Текст книги "Если сомневаешься (ЛП)"

Автор книги: Анна Харрисон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

Глава 16

Оскар

Дно контейнера с едой обжигает ладонь, пока я пробираюсь обратно через зал. Уже почти два часа, а Фрея за весь день ни разу толком не остановилась. С самого приезда мы носились без передышки: сначала все расставляли, потом разбирались с потоком покупателей, хлынувших в двери. Не постесняюсь признать: я серьезно недооценил вязальщиц, потому что сегодня они настроены по-боевому.

Фрея просто невероятная. Такая сияющая, открытая, здесь она явно в своей стихии. Я, черт побери, горжусь ею, но прошло уже шесть часов, и ей нужно отдохнуть. Мне трижды пришлось спросить, чего она хочет на обед, и даже тогда я получил лишь невнятное «мне все равно». Решил, что сэндвич с жареным сыром – довольно безопасный вариант. Если макароны с сыром – ее любимая еда, то это практически одно и то же, верно? Молочка и углеводы?

Улыбка, которой она встречает меня, едва не сбивает с ног. Такой улыбки я еще не видел. Были другие: вежливая – когда ей кажется, что улыбнуться положено; застенчивая – когда она счастлива, но не хочет этого показывать. Но такой не было никогда. Она вся будто светится. Волосы идеальными волнами рассыпаются по плечам, и я невольно ускоряю шаг. Эти волосы. Клянусь, раньше они мне даже снились.

Она разговаривает с двумя молодыми женщинами, и у каждой в руках огромный пакет, уже битком набитый пряжей. Все трое смеются над чем-то, и мне до чертиков хочется услышать над чем, пока Фрея показывает им какую-то навороченную полосатую пряжу, которую я развесил на перфорированной панели у задней стены.

Вообще не уверен, много ли от меня сегодня пользы. Я ни черта не понимаю в том, что она продает, поэтому особо поговорить с посетителями не могу. Просто слежу, чтобы товар на стендах не заканчивался, и периодически уговариваю Фрею сделать хоть глоток воды, пока она порхает туда-сюда.

Я подхожу к стенду как раз в тот момент, когда обе девушки уходят, купив по паре мотков.

– Сэндвич с жареным сыром и… – Я с театральным жестом лезу в карман. – Лучший напиток из торгового автомата во всем Денвере.

Она улыбается, но взгляд мечется по стенду.

– Огромное спасибо. Я сейчас, буквально через секундочку.

– Тут никого нет. Тебе надо поесть. Сядь и отдохни.

– Со мной все будет нормально.

– Тут тебе не победить, милая.

Я беру ее за плечи, разворачиваю и наклоняюсь, чтобы развязать фартук у нее на талии, в карманы которого она весь день складывала сдачу.

– Пятнадцать минут. Если я облажаюсь, ты будешь прямо за перегородкой.

Я снимаю с нее фартук и завязываю на себе, чуть выше ремня. Про «милую» она ничего не говорит. В машине это вырвалось случайно, но теперь уже все равно.

– Тебе необязательно это надевать, – говорит Фрея, развернувшись ко мне.

Она всегда так. Ведет себя так, будто все, что я для нее делаю, – какая-то невероятная жертва с моей стороны. И от этого мне хочется делать для нее еще больше. Столько, чтобы однажды она вообще перестала это замечать.

– Что? – Я вскидываю бровь. – Думаешь, мне не идет?

Она закатывает глаза и ничего не отвечает, только берет контейнер с едой и неохотно уходит за перегородку.

Я весь день с ней шучу, но сейчас мне действительно хочется все сделать как надо. Я тут, если честно, немного не в своей тарелке, а это бизнес Фреи. Я не могу сделать ничего, что выставит ее в плохом свете.

В итоге это почти не имеет значения. Покупателям, которые подходят, особо ничего не нужно, а когда одна девушка спрашивает, сколько пряжи я посоветовал бы взять на свитер, Фрея высовывает голову из-за перегородки, все еще держа в руке сэндвич, и бодро выдает ответ, в котором я едва понимаю хоть слово.

После этого она довольно быстро возвращается. Не уверен, что этого времени хватило хотя бы на подобие нормального обеденного перерыва, но спорить, похоже, бесполезно. У нее появился тот самый взгляд, который я уже успел связать с ее «рабочим режимом»: абсолютная сосредоточенность, четкое понимание, что и зачем она делает.

Мне совершенно точно не стоит об этом думать, но это чертовски сексуально.

Вся эта поездка будто влепила мне пощечину.

Все чувства, которые я считал обычной детской влюбленностью, вернулись разом и полыхают с прежней силой. В детстве она казалась мне такой крутой, такой умной, но тогда я не знал всего, что знаю теперь. Она добрая. Милая. Чертовски смешная, когда позволяет себе быть такой. Она в сто раз сильнее, чем сама думает, и мне отчаянно хочется, чтобы она увидела себя моими глазами.

Но я понимаю: сейчас не время делать первый шаг.

В ней есть какая-то пугливость, словно в загнанном зверьке. Я понятия не имею, что происходит, что с ней случилось и почему она стала такой, но ко мне она пока не готова.

Пока.

Следующие несколько часов мы проводим в каком-то спокойном, слаженном ритме. Фартук я Фрее так и не возвращаю: пусть занимается покупателями и дает советы, а я пополняю запасы и принимаю оплату.

– С вас семнадцать долларов девяносто девять центов, – говорю пожилой женщине с крашеными зелеными волосами и складываю ее покупки в бумажный пакет с логотипом Malcolm Yarn and Crafts.

Она протягивает мне двадцатку, я отсчитываю сдачу, а потом записываю в блокнот, который завела Фрея, что именно купили. Три пасмы – час назад Фрея сообщила мне, что я обязан называть их именно пасмами, – камвольной мериносовой пряжи. Я старательно переписываю названия с этикеток слово в слово, чтобы потом не испортить Фрее весь учет.

Сейчас она разговаривает с другой женщиной, которая пока ничего не покупает, зато расспрашивает, можно ли заказать у Фреи какую-то кружевную шаль. На шее у Фреи появляется легкий румянец – я уже заметил, что так происходит всякий раз, когда она чем-то воодушевлена. Будто эмоции не помещаются внутри и просачиваются наружу сквозь кожу.

Женщина уходит с визиткой и обещанием связаться.

Фрея поворачивается ко мне. Глаза широко распахнуты, нижняя губа зажата между зубами – она явно пытается сдержать улыбку, которая так и рвется наружу.

– Все прошло хорошо, да? – спрашиваю я, подходя ближе.

Она быстро кивает.

– Очень хорошо.

– Потрясающе! – Я хватаю ее за руку и восторженно встряхиваю. – Фрея, это же офигенно.

От ее пальцев по моей руке пробегает разряд. В этом зале холодно, и ее ладонь ледяная. Мне хочется накрыть ее обеими руками и согреть.

– Я давно хочу брать больше работ на заказ, а это будет такая классная вещь. – Она смотрит вслед женщине. – Надеюсь, она правда позвонит.

– Позвонит.

Между ее бровями появляется складка, и мне приходится подавить желание разгладить ее пальцем.

– Может, она просто была вежливой.

– Нет. Я все видел.

– Не знаю… Может, я слишком насела на нее, и она просто не знала, как мне отказать.

У нее есть эта привычка – находить причины сомневаться в себе. Меня это очень бесит. Она иногда позволяет себе короткие вспышки уверенности, твердости, но стоит ей заметить, что они вырвались наружу, как она тут же захлопывает крышку, снова запирая себя внутри.

– Эй, прекрати.

Я снова сжимаю ее руку, большим пальцем задевая тонкое колечко.

– Она сама завела об этом разговор. Ей понравились твои работы.

– Правда думаешь?

– Тут и думать нечего. Я все видел.

– Да. – Она хмурится, глядя на свои туфли. Красные мыски ее туфелек на невысоком каблуке нервно постукивают друг о друга. – Ты прав. Она сама спросила.

– И ты сделаешь все офигенно. Что бы ты для нее ни связала, получится красиво.

– Я правда очень рада, – шепчет она, словно делится секретом.

– И правильно, – так же тихо отвечаю я.

К стенду подходит еще один покупатель, и Фрея отдергивает руку, будто обожглась. Я машинально сжимаю пальцы в пустоте, словно еще могу ее поймать, но она уже на другом конце стенда, разговаривает с мужиком, который рассматривает стенд с носочной пряжей, который я закрепил сегодня утром.

На нем поло, темные волосы зализаны назад каким-то запредельным количеством геля. У меня мгновенно встает шерсть дыбом, потому что на Фрею он смотрит с совершенно недвусмысленным интересом. Его взгляд скользит по ней, задерживаясь слишком долго там, куда ему вообще не хрен смотреть.

Она улыбается ему во время разговора, и я ничего не могу с собой поделать – расправляю плечи, заметив, что это не та улыбка, которой она улыбается мне.

Я наблюдаю за ними краем глаза, делая вид, что считаю монеты, пока он берет мотки, а Фрея рассказывает ему про каждый.

Монетка выскальзывает у меня из пальцев и со звоном падает на стол, когда я замечаю, как он подвигается к ней. Шаг совсем маленький, но это только начало, и еще через пару движений он уже стоит вплотную, нависая над ней, пока она говорит.

Я выпрямляюсь, скрещиваю руки на груди и приваливаюсь бедром к столу, наблюдая.

Фрея нервно посмеивается в ответ на что-то, сказанное им слишком тихо, чтобы я расслышал. Она отступает на шаг – он тут же идет следом. Я не упускаю и того, как его взгляд опускается ниже, украдкой цепляясь за бледкую гладкую кожу там, где заканчивается вырез ее платья.

Он, черт возьми, серьезно?

Решил пялиться на нее прямо посреди ярмарки рукоделия?

Я подаюсь вперед, сжимая ткань рубашки в кулаках, чтобы не подойти и собственноручно не убрать его подальше от нее.

Он говорит что-то еще, растянув губы в самодовольной ухмылке, и тут я больше не выдерживаю.

Три широких шага и я уже стою у Фреи за спиной, ткань моей рубашки задевает ее плечо.

– Берешь это?

Он прищуривается и расправляет плечи. Наверное, сантиметра на два выше меня, и я вижу, что он это тоже заметил. Наверняка ему это нравится.

Чего он не знает, так это того, что мне абсолютно насрать, какого он роста. Если он еще хоть раз посмотрит на Фрею так же, я уложу его на жопу.

Вот тогда и посмотрим, насколько ему помогут эти два сантиметра.

– Меня вообще-то обслуживают, – тянет он, вскинув бровь.

– У нас все нормально, Оскар, – шипит Фрея через плечо.

– Ага. – Мужик ухмыляется, и мне хочется стереть эту ухмылку с его рожи. – Все нормально.

Я не отвечаю. Просто смотрю ему прямо в глаза и не отвожу взгляда, пока он наконец не опускает руки с раздраженным выдохом.

Моток, который он держал, он вешает обратно, не на тот крючок, и разворачивается, буркнув что-то себе под нос.

Я слежу за ним, пока он не скрывается между рядами стендов.

Только убедившись, что он ушел, поворачиваюсь к стене, снимаю неправильно повешенный моток и возвращаю на место.

– Какого черта это сейчас было? – Фрея говорит тихо, но ярость в голосе не спрячешь.

Я оборачиваюсь и вижу суровый взгляд и руки, упертые в бока.

– Что?

– Не прикидывайся идиотом. Тебе не идет.

Я вздыхаю.

– Он был мудаком.

– Он был покупателем.

– Он смотрел на тебя как на кусок мяса.

Я копирую ее позу и тоже упираю руки в бока.

– Я в курсе! Или ты думаешь, я не заметила?

– Я не это…

– Я не беспомощный ребенок, – цедит она. – Я прекрасно могу сама о себе позаботиться.

– Я знаю. Но ты не заслуживаешь, чтобы с тобой так обращались.

– Я прекрасно знаю, какого отношения заслуживаю, – бормочет она и поворачивается ко мне спиной.

Ненавижу это.

Хочу, чтобы она смотрела на меня. Даже когда злится. Даже когда мы ругаемся.

Черт.

Она права.

Этот мужик был мудаком, но я должен был дать ей самой с ним разобраться. Вместо этого я едва не оскалился на незнакомца, будто метил территорию.

Она принимается поправлять стойку с описаниями моделей, плечи напряжены. Я подхожу ближе.

– Фрея.

Я говорю мягко.

– Прости. Я перешел границу.

Вся ее злость будто мгновенно испаряется.

Когда она поворачивается, я вижу напряженную челюсть и затуманенный взгляд, в котором читается… страх.

Какого черта?

– Прости, мне не следовало на тебя срываться, – торопливо выпаливает она.

– Все нормально.

– Нет. – Она отчаянно мотает головой. – Не нормально. Ты приехал сюда мне помогать. Я не должна была на тебя срываться.

– Эй, эй.

Я беру ее за локти.

Она будто уже не совсем здесь. А я хочу удержать ее со мной, вернуть в настоящий момент.

– Ничего страшного. Ты имеешь право злиться на меня, когда я облажаюсь.

