Текст книги "Если сомневаешься (ЛП)"

Автор книги: Анна Харрисон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Анна Харрисон
Если сомневаешься

Кейдену,

Эта книга привела тебя в мою жизнь, и уже поэтому она навсегда останется лучшим из всего, что я когда-либо напишу.

Предупреждения о содержании

Хотя «Если сомневаешься» – это любовный роман со счастливым финалом, в нем затрагиваются темы, которые могут оказаться болезненными для некоторых читателей.

Пожалуйста, учитывайте это перед чтением.

В книге присутствуют:

эйблистские высказывания;

упоминания эмоционального насилия в прошлом;

обсуждение пережитого в прошлом сексуального опыта с принуждением;

темы горя и смерти родителей;

газлайтинг и манипуляции со стороны бывшего партнера;

смерть второстепенного персонажа;

подробно описанные панические атаки.

Глава 1

Фрея

– Милая, да брось ты уже. – Голос раздается слева, и почти одновременно костяшка пальца постукивает по стеклу моей машины.

Я выдавливаю улыбку. Мне даже не нужно поворачивать голову, чтобы понять, кто там.

– Я справлюсь!

Я знаю, она хочет как лучше, но этот стук будто отдается прямо внутри черепа и заставляет меня стискивать зубы. Может, если я достаточно долго буду ее игнорировать, Бекка вернется в закусочную и перестанет быть свидетельницей моего позора.

Или, не знаю, под машиной разверзнется земля и поглотит ее целиком.

Меня устроит любой вариант.

– Ох, Фрея. – Я практически слышу жалостливую улыбку в ее голосе. – Ты туда ни за что не влезешь.

Ну могла бы оставить мне хоть крохотную надежду. Не обязательно было вот так сразу топтать мои мечты.

Я шумно выдыхаю сквозь зубы, изо всех сил удерживая улыбку и принципиально не глядя на нее. Знаю, это невежливо, но иначе я сейчас просто не могу. Если перестану мертвой хваткой цепляться за руль и отведу взгляд от бампера «Хонды Аккорд», припаркованной всего в нескольких сантиметрах впереди, я сломаюсь.

– Все отлично! – В мой голос уже прокрадывается истеричная нотка, когда я подаюсь вперед и останавливаюсь буквально в волоске от чужой машины.

– Ну ладно, – с сомнением произносит она. – Хочешь, я помогу тебе сдать назад?

Я уже минут пять пытаюсь втиснуться в оставшийся на Мэдисон-стрит метр с небольшим свободного пространства, когда Бекка наконец выходит из своей закусочной. Остается только надеяться, что она единственная видит, насколько грандиозно я облажалась.

Хотя, зная мое везение, к концу дня половина Сидар-Крика будет обсуждать, какой я хреновый водитель.

– Нет, спасибо! – Я всеми силами изображаю уверенность и снова переключаю универсал на задний ход.

– Точно?

– Ага!

Даже сквозь закрытую дверь до меня доносится едва сдерживаемый смешок.

– Ну, загляни ко мне, если после этого понадобится поднять настроение. За мой счет.

Я наконец поворачиваюсь и успеваю заметить, как ее фиолетовые косички взлетают за спиной, когда она шагает обратно внутрь. От ее предложения у меня неприятно щиплет в горле.

Господи, неужели я настолько отвыкла от того, что люди просто бывают со мной добры, что даже предложение угостить меня горячим напитком заставляет замыкаться в себе?

Похоже на то.

Я уже пять месяцев снова живу в городе, из которого уехала тринадцать лет назад, и все, чем могу похвастаться, – магазин рукоделия, пожирающий все мое время, и почти ежедневные звонки от мамы, которая уверена, что мне вообще нечего здесь делать. Последние четыре дня я не беру трубку: не хочу снова это выслушивать.

Довольно быстро выяснилось, что вся эта затея «начать самостоятельную жизнь» на деле чертовски одинокое занятие.

Когда Бекка уходит, я несколько секунд пытаюсь утихомирить несущиеся вскачь мысли и только потом снова кладу руки на руль. Как ни противно это признавать, она права. Не знаю, с чего я вообще решила, что у меня получится. Я с тоской смотрю на место через три машины отсюда, где паркуюсь каждую среду. Сейчас там стоит черный пикап, над колесами которого длинными дугами засохла грязь.

