым его словом, под каждой буквой в отдельности. Так я понимал его!

Помню, меня начало знобить. Мы выпили еще. А потом надо было подниматься и идти дальше. И чем дальше мы шли, тем больше ярких примеров подкидывала нам жизнь. И это уже не было делом рук МНБ. Все было по-настоящему. Кровь лилась по-настоящему.

Я утверждаю, что это была трагедия русского народа! Именно трагедия. Никакая свобода не стоит таких жертв! Мертвым свобода не нужна.

Было еще несколько разговоров. Потом начались самые тяжелые бои и было не до доверительных бесед.

Вскоре мы воссоединились с группировкой Павла. Ко всеобщему удивлению у него оказался известный теперь на весь мир британский журналист Джон Даррел. Тогда-то его мало кто знал – так, мелкая сошка. Мировую славу он получил именно после своих репортажей о нас.

Лично мне этот Даррел не понравился с первого взгляда. С вечной улыбочкой на вытянутом, несколько лошадином, лице, он постоянно крутился рядом, что-то вынюхивал, расспрашивал, строчил в своем компьютере. Но больше всего мне не нравилась его позиция. Этот английский дурак был очарован Павлом, Ильей, другими командирами. Ко мне он тоже пытался ластится, но я держал дистанцию, давая понять, что не желаю близко общаться с ним. Впрочем, он никогда не обижался.

Так вот, позиция Даррела. Именно он на весь мир раструбил о добрых, честных и справедливых повстанцах из Армии Свободы. Именно благодаря его стараниям СНКР оказался практически изолирован от остального мира. Ряд государств и вовсе разорвали со страной дипломатические отношения. На мой взгляд, этот журналист был и остается врагом России. Вместо того, чтобы силой своего пера остановить кровопролитие, он подстегивал его, провоцируя власть все больше и больше ужесточать меры.

Именно после статей Даррела для нас открылся канал зарубежной помощи. По началу он был мало значим, так как деньги все равно не доходили до нас, а от военной помощи в виде введения на территорию России европейского контингента, мы отказались. Но под конец Европа все же сыграла свою роль. Когда западная часть полностью оказалась в руках Армии Свободы, открылся канал прямых поставок оружия, продовольствия, амуниции.

Николаю Даррел тоже не нравился. Он вечно отпускал в его адрес разные скабрезности и при случае не упускал возможности хоть как-то задеть.

Окончательно же меня добили события в городке Пристово. Это еще один мало известный факт той войны. Пристово был из тез провинциальных городишек, от которых мы обычно ждали бурной радости по поводу нашего появления и всеобщей поддержки. Но тут все пошло не так. Приставо стало нашим Козельском. Тяжелейшие бои шли почти неделю. Город несколько раз переходил из рук в руки. Когда же мы наконец окончательно заняли город, нашим взорам открылась страшная картина. Трупы, трупы, трупы….

Оставшихся в живых собрали в поле на окраине города. Мужчин – от мальчиков до стариков – отделили от женщин и расстреляли. Вой пристовских баб до сих пор стоит у меня в ушах и не дает спать по ночам. Если бог и решит все же отправить меня в ад, то оправит туда именно за Пристово. Я был там, я все видел, и ничего не сделал.

После всего случившегося я впал в тяжелейшую депрессию. Николай точно угадал с моментом и нанес последний, решительный удар по моему ослабшему сознанию.

Как-то под вечер он подошел и сказал, что у него ко мне конфиденциальный разговор. Мы пошли по проселочной в дороге, все больше отдаляясь от лагеря.

– Петр Сергеевич, – доверительно обратился он ко мне. – У меня есть для вас послание.

– Послание? – Я был искренне удивлен. – От кого?

– От вашего бывшего начальника, – тихо ответил Николай. – Совершенно случайно на меня вышел один человек… Он и передал. Это звучит странно, но….

Я ушам своим не верил. В горле от волнения у меня пересохло. Николай протянул мне сложенный вчетверо лист бумаги. Я раскрыл его и сразу же узнал почерк Кротова. Уж его-то я точно никогда бы не спутал ни с чьим другим. Я начал читать:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю