Текст книги "Есения (СИ)"

Автор книги: Анна Джолос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц)

Глава 11

Есения

Наконец-то наступает тот день, когда моя Олька приезжает в Москву.

Точнее, не совсем в Москву и не прям чтобы ко мне.

Ну в общем, на ужин к Сухоруковым они с дедом приезжают. Родители Богдана соизволили пригласить Мироновых в гости для того, чтобы поблагодарить за спасение сына.

Оля и Мухоморыч добираются до окраины столицы на электричке. Мы с Лёхой и Богданом сюрпризом забираем их с жд вокзала, и оттуда все вместе на большом внедорожнике едем в элитный подмосковный посёлок под названием Изумрудный.

Дома тут конечно… Один круче другого. Целые дворцы встретить можно.

У Сухорукова, как у сына богатого бизнесмена, естественно, тоже свой такой имеется. Из красного кирпича. Огромный, трёхэтажный, с прилежащей к нему территорией, размером, наверное, с моё родное Загадаево.

Про внутреннее убранство, вообще молчу. Выглядит дом Богдана как какой-нибудь музей или президентские апартаменты. Если бы я не прошла «разминку роскошью», проживая в квартире Лёхиного друга, точно грохнулась бы в обморок от увиденного.

Но вернёмся к ужину. Пока Оля остаётся в холле наедине с Богданом, которому собирается вернуть утерянный в Загадаево трофей, мы с Мухоморычем, одетым в свой лучший, по совместительству погребальный костюм, на пару округлив глаза, таращимся на окружающую обстановочку и стол, который ломится от количества всевозможных блюд.

Блестящее серебро столовых приборов отражает мерцание свечей, а хрусталь бокалов играет бликами.

На полированной мраморной поверхности – салаты, разнообразные закуски, рыбное ассорти, тонкие ломтики мраморной говядины. Сыры, названия коих я в жизни не выговорю. Чёрная икра в серебряной икорнице.

– Хрена себе, как будто к приёму королевы приготовились, – брови Мухоморыча медленно, но верно ползут вверх.

– Сухоруковы любят производить впечатление, – кивая, хмыкает Лёха.

– А это кто? – указываю пальцем на интересующее меня блюдо. – Крабстер?

– Лобстер. По соседству кальмары и осьминожки.

– Бедняги. А на льду кто? – уточняю, внимательно наблюдая за тем, как на стол выставляют ещё одну большую тарелку.

– Устрицы.

Ах вон они какие…

– У вас сыр пропал, голубушка, – подозвав помощницу хозяйки, тем временем тихо докладывает Корней.

– Всё нормально. Это Дорблю, – объясняет Степанычу Лёха.

– Дор что?

– Сорт сыра такой.

– Ты слепой, Расписной? Погляди, он весь в плесени.

– Так в том-то и прикол, – добродушно улыбается Галдин. – Это голубой сыр с плесенью. Деликатесом считается. Я серьёзно.

– Тьфу ты! – кривится Мухоморыч. – Потом после таких деликатесов в обнимку с унитазом просидишь всю ночь.

– У богатых своих причуды, но я всё-таки попробую, – на свой страх и риск смело тянусь за кусочком.

– Так, у меня всё готово, – за столом размещается Татьяна Андреевна, мать Богдана, – эффектная, высокомерная брюнетка, явно не единожды посетившая пластического хирурга. – Где остальные? – окидывает недовольным взглядом присутствующих и в этот момент в обеденном зале появляется Оля, а следом за ней Богдан и, к моему величайшему сожалению… Разумовские.

Они подходят ближе, здороваются с Сухоруковыми, рассаживаются на стулья с высокой спинкой и кусок Дорблю застревает у меня в горле.

Чёрт возьми!

Я как-то не подумала о том, что увижу здесь шкуролюба…

Он, кстати, ещё с порога замечает меня среди гостей и тоже разительно меняется в лице, состроив козью морду.

– Оль, по-моему, это ни хрена ни Оливье, – дед Мухомор толкает внучку локтем. – Глянь, а? – И вилки у них какие-то крошечные. Как будто для гномов, что ли…

Смеюсь.

Обожаю его непосредственность.

– Вы взяли десертную, – наклонившись к нему, подсказывает официант.

– Грёбушки-воробушки, десертную! Что это здесь? – Степаныч ковыряет вилкой неопознанные объекты, попавшиеся в салате.

– Раковые шейки и перепёлка.

– Чёт я не вижу в нём докторской колбасы, – озадачивается.