Уверена, мне буквально снились кошмары о том, что однажды случится именно это. Ну серьезно, неужели я прошу слишком многого, когда хочу делать одни и те же вещи одним и тем же способом, чтобы никто не лез и не ломал мой привычный порядок?

Каждое утро среды на протяжении последних тринадцати недель я веду в библиотеке кружок вязания: семь складных стульев, запах пережженного кофе, Джойс с подругами, которые перемывают косточки половине города, и периодические шпильки уже в мой адрес. Потом я еду обратно в магазин, паркуюсь через дорогу, выгружаю все необходимое и готовлю «Малкольм: пряжа и рукоделие» к открытию в полдень.

Ничего особенного, но мне нравится именно так.

Со стоном включаю поворотник и еще раз объезжаю квартал, прежде чем окончательно признаю поражение. Придется ехать к себе и возвращаться пешком. Жутко неудобно, но другого выхода нет. По средам это единственная улица, которую не перекрывают для уборки. Такое ощущение, будто город специально все подстроил, чтобы поиздеваться надо мной.

До «Крофта», моего многоквартирного дома на окраине, всего несколько минут езды, но все это время я киплю от злости. Почему сегодня хотя бы одна чертова вещь не может пойти нормально?

Я паркуюсь и уже собираюсь вылезти, когда меня резко дергает назад: пальто зацепилось за ручник.

Черт.

Похоже, ответ – нет. Я не заслужила, чтобы хоть что-нибудь сегодня прошло нормально.

Клянусь, еще одна мелкая неприятность – и я встану посреди улицы и заору.

Что, если подумать, будет неловко вообще для всех.

Я дергаю ткань и тут же морщусь, осознав, что натворила. Перед глазами мгновенно возникает зеленая шерстяная ткань, разорванная пополам, и мое идеальное винтажное пальто, которое я нашла два года назад на блошином рынке, безвозвратно погибшее.

Слава богу, ткань выдерживает, и мне не приходится продумывать, как именно я буду поджигать собственную машину.

Я выхожу и бодрым шагом направляюсь обратно. Уже собираюсь надеть наушники с шумоподавлением, когда телефон начинает вибрировать.

Я тяжело вздыхаю и тут же чувствую себя виноватой.

Что я за дочь такая, если одна мысль о разговоре с собственной матерью вызывает у меня такую реакцию?

По крайней мере, я предполагаю, что это она. Не то чтобы кто-то еще обрывал мне телефон.

Достаю его из кармана, готовясь отклонить вызов. Потом скажу, что была с покупателем.

Но экран загорается, и это не мама.

Я торопливо принимаю вызов.

– Элси? – говорю я, переходя улицу. Вокруг постепенно появляются все атрибуты маленького городка с открытки: изящные фонари, кованые скамейки. От этого здесь почти уютно, хотя я и кутаюсь плотнее в пальто, спасаясь от ветра конца февраля.

– Персик мой!

Я улыбаюсь прозвищу, которым она зовет меня уже двадцать семь лет. Кажется, все из-за моих рыжевато-русых волос: когда я родилась, моя голова якобы напоминала ей персик. Два дня без разговоров с ней уже кажутся слишком долгим сроком. Элси – давняя подруга моих родителей, практически член семьи, и с тех пор, как я вернулась из Коннектикута, чтобы открыть магазин, она поддерживала меня больше всех. Даже несмотря на то, что через три недели после моего приезда сама взяла и бросила меня, переехав поближе к сыну в Колорадо-Спрингс.

– Привет, Элс.

– Как ты там, девочка моя?

– Да как обычно. – Хорошо, что она не видит моей гримасы. Пока Элси не успевает поймать меня на уклончивом ответе, я меняю тему, вспомнив утренний разговор. – Слушай, можно кое-что спросить про Джойс?

Элси издает звук, означающий крайне неохотное согласие, и я едва не смеюсь. Вражда между этими двумя уходит корнями в далекое прошлое.

– Если уж так надо.

– Она что, думает, будто я тебя из города выжила?

– Что эта старая карга опять наговорила?

– Снова завела шарманку про цветочный магазин. Рассказывала, как хотела сделать дочери сюрприз, но теперь ей пришлось заказывать цветы через интернет.

Когда Элси решила, что пора выходить на пенсию, она предложила мне арендовать помещение, в котором семьдесят пять лет находился «Сидар ин Блум» – с тех самых сороковых, когда ее отец открыл цветочный магазин. Я знала, что людям будет непросто привыкнуть к переменам. Если детство в этом городе чему-то меня и научило, так это тому, насколько мало здесь вообще что-либо меняется. Мне всегда нравилось это постоянство. Когда в моей собственной жизни все казалось хаосом, оно дарило ощущение надежности и устойчивости. Но теперь перемены принесла именно я, и мне приходится на собственной шкуре узнавать, насколько упрямыми способны быть некоторые местные жители.

– Скажи ей, чтобы шла нахер, – предлагает Элси.

– Элси!

– А что? Я годами ей это говорила.

Даже до Коннектикута доходили легенды о словесных дуэлях Джойс и Элси.

– Не уверена, что это выход. – Я вздыхаю. – Мне нужно, чтобы я ей нравилась.

– Зачем? Я ей никогда не нравилась, и ничего, прекрасно жила. – Я почти слышу ее ухмылку. У Элси никогда не было проблем с тем, чтобы объяснить человеку, куда ему засунуть свое мнение. Мне бы хоть половину ее уверенности.

– Тебе и не нужно было ей нравиться. У тебя был цветочный магазин. Любимый всеми цветочный магазин. Практически местная достопримечательность. Та самая, которую, по мнению Джойс, я явилась и снесла бульдозером.

– И тебе она не нужна.

– Нужна! Она же Чингисхан среди вязальщиц маленького города. Мне необходимо переманить ее на свою сторону, иначе никто не захочет идти ей наперекор. – Джойс железной рукой правит всеми жителями Сидар-Крика старше шестидесяти, а нравится мне это или нет, именно они и составляют значительную часть моей клиентуры.

– Судя по всему, магазин прекрасно справляется и без нее и ее прихвостней.

Она права лишь наполовину. За первые месяцы покупателей было достаточно, чтобы дела шли неплохо, но я не хочу просто держаться на плаву.

В груди неприятно покалывает, напоминая о старых комплексах.

– Не понимаю, в чем вообще ее проблема.

– Какая бы ни была, это ее проблема.

Я на секунду замолкаю и приваливаюсь бедром к ограде вдоль тротуара. За ней виднеется пруд с утками. В это время года он еще пуст: все птицы улетели куда-нибудь, где потеплее. И я их не виню.

– Я просто хочу ей нравиться.

Мне всегда было тяжело смириться с мыслью, что кто-то меня не любит, а этот переезд оказался в тысячу раз сложнее, чем я ожидала. Я почему-то решила, что раз выросла здесь, то у меня будет хоть какой-то кредит доверия. Но, видимо, мало кто помнит девочку, которая сидела в углу школьной площадки и складывала камушки в стопки.

– Дай ей время. Может, оттает.

– Наверное, – бормочу я и морщусь.

Бедная Элси. Она позвонила мне, а я моментально вывалила на нее целый поток жалоб.

Я снова иду дальше.

– Прости, я тебя перебила. Ты зачем звонила?

Она замолкает, и я сразу понимаю: ответ мне не понравится.

– Ты в последнее время с мамой разговаривала?

Вот черт. Мама ее подговорила?

– Э-э, нет. Не совсем. – Поднимаю глаза и замечаю, что до магазина осталось совсем немного. – Слушай, мне уже пора.

– Она просто хочет убедиться, что у тебя все хорошо.

– Знаю, просто сейчас сумасшедшая запара.

И еще я намеренно не отвечаю на ее звонки.

– Ей было бы очень приятно тебя услышать.

– Мне правда пора…

– Она очень тебя любит, Фрея. Ты же знаешь, как она переживает.

Я на мгновение замолкаю. Не хочу, чтобы она за меня волновалась, но должна признать: мне нравится эта новая дистанция между нами.

– Я скоро ей позвоню. Обещаю.

Я словно слышу ее теплую улыбку через телефон.

– Хорошо.

– Скоро поговорим.

На том конце что-то шуршит.

– Уже двенадцать пятнадцать. Разве тебе не пора быть на работе?

– Вот именно поэтому мне и надо идти! Пока, Элси.

Я отключаюсь, дождавшись ее прощания, и резко останавливаюсь у бордюра напротив «Малкольма».

Вот дерьмо.

У входа стоит мужчина, слегка вжавшись в дверную нишу, чтобы укрыться от усилившегося ветра. Он кутается в объемное пальто, а между бровей залегла глубокая складка.

Он, мягко говоря, не похож на моих обычных покупателей. Моя постоянная клиентура обычно куда менее бородатая и здоровенная.

Мужчина замечает меня и выпрямляется во весь рост, расправляя широкие плечи.

И выглядит он чертовски злым.

Господи, вот только этого мне сегодня и не хватало.

Глава 2

Оскар

Господи Иисусе, ну вот зачем мне это дерьмо.

Меня нечасто вызывают подменить кого-то на сорокавосьмичасовую смену, но легче от этого не становится. После двух суток подряд в пожарной части мне хочется только забиться куда-нибудь, отключиться часов на пятнадцать и вообще не существовать. Вместо этого я стою в нише у магазина пряжи, который вообще-то должен быть открыт, и жду, когда появится Фрея.

Я-то думал, времена, когда мне приходилось ждать Фрею Малкольм, давно остались позади. Видимо, не настолько мне повезло.

Половина меня хочет плюнуть на все и вернуться к пикапу, но, к сожалению, я всегда был чертовым маменькиным сынком. Я вздыхаю, бездумно листая что-то в телефоне и пытаясь укрыться от ветра. Еще десять минут – и я сваливаю отсюда к чертям.

Я не идиот. Прекрасно понимаю, зачем меня сюда отправили, и это почти никак не связано с тем, что маме позарез понадобились еще три мотка какой-то совершенно определенной пряжи. Все потому, что полгода назад я совершил ошибку и задал уточняющий вопрос, когда она упомянула, что Фрея вернулась в город.

Я просто удивился, вот и все. Я был уверен, что после ее отъезда больше никогда ее не увижу. Все остальное я давным-давно запихнул куда подальше.

Ага. Продолжай себе это рассказывать.

Через одиннадцать минут я убираю телефон в карман и уже разворачиваюсь к улице, настолько вымотанный, что почти физически чувствую щекой подушку, когда краем глаза замечаю вспышку зеленого. Фрея торопится в мою сторону, разговаривая по телефону, потом завершает звонок и убирает его в карман. Она меня не замечает и вообще не понимает, что я ее жду, пока я не выхожу из ниши на тротуар и не выпрямляюсь во весь рост.

При виде нее сердце резко дергается в груди – будто за все эти годы так и не избавилось от старого рефлекса.

Черт.

Вот она.

Но я всматриваюсь в ее лицо – и ничего. Ни тени узнавания. Вообще ни малейшего проблеска.

Я стараюсь не зацикливаться на том, почему меня это так задевает.

Я хмурюсь. Головная боль, до сих пор скребущаяся где-то на задворках сознания, превращается в сверло, которое будто вкручивают мне в висок. Когда Фрея наконец замечает меня, ее глаза удивленно распахиваются, щеки на мгновение розовеют, а потом она опускает голову.

Этого короткого проблеска в ее глазах хватает, чтобы у меня скрутило живот и захотелось отвернуться.

Соберись, мать твою.

– Мне так жаль, – торопливо говорит она, путаясь в ключах и проскальзывая мимо меня к двери. – Пожалуйста, заходите.

Я иду следом, оглядывая помещение, которое раньше видел только забитым цветами. В детстве я часто здесь бывал – таскался за отцом, пока тот забирал огромные букеты пионов, чтобы сделать маме сюрприз. Но с тех пор прошли годы.

Я отгоняю воспоминание.

Фрея быстрыми шагами обходит стойку, твердые подошвы стучат по деревянному полу. Она бросает сумочку возле стула и снимает пальто, под которым оказывается синее платье: оно завязывается на талии, а юбка легкой волной расходится вокруг колен.

Она ничего не говорит, и мне почти хочется надавить, вытянуть из нее хоть что-нибудь. Она будто вообще находится в каком-то другом мире, пока перекладывает вещи с места на место. Открывает ящик, достает блокнот и ручку, потом нажимает кнопку, чтобы разбудить компьютер.

Все движения быстрые, резкие. Она явно на взводе.

Во рту пересыхает.

Фрея стоит прямо передо мной впервые за столько лет и, судя по всему, понятия не имеет, кто я такой. Это выбивает меня из колеи настолько, что в голову не приходит ни одной нормальной фразы.

– Я думал, по средам вы открываетесь в полдень? – наконец выдавливаю я.

Она поднимает на меня широко распахнутые глаза, открывает рот, закрывает, пытаясь сформулировать ответ. Я вопросительно смотрю на нее. Ее взгляд едва скользит по моему лицу и тут же опускается.

Не понимаю, почему меня это так бесит. Почему мне до отчаяния хочется хоть какого-то знака, что она не считает меня просто случайным мужиком с улицы.

– Так и есть, – тихо отвечает она.

Голос у нее мягкий. Теплый, только по краям будто потрепанный усталостью.

– Но не сегодня?

Я не собирался говорить настолько язвительно, но из-за этой долбаной головной боли почти не могу соображать. Особенно когда ее легкий жасминовый запах заполняет все вокруг.

– Кто-то занял мое место, – рассеянно бормочет она.

Я хмурюсь, не понимая.

– То, у Бекки. – Она кивает мне за плечо.

Я прослеживаю за ее взглядом через огромные витринные окна. На другой стороне улицы стоит закусочная Бекки, а на том самом месте сейчас припаркован мой пикап.

– Это общественная парковка.

– По средам я ставлю машину там.

Она произносит это так, будто дальше я должен сам все понять. Я складываю руки на груди и прикусываю щеку изнутри, ожидая продолжения.

– По утрам мне нужно быть в библиотеке, поэтому потом я всегда паркуюсь там. Сегодня свободного места не нашлось, пришлось ехать домой и возвращаться пешком. Поэтому я опоздала.

– Ясно.

– И я прошу прощения, – добавляет она. – За опоздание, в смысле.

Я наконец позволяю себе как следует ее рассмотреть.

Черт, ну и лицо.

Большие ореховые глаза, высокие скулы, полные губы, покрытые блестящей красной помадой. Она уже совсем не та маленькая девочка, за которой я когда-то наблюдал с другого конца школьного двора.

Но россыпь веснушек на носу не изменилась ни капли.

– Ничего страшного, – бурчу я, чувствуя, как тянет в груди.

Отворачиваюсь и начинаю рассматривать аккуратно расставленные мотки на полках. Медленно иду вдоль дальней стены, проверяя каждый, чтобы убедиться, что он соответствует маминым строжайшим требованиям.

Неужели Фрея правда вообще не понимает, кто я?

Да, я вырос. И стал куда шире в плечах, чем кто-либо мог ожидать от того тощего пацана, которым я был. Но не настолько же я изменился, чтобы меня вообще нельзя было узнать?

А может, просто события пятнадцатилетней давности для нее значили куда меньше, чем для меня.

Я прижимаю кулак к грудине и растираю ее, пытаясь ослабить напряжение.

Меня тогда чуть из школы не выгнали – после того как я выбил Джейми Райли передний зуб за то, что он швырнул грязь Фрее в волосы.

А она даже понятия об этом не имеет.

К тому моменту, когда я наконец нахожу то, что искал, стук в голове уже больше напоминает отбойный молоток. По крайней мере, это должна быть именно та пряжа. Я быстро беру три мотка, потом добавляю четвертый, сообразив, что мама наверняка специально попросила слишком мало, чтобы потом отправить меня сюда еще раз, и поворачиваюсь к кассе.

И тут со всего размаху врезаюсь бедром в угол большого деревянного стола. По ноге простреливает острая боль, я сдавленно рычу, а стол от удара сдвигается по полу на пару сантиметров.