Она смотрит на меня с таким полным непониманием, что я бы отдал что угодно, лишь бы узнать, о чем она сейчас думает. Почему она не позволяет себе злиться на меня.

– Прости, – снова говорит она тихим голосом.

– Ты ничего не сделала не так.

Туман в ее глазах рассеивается не сразу, постепенно. Я понятия не имею, что происходит, но меня это бесит. Такое чувство, будто кто-то основательно ее сломал. И мне до чертиков хочется узнать, кто именно и что с ней сделал, чтобы хоть как-то начать это исправлять.

– Может, присядешь на минутку, а я закончу с этим? – предлагаю я Фрее.

Ярмарка закончилась полчаса назад, и мы примерно на полпути с уборкой. Она смотрит на перфорированную панель так, будто та лично ее оскорбила, и пытается спрятать зевок в сгибе локтя.

– Я в порядке.

Она устало улыбается, но легче мне от этого не становится. До Сидар-Крик еще четыре часа пути, и я не уверен, что кто-то из нас столько выдержит.

Я складываю пряжу в пластиковые контейнеры, стараясь сохранить хоть какое-то подобие порядка.

– Знаешь… – начинаю я как можно небрежнее. – Может, останемся сегодня в городе, переночуем, а завтра поедем обратно?

Она поворачивается ко мне, прикусив губу.

– В этом правда нет необходимости. Уверена, тебе хочется спать в своей кровати.

Она принимается разбирать панель, и я замечаю второй зевок.

Ладно. Надо зайти с другой стороны.

– Вообще-то я и сам довольно устал. Не уверен насчет дороги…

Я потираю шею сзади, надеясь, что она поверит.

– Прости. Я не хотела вытаскивать тебя сюда на целый день. – Она делает ко мне два шага, нервно заламывая руки.

Черт. Не сработало.

– Нет, все нормально, – тут же заверяю я. – Ты меня никуда не тащила.

– Но я…

– Правда, ничего страшного. Остановимся в каком-нибудь мотеле, а завтра поедем домой. Считай, ты мне одолжение сделаешь.

– Ты уверен?

– Ага. Будет весело.

Глава 17

Фрея

– Ох, слава богу, – шепчу я себе под нос, увидев две кровати.

Когда я позвонила в отель и мне сказали, что остался всего один номер, я уже успела представить, как мы с Оскаром неловко ютимся на одной кровати, разделенные подушкой.

Люси, конечно же, была в восторге. Я написала ей по дороге сюда и в ответ получила шквал сообщений капсом – про тропы из любовных романов и про то, как мы с Оскаром проснемся, прижавшись друг к другу ложечкой. Я ее люблю, но иногда ей все-таки стоит возвращаться в реальность.

Оскар садится на кровать у двери и со стоном падает на спину.

– Господи Иисусе. – Он закидывает руку на глаза. – Напомни мне больше никогда не позволять тебе втягивать меня в такое.

Я знаю, что он шутит, но от его слов у меня все внутри обрывается.

– Я вообще-то пыталась дать тебе возможность отказаться.

Я стараюсь говорить легко, но Оскар тут же садится, нахмурив брови.

– Ты же знаешь, что я не это имел в виду. – Он пристально смотрит на меня. – Ты не заставляешь меня здесь быть.

Я выдавливаю слабую улыбку.

– Обязательно расскажу твоей маме, что поставила тебе пять звезд.

Он ничего не отвечает. Тишина становится плотной, словно между нами выросла стеклянная стена.

Оскар встает и подходит ко мне почти вплотную, глядя сверху вниз.

– Фрея, – хрипло произносит он. – Я пошутил. Я похож на человека, которого кто-то заставил сюда приехать?

Если он говорит что-то еще, я уже не слышу из-за грохота собственного пульса в ушах. Я застываю, пригвожденная к месту силой его взгляда.

Он мягко улыбается и поворачивается к ванной. Мне бы почувствовать облегчение, но вместо этого в уголках глаз начинает щипать от слез.

Я так запуталась. Так перегружена. И легче от того, что сейчас мне больше всего на свете нужен сон, не становится.

Ноги сами несут меня к креслу в углу, и я тяжело опускаюсь в него. Крепко обхватываю себя руками и наклоняюсь вперед, пока не могу упереться лбом в колени.

Считаю до пяти, пытаясь выровнять дыхание.

Я выжата после ярмарки, после того, как Оскар снова ведет себя так, что я совершенно не понимаю его мотивов, и нервы у меня на пределе. Мне хочется только одного – свернуться клубком в собственной кровати и проспать как минимум восемь дней.

Вместо этого я сижу и пялюсь на уродливый гостиничный ковер рядом с тем самым мужчиной, из-за которого у меня вся эта головная боль.

– Ты в порядке?

От голоса Оскара я резко вскидываю голову. Он стоит, прислонившись к дверному косяку, и вытирает руки белым полотенцем.

Щеки вспыхивают. Я зажмуриваюсь и киваю, пытаясь пережить собственное смущение.

Вот уж чего мне точно не надо, так это чтобы он видел, как я разваливаюсь на части. Мои срывы предназначены исключительно для моих глаз.

– Я в порядке.

Мне все-таки удается посмотреть на него, и уголок его губ приподнимается.

– Абсолютно. Все отлично.

– Ну конечно. – Он ухмыляется. – Я схожу куда-нибудь, попробую найти нам ужин.

– Я могу пойти с тобой, если хочешь, – говорю я сквозь зевок.

– Даже не пытайся.

Он смеется и уже направляется к двери.

Когда за ним щелкает замок, я издаю протяжный стон.

Я вляпалась по самые уши.

После быстрого душа и двадцати пяти минут бессмысленного листания телефона у двери пищит считыватель карты.

Оскар входит, нагруженный пакетами так, будто закупился на неделю.

– Кажется, все взял, – говорит он, выкладывая добычу.

– На случай апокалипсиса?

Я смотрю на пакеты. Похоже, в магазине он слегка увлекся.

Он не отвечает, а начинает доставать покупки.

– Так, у нас есть зубные щетки, пижамы, пицца уже едет, а на завтрак я взял несколько стаканчиков овсянки быстрого приготовления. Надеюсь, нормально.

Закончив с одним пакетом, он переходит к следующему.

– Еще снеки и бутылки воды. Никогда не хочется пить воду из-под крана в отелях, понимаешь?

– Оскар, это слишком много, – слабо произношу я.

– Это просто то, что нам нужно.

Он вскидывает бровь, словно только и ждет, что я начну спорить.

– Я верну тебе деньги.

– Просто позволь мне сделать для тебя что-нибудь хорошее и не превращай это в целую историю, ладно?

– В целую историю? – фыркаю я.

– Ага. В эти бессмысленные препирательства, которые у нас сейчас начнутся.

– Не уверена, что они бессмысленные, – ворчу я.

– Бессмысленные, если я заранее знаю, что все равно выиграю.

– Когда-нибудь я тебя все-таки измотаю.

– Ну конечно.

Я пытаюсь прожечь его взглядом, но его это только забавляет.

– Пойду переоденусь, – говорю я, потому что сейчас мне больше всего нужно немного пространства.

Когда я направляюсь в ванную, Оскар протягивает мне сверток одежды.

Я запираю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной.

– Соберись, черт возьми, – шепчу своему отражению.

Нужно просто пережить одну ночь. Завтра я уже буду дома.

Все было бы гораздо проще, если бы он перестал постоянно что-то для меня делать. Такое чувство, будто чаша весов так сильно перевесила в его сторону, что я понятия не имею, когда он наконец потребует расплаты.

Пока я переодеваюсь, сквозь дверь доносится низкий голос Оскара.

Он с кем-то разговаривает по телефону?

Я тихонько подбираюсь ближе и наклоняюсь к двери, но слов разобрать не могу.

Может, остаться здесь, пока он не закончит?

Оглядываюсь по сторонам, будто ответ сейчас материализуется прямо из унитаза, и замечаю себя в зеркале.

Пижама состоит из мягких зеленых фланелевых штанов и свободной белой футболки. Натягивая их, я улавливаю едва заметный запах его пикапа.

Наконец я заставляю себя отойти от двери и поворачиваю ручку, зажав смятое платье под мышкой.

– Ты уверена? – Оскар говорит тихо, словно не хочет, чтобы я слышала.

Я уже собираюсь развернуться и снова спрятаться в ванной, но он ловит мой взгляд и успокаивающе кивает.

– Я могу вернуться сегодня вечером… нет, нет, все нормально… ладно, просто держи меня в курсе, хорошо? И позвони, если станет хуже… знаю, знаю… конечно, люблю тебя, пока.

Он заканчивает разговор и со вздохом опускает телефон.

– Все в порядке? – осторожно спрашиваю я.

На фоне тревоги Оскара моя собственная паника временно отходит на второй план.

Он проводит ладонью по лицу.

– Да. Просто проверял, как там мама.

– С ней все хорошо?

– Все нормально, просто голова болит.

Я хмурюсь.

– По голосу не похоже, что просто голова.

– Нет. – Он невесело усмехается. – Я просто за нее переживаю.

Он звучал не просто обеспокоенно. Был весь напряжен, словно готов в любую секунду выпрыгнуть в окно и бегом помчаться обратно в Сидар-Крик.

Только сейчас он понемногу расслабляется, отодвигается к изголовью и устраивается поудобнее, все еще сжимая телефон в кулаке.

– Хочешь об этом поговорить? – спрашиваю я.

– Просто мне неспокойно, когда меня нет рядом.

Интересно почему. Валери всегда казалась мне такой крепкой, непоколебимой, но, может, я чего-то не знаю. Оскар за ней ухаживает? Ей это нужно?

– Я отсюда слышу, как у тебя шестеренки в голове крутятся, – сухо замечает он.

– Я не хочу лезть не в свое дело.

Я прикусываю губу.

Оскар делает долгий выдох и будто весь сдувается. Откидывается на изголовье и смотрит в потолок.

– Лезь.

Я присаживаюсь на край матраса. Между нашими кроватями настолько мало места, что мои колени почти касаются его покрывала.

– Такое ощущение, будто ты как раз надеялся, что я спрошу.

Он пожимает плечами, пойманный с поличным.

Я поджимаю под себя обе ноги.

– Твою маму правда нужно постоянно проверять?

– Скорее всего, нет. – Он замолкает и делает глубокий вдох, словно заведенная игрушка за мгновение до того, как ее отпустят. – Наверное, она уже планирует спустить мой телефон в унитаз.

– Тогда зачем ты это делаешь?

– В основном ради себя.

Голос у него хриплый.

– Мы не обязаны об этом говорить, если ты не хочешь.

– Да ничего особенного. Просто после того, как папа… я немного тревожусь за нее…

Он обрывает фразу.

– Ох.

Конечно. Потеряв отца, он наверняка начал сильнее бояться за маму. Я даже представить не могу, что это с ним сделало, но теперь понятно, почему он так крепко держится за тех, кто ему дорог.

– Все нормально.

Он вдруг резко садится, так быстро, что я едва успеваю за движением, спускает ноги с кровати и направляется в ванную.

– Пойду в душ. Пицца уже оплачена, чаевые я оставил онлайн, на случай если ее привезут, пока я там.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но он исчезает за дверью прежде, чем я успеваю вставить хоть слово.

Позже я лежу в темноте и слушаю дыхание Оскара. Единственный свет в комнате льется с улицы – дешевые плотные шторы почти не заслоняют свет фонаря за окном.

После душа мы почти не разговаривали. Ровно столько, чтобы поужинать, а потом оба легли спать.

И теперь я боюсь, что умудрилась сломать то, чего, возможно, вообще никогда не существовало.

Я научилась быть одна. Научилась не замечать, как внутри все сжимается, стоит мне позволить себе хоть немного об этом задуматься.

Я почти убедила себя, что так даже лучше.

Даже в такие ночи, когда лежу одна и представляю, каково было бы, будь в этой кровати еще чье-то тело. Кто-то, прижавшийся ко мне.

Представляю, как холодная пустота, окружающая меня со всех сторон, отступает от прикосновения чужого тепла.

Не просто кого-то, шепчет голос в моей голове.

Его.

Я поворачиваюсь на бок, сворачиваюсь в клубок и заставляю себя закрыть глаза.

А что, если бы наши кровати стояли вплотную?

Или если бы их с самого начала не было две?

Может, во сне он перевернулся бы ко мне и обнял. Обхватил бы одной из этих рук за талию и притянул к груди, словно я что-то драгоценное.

Пустота внутри распахивается еще шире, и я уже не понимаю, как она до сих пор не поглотила меня целиком. Как во мне вообще еще хоть что-то осталось.

И именно поэтому мне нельзя этого хотеть.

Не после того, как я уже доказала, что могу смотреть прямо на что-то плохое и не видеть этого.

Не после того, как поняла, что не могу доверять себе в выборе человека.

Он безопасный. Он Оскар.

Я подтягиваю колени к груди, изо всех сил не позволяя слезам вырваться наружу.

Дыхание дрожит, а меня медленно затягивает в парализующий ужас, намертво сцепленный с одной-единственной мыслью.

Я хочу его.