– Кхм. Простите, но рецепт «Оливье по-царски» не подразумевает её наличие, – задрав нос, невозмутимо отзывается официант.

– Напрасно. Оливье без колбасы – это что за Оливье? – недоумевает Мухоморыч.

– Колбасу и картошку стали в этот салат добавлять ни… как альтернативу.

– Ты говори, что собирался, халдей. Нищие? – агрессивно наезжает на официанта дед, и тот мгновенно заливается краской.

– Мне тоже с колбасой зашло больше, – неожиданно выдаёт Богдан, и Разумовская, сидящая возле него, фыркает, скривившись.

– Если блюдо вам не по вкусу, вы можете его не есть, – вмешивается в разговор про Оливье хозяйка дома. – Угоститесь чем-нибудь другим. Полагаю, здесь есть из чего выбрать.

– Да тут на десять африканских семей жратвы хватит.

– Дед, – одёргивает его Оля.

– Чё дед? Они там страдают, ты в курсе?

– Мы просто очень вас ждали, – беззаботно хохотнув, отвечает ему Богдан.

– Подхалим ты, Москвич!

– Есть немного.

Чтобы отвлечься от внутреннего напряжения, связанного с присутствием одного ненавистного белобрысого персонажа, накладываю себе в тарелку всё подряд.

Зря пришла на этот праздник желудка, что ли?

– Где достали чёрную икру? Среди вас есть браконьеры? – дед Корней сощуривает один глаз и окидывает подозрительным взглядом всех присутствующих. – Татьяна, вы? – выдаёт наш шутник на полном серьёзе.

– Господь с вами!

– Так-то один браконьер тут точно есть, – цежу я сквозь зубы, глядя на Разумовского, у которого из-за меня, похоже, напрочь пропал аппетит.

– Мы закупаем икру легально. Не стоит переживать, – уверяет Татьяна Андреевна.

– Так, ну что ж, – отец Богдана встаёт со своего стула, чтобы толкнуть речь. – Хотелось бы сказать, что мы очень рады принять вас в нашем доме. До недавнего момента мы и не подозревали о том, что могли больше не увидеть нашего Богдана. Живым. Мы с Таней узнали правду лишь пару недель назад, и, признаться, были в шоке. В общем… Дорогая Ольга! Дорогой Корней Степанович, от всей души выражаем вам благодарность за спасение нашего сына! Этот тост за вас! – поднимает бокал. – Поклон вам низкий!

– Я тут не при делах. Вашего отпрыска моя внучка притащила заместо ёлки, – отзывается дед, пристально разглядывая большущую полосатую креветку, наколотую на вилку. – Напичканная чем-то? ГМО? Что за размеры?

ГМО

Я не могу! Вот даёт!

– Разновидность такая, дед Корней, – отвечает ему Сухоруков.

– Между прочим, Оля из-за вашего Богдана чуть сама не того! – позволяю себе прокомментировать выступление его отца.

– Сень… – Оля посылает мне красноречивый взгляд.

– Чё Сень? Метель, мороз, ты раздетая, вещи-то свои ему отдала! Замёрзла бы на той дороге, если бы вас Петрович не заметил.

В зале повисает пауза.

– Ольга, большое вам родительское спасибо за то, что рискуя собой, не оставили сына в лесу.

– Ну что вы, Сергей Владимирович, так поступил бы любой человек, оказавшийся в моей ситуации.

– Конечно нет! – не соглашаюсь. – Это ты у нас такая самоотверженная и порядочная. Большинство людей живут по принципу «моя хата с краю» и стараются по возможности ни во что не влезать. Особенно в неприятности.

– Бать, глянь, что мне Оля привезла, – Богдан, улыбаясь, показывает отцу семейную реликвию, которую с него сняли в тот вечер наши местные бандюганы, и они принимаются активно обсуждать находку.

– Обычно такие вещи не возвращают, – прищуривается сестра Разумовского.

– У нас в Загадаево возвращают, – чеканю я в ответ.

– Мир не без добрых людей.

– Загадаево…. Что это вообще за место? Эмиль сказал, какая-то глушь? – продолжает выдолбываться невеста Сухорукова.

– Глушь не глушь, а вашу золотую антилопу туда занесло, – снова подаёт голос Мухоморыч. – Это кто?

– Мясо краба.

– Не имитация, – насмешливо язвит Эля, имея ввиду крабовые палочки.

– Сыну, кстати, понравилось у вас в деревне.

– Понравилось… Это потому что он там не жил, – вступает в беседу Татьяна.

– Что там может понравиться? Фабрика по производству сгущёнки? – пренебрежительно фыркает Разумовская.

– А ты всё-таки гуглила, да? – смеюсь.

– Единожды. Мне ведь нужно было понять, где находится мой жених.

– Так загадаевская сгущёнка это ваше производство? – улыбается отец Сухорукова. – Я ел её в детстве.

– Олька привезла вам с десяток баночек.

Тащила гостинцы на своём горбу, у деда же спина больная.

– Как… Мило, – закатывает глаза змеюка.

Боже, вот как можно быть такой красивой снаружи и такой безнадёжно гнилой внутри?

– Мы с пацанами тоже пробовали эту сгущёнку. Зачётная, – делится своими впечатлениями Лёха.

– Вы, девочки, наверное, планируете работать на этом чудо-заводе? – улыбаясь, пытается стебать нас Разумовская.

– Не, вот Оля, например, в МГУ поступать планирует летом, – заявляю во всеуслышание, пока тянусь за креветкой.

– Не сочтите за грубость, но, возможно, стоит рассмотреть вуз попроще, – даёт непрошеный совет мать Богдана.

– Сочтём за грубость.

– Сень, – Миронова толкает меня под столом ногой.

– МГУ – очень серьёзное место. Я там учусь. Так что знаю, о чём говорю, – насмешливо выдаёт сестра Разумовского.

– Ну… У кого-то есть деньги, а у кого-то мозги. Так-то шансы равны, – пожимаю плечом и наблюдаю за тем, как она бледнеет. – Оля ещё подумает, нужна ли ей Москва. В Германии сейчас, знаете ли, тоже недурно.

– В Германии?

– А у неё мама там живёт.

Пусть мажоры знают, что мы тоже не лыком шиты!

– Ай!

Оля наступает мне на ногу.

– Какая отвратительная гадость, – кривится Мухоморыч, продолжающий знакомство с кулинарными шедеврами высшего общества. – Пойло – тоже мракобесия. А стоит же, небось, целое состояние!

– Перестань, пожалуйста, – тихо просит внучка.

– Значит, вы, Оля, учитесь в выпускном классе?

– Да.

– Учится на пятёрки, между прочим. А ещё играет в футбол за женскую районную команду, – добавляю я.

– Футбол? Надо же! – отец Богдана явно удивлён этим фактом.

– Ага. Они знаете, сколько наград уже выиграли! Олька – самый настоящий Роналду в юбке. Она на доске почёта красуется. Гордость нашей школы!

– Вашей школы? Тебя же оттуда выгнали, – напоминает Разумовский, решивший наконец нарушить свой обет молчания. – На подаче кофе сидишь теперь, – пилит меня взглядом.

– Всё лучше, чем сидеть на шее у родителей, как считаешь? – интересуюсь глумливо.

– А вы знакомы, да? – прищуривается Татьяна Андреевна.

– Угу. К несчастью.

– Выйдем на минуту? – вдруг абсолютно неожиданно предлагает мне он.

– Ладно, – даже не думая, зачем-то соглашаюсь, отодвигаю стул и решительно встаю.

Мы с Разумовским выходим из обеденного зала в просторный холл. За нами туда же движется шумная толпа переговаривающихся между собой мужчин во главе с отцом Богдана. Тот зовёт всех на второй этаж. Хочет показать Мухоморычу свою коллекцию оружия.

– На воздух пошли, – бросает блондин, снимая с вешалки мою куртку.

Вручает её мне и я прямо даже как-то теряюсь от этого джентльменского жеста.

– А сам-то чего раздетый? – глядя на его кремовый свитер, интересуюсь, когда выходим на улицу.

– Во-первых, Гном, это кашемир, – отвечает он в этой своей бесячей пафосной манере. – Во-вторых, я уже, если честно, опасаюсь отсвечивать перед тобой в меховых изделиях, – признаётся, прислоняясь к широкой колонне плечом.

Хмыкнув, выгибаю бровь.

Ну надо же! Опасается.

– Это правильно, – борюсь-воюю с заедающей молнией куртки.

– Ты, кстати, сегодня недурно выглядишь. Причёска и вообще.

Я… Что?

Пальцы перестают мучить молнию.

Поднимаю на него глаза.

У меня звуковые галлюцинации? Он ведь ничего подобного сказать не мог, правда?

– В смысле, что сегодня ты хотя бы похожа на девчонку, – смотрит на меня долгим, внимательным взглядом. – А то ходишь вечно как голодранец из детдома, – даёт пояснительную к своему комплименту.

– Как мне удобно, так и хожу. Шмотки – это всего лишь шмотки, не больше.

– Да-да. Я твоё высказывание про обёртку помню, – ухмыльнувшись, кивает.

– Зачем ты меня позвал? – спрашиваю прямо.

– Поговорить.

– И о чём же? – продолжаю упрямо сражаться с молнией. – Зараза…

Он в течение нескольких секунд молча наблюдает за моими мучениями, а потом делает шаг вперёд и, цокнув языком, сам мне её застёгивает.

Сказать, что я офигеваю – это ничего не сказать.

Стою, растерянно таращусь на него, не моргая.

– Эта клеёнка не по сезону. И вообще, её бы выкинуть пора, – даёт совет.

– У меня нет другой.

Пытаюсь как-то внутренне и внешне собраться ведь то, что происходит, – прямо-таки из ряда вон.

– Хочешь, купим новую? – предлагает вдруг.

– Ты в себе, Разумовский? Ну в честь чего? – нахмурившись, настороженно на него смотрю.

– У меня есть возможность это сделать. Почему нет? – отзывается невозмутимо, чем вгоняет меня в ещё больший ступор.

– Погоди, ты решил волонтёром заделаться? Помощь малоимущим и всё такое…

Смеётся.

– Нет.

– Мне такие подачки не нужны, – чеканю ледяным тоном. – Это ясно?

– Ясно. Проехали

– Говори, зачем позвал, – напоминаю, отступая к стене.

Не нравится мне этот его пьяняще-дразнящий аромат парфюма. Действует на нервы. Дурманит.

Слишком странно мои рецепторы реагируют на этот проклятый запах.

– Слушай, Сень, – абсолютно неожиданно называет меня по имени и это бьёт куда хлеще, чем всё предыдущее. – Я тут подумал, давай закопаем топор этой глупой, никому не нужной войны? – предлагает на полном серьёзе.

– Перестань носить свои шубы и закопаем. Всё очень просто, – отбиваю с готовностью.

– Реально несмешно уже. Повсюду эти твои зелёные. То пикет. То травля в соцсети. То наклейки, мать твою, которые невозможно от лобовика отодрать!

Это лично я постаралась!

– Хмм. Не обманули. Намертво прилипают, – констатирую довольно, вспоминая выражение его лица в тот день, когда он вышел из кофейни.

– Мне полтора часа эту дрянь с тачки отмывали, – сердито цедит сквозь зубы, пока отряд пушистых снежинок, танцуя, кружит хоровод вокруг него.

– Сам виноват. Убери меховые шкуры из салона.

– Сень, ты реально перегибаешь, – вздыхая, качает головой. – Ну дичь ведь? Ты же сама прекрасно понимаешь, что это бессмысленно?

– Так ли уж бессмысленно, раз ты топор войны зарыть предлагаешь. Задолбала тебя моя зелёная кампания, да?

Даже как-то жаль его становится.

Совсем чуть-чуть.

– Лучше составь мне компанию завтра вечером.

Стоп-стоп. Это чё ещё такое?

– Прокатимся куда-нибудь. Ресторан, клуб. Шкуры из машины я уберу. Шубу надевать тоже не буду, – обещает, улыбаясь.

– У тебя температура, Разумовский? – прикладываю ладонь к его лбу и держу её какое-то время там. – Да. Похоже на то. Потому и бредишь.

– Не допускаешь саму мысль о том, что можешь понравится парню?

– В отношении тебя не допускаю.

Слишком разительно-подозрительная перемена.

– Зря, – перехватывает мою ладонь и подходит, нависая надо мной. Расстояние между нами становится минимальным и я отчего-то начинаю жутко нервничать. – Если у нас так лихо и бурно всё началось, как знать, чем всё может закончиться, – отслеживает мою реакцию.

– Ты о чём?

– Не коси под дуру, – наклонившись ниже, заглядывает в глаза и уверенным, властным движением дотрагивается ледяными пальцами до скулы. – Ты из кожи вон лезла, чтобы я тебя заметил. Так себе способ, конечно, но сработало: я заметил, – подчёркивает многозначительно, – теперь пора бы свернуть весь тот цирк, что ты устроила, и перейти от прелюдии с пикетами к чему-то более интересному, – произносит, склонившись настолько близко, что дыхание обжигает кожу.

– Ну-ка ну-ка, – несмотря на потрясение, стараюсь держать лицо и включаюсь в ту игру, что он затеял. – А поподробнее?