– Долбаный ад! – шиплю я, уже понимая, какой огромный синяк будет завтра. Господи, больнее, чем в тот раз, когда ребята разворачивались с лестницей и заехали мне ею по затылку.

Я наклоняюсь за выроненным мотком, но рядом со мной на деревянный пол падает еще один.

Потом еще.

И еще.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, как аккуратно сложенная радужная пирамида из пряжи начинает заваливаться набок.

Мотки один за другим скатываются со стола и разлетаются по всему магазину, пока от идеальной выкладки не остается один сплошной хаос.

Я выпрямляюсь, впиваюсь кулаком в бедро в надежде, что боль хоть немного отпустит, и встречаюсь взглядом с Фреей. Она застыла, широко распахнув глаза, и в немом ужасе смотрит, как рушится ее витрина.

Несколько долгих секунд мы просто пялимся друг на друга, а потом она наконец приходит в себя и вылетает из-за стойки.

– Господи, вы в порядке?

Я несколько раз моргаю, стараясь не сорваться.

– Нормально, – бурчу я.

– Может, вам лед принести или что-нибудь? – Она мечется посреди магазина, оглядываясь по сторонам так, будто решение сейчас само выскочит из-за ближайшего стеллажа.

– Нет, черт, – вырывается у меня, когда я делаю шаг и чувствую, будто мне в ногу всадили нож. – Из чего вообще эта хрень сделана?

– Кажется, это антиквариат, – тихо отвечает Фрея.

– Да уж, заметно.

Я слишком вымотан и мне слишком больно, чтобы сдерживать раздражение.

– Не стоило ставить его так близко к полкам.

– Что? – растерянно переспрашивает она.

– Неважно.

Я раздраженно выдыхаю, собираю покупки и, прихрамывая, направляюсь к кассе.

– Нет, скажите, – настаивает она и идет следом, пока не проскальзывает мимо меня за стойку.

Теперь мы смотрим друг на друга через кассу.

– Да ничего, – почти рычу я.

– Если с магазином что-то не так, я хочу знать.

Она выпрямляется, но я замечаю, как белеют костяшки ее пальцев, стиснувших спинку стула. Как напрягается челюсть, будто она заранее готовится к удару.

Я сдаюсь и стараюсь говорить ровно.

– Я просто хочу сказать, что не может быть, чтобы я первый, кто врезался в этот стол.

– Первый.

– А дети сюда не заходят? Тут же до судебного иска один шаг, – огрызаюсь я.

И ненавижу себя за это в ту же секунду, как слова слетают с языка.

Я просто чертовски устал. В таком состоянии меня вообще нельзя подпускать к людям.

Но от этого мне вообще не легче видеть выражение ее лица.

Она не злится, хотя имела бы полное право.

Нет, она выглядит смирившейся.

Будто все это время ждала, что однажды кто-нибудь ворвется сюда и начнет по пунктам перечислять все, что она делает неправильно.

Я замечаю влагу на ее нижних ресницах и хочу сам себе врезать.

– Фрей…

– Вы нашли то, что искали? – перебивает она, не дав мне договорить.

Она расправляет плечи, губы сжаты в жесткую линию.

– Да. – Я вздыхаю и протягиваю ей пряжу. – Слушай, я…

– Двадцать восемь сорок, – снова перебивает она. – Пакет нужен?

Голос у нее дрожит, и меня от этого просто убивает.

Первый раз за тринадцать лет мы оказываемся в одной комнате, и я умудряюсь настолько все испортить.

Она не дожидается ответа и уже складывает мотки в бумажный пакет.

– Фрея.

– Хорошего дня, – сухо произносит она, не поднимая глаз, проводит мою карту и протягивает ее обратно.

– Хочешь, я… – Я замолкаю, показывая рукой на разгром.

– Нет, спасибо.

Я тяжело вздыхаю и один раз киваю, прежде чем повернуться к выходу.

Оставлять людей в покое я умею.

Здесь я уже достаточно натворил. Двенадцатилетний я сейчас бы меня стыдился.

Я только что довел Фрею Малкольм до слез.