Томительная пауза бьёт по оголенным нервам и пульс учащается настолько, что дышать ровно становится настоящей проблемой.

– Переспим, Сеня из Загадаево? – выпаливает он бессовестно, задевая при этом горячими губами моё ухо. – Что-то подсказывает, ночка будет огонь-пожар. М?

Дрожь, пробежавшая по телу, пугает и отрезвляет одновременно, а последующие его слова добивают вовсе:

– Отношения не предлагаю, но обещаю, что тебе понравится.

Ну всё.

Это предел.

Резко бью его коленкой по тому самому месту и он, согнувшись пополам от боли, извергает в пространство целый поток ругательных слов.

– Сссс, – шипит и рвано дышит, скривившись. – Ты совсем идиотка? – пыхтит разгневанно, пока я самоустраняюсь на безопасную территорию.

– Это ты идиот безнадёжный! Пошёл на хрен со своими предложениями!

– Дура! Кипятком ссать должна от таких предложений, – орёт, всё ещё будучи в полусогнутом состоянии.

– Мир не крутится вокруг тебя, Разумовский! Есть куда более достойные персонажи.

– Да кому ты такая чиканутая сдалась? Мало того, что ни рожи, ни кожи, так ещё и больная на всю голову!

– А ты здоровый! Я тебе не мусор какой-нибудь, такие вещи мне предлагать!

– А кто ты? – выпрямляется и посылает в мою сторону сердито-агрессивный взгляд.

Падает снег.

Тишина вокруг.

Может оттого его слова ударяют особенно хлёстко.

– Как минимум та, что послала тебя на хер, – уже по традиции показываю ему средний палец.

– Деревенщина долбанутая...

Разумовский, держась за своё достоинство, уходит, а я, спрятав замёрзшие руки в карманы, какое-то время ещё стою на крыльце и наблюдаю за снегопадом, испытывая странную смесь ощущений внутри.

Злость.

Обиду.

Досаду.

Желание расплакаться.

Но нет. Плакать из-за него я ни за что не стану. Много чести!

Когда спустя пять минут возвращаюсь в кирпичный замок Сухоруковых, замираю в холле.

Сперва на глаза попадается злосчастная шуба из шиншиллы, беспечно оставленная Разумовским на напольной вешалке. Потом дорогая зажигалка с камнями, которую кто-то бросил на трюмо.

Мои губы медленно растягиваются в хищной улыбке.

Картинка в воображении складывается сама собой.

– Ты прав, – забираю зажигалку и ловким движением руки откидываю крышку, проверяя её на предмет работоспособности. – Ночка сегодня будет огонь-пожар!

Глава 12

Есения

Шубу я аккуратненько раскладываю и поджигаю прямо во дворе.

Зрелище красивое и захватывающее.

Такое невероятное удовлетворение от своей выходки испытываю, что невозможно передать никакими словами!

Аминь.

Убедившись в том, что она горит, спокойная и чертовски довольная собой, возвращаюсь в дом, прохожу в помпезный обеденный зал, но едва минуя арку, становлюсь невольным свидетелем приватного разговора моей подруги с богатыми змеюками, весь вечер строившими нам козьи морды.

– Мир не крутится вокруг вашего Богдана, – говорит Миронова. – Я здесь лишь потому что он очень просил меня об этом.

– Лгунья! Это просто смешно! Я собственными глазами видела, как ты висла на нём там, у лестницы! – обвинительным тоном вещает расфуфыренная на максимум барби Сухорукова.

– Тебе стоит проверить зрение, – советует Оля.

– Да как ты смеешь! – стукнув кулаком по столу, истерично вопит сестра Разумовского.

– Это твой жених проявил инициативу, так что все вопросы к нему.

– Нет, тёть Тань, ну какая она борзая! – блондинка ищет защиту в лице матери Богдана.

Ясное дело, они с ней заодно. Голубая кровь, подходящая партия для сыночка и всё такое прочее.

– Спокойно, Эля. Держи себя в руках.

– Я сейчас ей морду расцарапаю!

– Не успеешь, вобла сушёная, – вмешиваясь, подхожу к стулу Разумовской, кладу ладони ей на плечи и наклоняюсь к её уху. – Только рыпнись, жертва пергидроля, и я тебе все твои волосяо повыдёргиваю, – предупреждаю, открыто угрожая. – Андэрстэнд? – интересуюсь, заботливо поправляя идеально уложенную переднюю прядку.

– Девушки, давайте сбавим градус, – рекомендует мамаша Богдана. – Вы ведь всё-таки представители прекрасной половины человечества.

– Мы да, вы нет, – выпрямившись, ударяю по спинке стула и богатая белобрысая ссыкуха, от неожиданности вскривнув, вздрагивает.

Медленным шагом обхожу длиннющий стол, заставленный едой, и занимаю место рядом с Мироновой.

Оля тут же ищет мою руку под столом и стискивает её дрожащими пальцами.

Видимо, серьёзно разнервничалась из-за этих дур. Неизвестно, каких гадостей эти стервы ей тут успели наговорить в моё отсутствие.

Ну ничего, сейчас я им устрою!

– Так-то вы, конечно, правы, тёть Тань, – смотрю на мамашу Сухорукова, наблюдающую за нами. – Зачем опускаться до драки? Это ж крайняя мера. Язык для чего тебе дан, Разумовская? – поворачиваюсь к ней. – Не только же для того, чтобы… – демонстрирую неприличный защёчный жест и краем глаза вижу, как стремительно краснеет моя подруга.

– Заткнись! – шипит перекошенная от злости Эля, глубоко оскорблённая моим комментарием.

Громко хохочу и отправляю в гастрономическое турне симпатичную канапешку с чёрной икрой.

Говорят, перед смертью не надышишься, но поесть-то можно, да? Когда ещё представится возможность попробовать столь шикарные закуски? Скорее всего, никогда.

– А вот и мы! – в зале сперва появляется хозяин дома, а следом и все остальные. – Не скучали тут без нас? – улыбается отец Богдана.

– Вообще нет! – уверяю я. – Пудрили носики и мило щебетали о своём, о девичьем, – подмигиваю ему.

– Кхм, – Оля тянется к стакану с водой, а я перевожу взгляд на шкуролюба.

Судя по всему, более-менее пришёл в себя после полученной в ходе нашей беседы травмы.

Садится за стол с невозмутимым, надменным покерфейсом. В мою сторону намеренно даже не смотрит.

А придётся по-любому. Чуть позже.

– Нонна, можно подавать, – обращается мать Богдана к помощнице.

– Татьяна-Татьяна… Крепостное право отменили в восемьсот шестьдесят первом, – осуждающе качает головой дед Мухомор.

– Прислуга получает за свою работу деньги, – цедит та в ответ.

– Шоколадный фондан. Чизкейк «Нью-Йорк». Тирамиссу. Вишнёвый штрудель, – официант выставляет перед нами красивые и соблазнительно пахнущие десерты.

Ассортимент нашей кофейни отдыхает.

– Ох ё! – дед Корней, по ходу, обжигает губы горячим чаем и, резко дёрнувшись, неуклюже выпускает чашку из пальцев.

Ба-бах!

Она падает на мраморный пол и разлетается на мелкие осколки.

Выражение лица матери Богдана, схватившейся в это мгновение за сердце, заслуживает того, чтобы его запечатлели на память.

Эх, жаль, сфоткать не успеваю.

– Тьфу ты, руки-крюки! – ругает себя Степаныч.

– Вы не ошпарились? Я сейчас всё уберу, не волнуйтесь, – ему на помощь бросается та самая помощница Нонна, которая весь вечер выполняет прихоти хозяйки.

– Можно поаккуратнее с посудой? – недовольно-агрессивно возмущается та.

– Ма, да он же не специально, так вышло, – заступается за деда Богдан и в такие моменты я мысленно добавляю ему плюс очков.

– Мейсенский фарфор, между прочим, – чеканит его мать с придыханием, с каждой минутой всё больше теряя терпение.

– Ну а на фига ты выпендривалась? – подключается к обсуждению случившегося её муж. – Стоял за стеклом десяток лет и пусть бы стоял дальше.

– Сергей Владимирович, простите, – в зал забегает мужчина, одетый в черный деловой костюм.

– Да.

Я начинаю активнее жевать тирамису. Тут же тянусь за фонданом. Ставлю его перед собой.

Чует моё сердце, пора мне значительно ускориться.

– Там это, пожар, – докладывает охранник Сухорукову-старшему.

– Что? – переспрашивает глава семьи, нахмурившись. – Какой ещё пожар, Борь?

Ой-ой.

Накатившее волнение разрядом тока прошибает тело.

– Поджог, похоже. Руслана за огнетушителем отправил. Взглянете? Прям у вас под окнами.

Отец Богдана поднимается со стула и спешит подойти к стеклянному витражу. Туда же сразу отправляются его жена, сын и Галдин.

Оля внимательно смотрит на меня, а я невозмутимо накалываю кусочек фондана на вилку.

Поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Разумовским, к которому запоздало, но всё же приходит осознание того, что происходит.

Он бледнеет.

Белее мела становится.

На точёных скулах ещё сильнее проступают желваки.

– Ты совсем без тормозов? – прищуриваясь, цедит сквозь плотно стиснутые клацающие от гнева зубы, и я понимаю, что до апокалипсиса остаются буквально считанные секунды.

Три.

Два.

Один.

– Блин, какая досада! Так и не успела как следует распробовать фондан…

Резко бросив вилку, вскакиваю с места одновременно с ним.

– Я ПРИДУШУ ТЕБЯ! ТЫ ОХРЕНЕЛА? ОНА СТОИТ ЦЕЛОЕ СОСТОЯНИЕ! – орёт Разумовский, перепрыгивая через стул Галдина.

– Поправочка: стоила! – удираю от него со всех ног. – Спокойствие! Не волнуйся. ТАМ тебе зачтётся. Мы сделали благое дело! Отпустили души бедных животных на свободу. Ааа! – мои вопли разносятся по залу, пока за нашей беготнёй наблюдают все присутствующие. – Отстань! ОЛЯ, ХЭЛП! – кричу Мироновой, направляющейся в сторону панорамного окна.

– СТОЙ СКАЗАЛ, ЗАРАЗА!

– Да ни за что!

– КОНЕЦ ТЕБЕ, ГНОМ, ОТВЕЧАЮ!

– Я слишком молода для того, чтобы умирать!

– ЧОКНУТАЯ ДУРА! – ему почти удаётся поймать меня, но я каким-то чудом ловко ускользаю.

– АААА!

Третий круг наматываю вокруг стола как хомяк-джингарик и, почувствовав, что уже начинает кружиться голова, решаюсь сменить траекторию.

– Я УБЬЮ ТЕБЯ, ИДИОТКА! – последнее, что слышу, выбегая в холл.

Он догоняет меня, конечно.

Загнав в угол, со словами «Зараза чокнутая!» бросается в мою сторону и уже в следующую секунду его ледяные пальцы смыкаются на моей шее.

Ощутимо так смыкаются, перекрывая доступ кислорода в лёгкие.

– Я тебя прошу, отпусти её, – Богдану каким-то чудом удаётся влезть между нами и разжать его клешни. – Позже решим, что делать, сейчас тебе нужно немного успокоиться, бро, – он отодвигает кашляющую меня себе за спину и кладёт ладонь Разумовскому на плечо. – Окей?

– Успокоиться, мать вашу? – орёт тот, скидывая с себя его руку. – Нет, с меня хватит! Я звоню ментам. Пусть забирают эту умалишённую в отдел! Таких, как она, надо держать в обезьяннике, подальше от нормального общества! Может хоть там мозги на место встанут, – доносится до меня его разгневанный голос, пока я, согнувшись пополам, пытаюсь продышаться.

– Ей нельзя сейчас в ментовку, – это уже Лёха говорит, – к предкам вернут.

– Да мне как-то похрен! Ты в курсе, сколько стоила эта чёртова шуба?

Безнадёжный. Только денежные купюры в голове!

– Да сколько бы не стоила! – прийдя в себя после покушения, снова вступаю в полемику. – Как ты не поймёшь: грех носить на себе шкуры мёртвых животных!

– Молчи, Сень, – шикает Оля, благоразумно пытаясь меня угомонить, но куда там!

Я встречаюсь взглядом с взбешённым моей выходкой Разумовским и, не сдержавшись, заряжаю, подмигивая:

– Не переживай. Мы совершили благой поступок. Пять очков к карме.

Его глаза наливаются кровью от злости.

– Зараза! – он опять порывается до меня дотянуться, но Лёха, среагировавший максимально быстро, успевает ловко схватить его за плечи.

– Эмиль, пожалуйста, – подруга тоже бросается защищать меня. – Я знаю, это была очень-очень дорогая вещь. Обещаю, мы что-нибудь придумаем и обязательно с тобой рассчитаемся.

– Рассчитаетесь? – блондин громко смеётся, запрокидывая голову назад. – У вас отродясь такого бабла не было! – улыбка испаряется также быстро, как появилась. Её сменяет оскал. – Падлюка! – дёргаясь вперёд, шипит магазинный манекен агрессивно, и я инстинктивно отступаю назад.

– Братан, остынь, – Богдан не оставляет попыток успокоить друга.

– Эта ненормальная совсем берега попутала и безнаказанной не останется!

– Хорошо, только давай без рукоприкладства, ей и дома этого сполна хватило.

Разумовский прищуривается.

– Я не догоняю, Сухоруков, вы МОИ друзья или чьи?

Очевидно, что ему не нравится то, что происходит.

Как так его товарищи не дают меня в обиду! Беспредел!

– Нельзя её трогать. Девчонка, – бросает свой аргумент Лёха.

– Это не девчонка. Это хренов дьявол в юбке!

Из меня непроизвольно вырывается нервный смешок.

– Пожалуйста, ребят. Можно мы сейчас уедем? – умоляет Оля со слезами на глазах.

– Идите на улицу, сейчас подъедет машина, – кивает Сухоруков, доставая из заднего кармана брюк телефон. – Эмиль, дружище, давай отойдём, поговорим.

– С ментами я сейчас разговаривать буду!

Стукач.

– Погоди, не заводись. Мирно как-нибудь решим.

– Мирно не получится!

– Послушай, в любом случае, надо бы остыть.

Богдан уводит его к лестнице, а Миронова тем временем тащит меня в сторону спасительной двери.

– Только попробуй свалить из города, Гном! Из-под земли достану! – кидает финальную угрозу шкуролюб.

– Угрожать мне ещё будет? – фыркаю. – Полудурок!

– А ты умная?! Что устроила? – ругает меня Оля. – Совсем с ума сошла, Сень?

– Заслужил потому что.

– Девушки, ваши куртки, – помощница Сухоруковых, Нонна, выносит за порог нашу верхнюю одежду.

Выглядит женщина при этом крайне растерянной и испуганной.

– Спасибо. Хоть убей, не понимаю твоего поступка, Сень, – Миронова продолжает меня отчитывать, накидывая на себя пуховик.

– Захотелось – сделала, – равнодушно пожимаю плечом.

Если честно, поначалу я думала, что расскажу ей суть приватного разговора с этим кретином, но сейчас понимаю, что нет.

Пропало желание делиться.

– Как у тебя всё просто!

– Да. Просто.

– Ты создала себе тучу проблем!

Будто бы я без неё этого не понимаю…

– Зато ты видела его офигевшую рожу? – довольно улыбаюсь, вспоминая выражение лица блондина в момент, когда охранник сообщил хозяину дома о поджоге. – Это однозначно того стоило.

Отмотайте время назад, я бы всё повторила, отвечаю!

– Погугли лучше стоимость шиншилловой шубы, возможно тогда твоё веселье сойдёт на нет, – советует она, помогая деду одеться.

Закатываю глаза, застёгивая заедающую молнию и зачем-то в воображении восстанавливаю этот же эпизод с участием Разумовского.

Козёл!

Всего на секунду показалось, что этот парень может быть нормальным. Но нет. Ошиблась.

Прямо к ступенькам подъезжает уже знакомый тонированный внедорожник.

Из салона выходит водитель, а из дома одевающийся на ходу Богдан, которому тот передаёт ключи от машины.

– Отправь их с водителем. Зачем ты сам едешь? – следом за Сухоруковым на своих высоченных каблах бежит недовольная Разумовская. – Богдан! Ты меня слышишь?

– Садитесь, – вместо ответа обращается к нам парень.

– Давайте, дед, Сеня, – торопит нас Оля, явно желающая покинуть семейное гнездо Сухоруковых как можно скорее.

Занимаю место в третьем ряду у окна. Миронова прыгает туда же, открыв дверь с другой стороны. Лёха, не успевший натянуть на себя куртку, садится передо мной, а Степаныч устраивается впереди.

В итоге, все мы сидим в салоне и терпеливо ждём, когда закончится показательная истерика Элины, когтями вцепившейся в Сухорукова.

Видите ли, против она того, что Богдан решил отвезти Мироновых на вокзал.

Стоит орёт, топает ножкой и громко возмущается.

И как он её только терпит? Бе.

– Душная семейка, – глядя на эту картину, заключает Мухоморыч, разделяющий моё мнение. – А ты, Сенька, – мой кумир!

О как!

– Спасибо, – приосанившись, улыбаюсь ещё шире, искренне радуясь тому, что хоть кто-то решил поддержать моё сумасбродство.

– Дала жару. Причём в прямом смысле этого слова!

– Пхахаха!

Хохочем с ним на пару.

Да. Костёр был что надо!

– За что ты её хвалишь, дед? – наезжая на него, возмущается подруга.

– За смелость.

– Ты хотел сказать за дурость? – порицающе уточняет она.