Текст книги "Есения (СИ)"
Автор книги: Анна Джолос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц)
Есения
Анна Джолос
Глава 1
Эмиль
– Эмиль Разумовский и Алексей Галдин, – мой друг Богдан зачем-то представляет нас этим странным людям. – А это – Оля и Корней Степанович.
– У меня язык пока ещё не отсох, – ворчливо отзывается дед.
Ну и неприятный тип!
– Что тут у вас такое?
В тесной прихожей, больше похожей на сарай, появляется ещё одна девчонка и взгляд её почему-то практически сразу задерживается на мне.
– Мы знакомы?
Рассматриваю её и пытаюсь вспомнить.
Мелкая. Худая. Настолько, что над горловиной растянутого свитера торчат острые ключицы.
Волосы натурального оттенка собраны в высокий небрежный пучок. На бледном лице россыпь едва заметных веснушек. Русые брови в разлёт, курносый нос, пушистые ресницы.
Где-то пересекались?
Маловероятно, но на всякий случай уточняю, потому что смотрит она на меня с такой лютой ненавистью, что я начинаю всерьёз сомневаться на этот счёт.
– Слава Всевышнему, нет, – демонстративно поджимает розовые губы. – Это мех викуньи, полагаю? – и её голос в эту самую секунду холоден как лёд.
– Шаришь, – киваю, реально удивившись тому, что эта деревенщина разбирается в подобных вещах. – Самый дорогой мех в мире, между прочим.
Старик издаёт короткий смешок, а его внучка как-то обречённо вздыхает.
Что за реакция?
– Викунья – животное из породы лам, которое водится только в Перу. Это предмет национальной гордости, поэтому их отлов строго регламентирован и ограничен! Найти полноценную шубу из викуньи уже почти невозможно. Где ты её взял? – предъявляет девчонка в конце своего богатого на факты монолога.
– Связи, – пожимаю плечом. – Нравится? – приосаниваюсь.
Ну ещё бы.
– НЕТ, – выпаливает незнакомка сердито. – Ты в курсе, какое количество этих несчастных зверей нужно для одной такой шубы?
– Как-то не задумывался.
– Ну так думать, очевидно, не твоё! – заряжает она и я от этого комментария просто охреневаю.
На какое-то время, если честно, даже теряю способность говорить.
– У него ещё из этой шуба есть, как её, – пока я перевариваю «комплимент», Лёха любезно подливает масла в огонь. – Из шиншиллы!
Девчонку это заявление окончательно выводит из себя. Она прямо-таки краснеет от злости.
– Минутка статистики, – объявляет, еле разжав зубы. – Для одной шубы может потребоваться: восемнадцать лисиц, тридцать енотов, пятьдесят пять норок, сто семьдесят шиншилл, двести пятьдесят особей белок!
– И? – выгибаю бровь.
– И можешь заслуженно считать себя убийцей! – заявляет, пригвоздив карающим взором.
– Богданыч, это что ещё за гном-гринписовец? – кивая на неё, обращаюсь к другу.
– Сам ты гном, павлин недоделанный! – оскорблённо фыркает эта мелкая зараза.
– Давайте мы все успокоимся и пройдём в комнату, – предлагает Ольга, вступая в разговор. – Раздевайтесь, пожалуйста. Можно оставить вещи здесь, – распахнув шкаф, демонстрирует подобие вешалок. – Тапочки я сейчас дам, у нас полы холодные, – наклоняется, достаёт из тумбы какой-то кошмар и выставляет перед нами.
Галдину дважды повторять не требуется. Он послушно натягивает на себя это убожество. Я – нет.
– Они новые, – поясняет девчонка, перехватив мой взгляд.
– Вряд ли данный факт может спасти это клетчатое недоразумение. Они ужасные.
– Простите, пожалуйста, сандалии от Версаче специально для вас не подготовили! – закатывает глаза защитница животных.
– Слышь, шкуролюб, не выкобенивайся! Носом воротить в своей столице будешь, – подключается дед Мироновой. – Морду попроще сделал, тапки напялил и пшёл, куда сказали!
– Давай, Разумовский, соверши это преступление против моды, – хохочет Лёха, ободряюще хлопая меня по спине.
– Проходите, не стойте на пороге, – тараторит Оля, пытаясь быть гостеприимной. – Богдан, проводи ребят.
– Идём, пацаны. Эмиль, надевай тапки, там ковры. В обуви нельзя.
Поднимаю на него глаза.
Не могу понять, он это всерьёз или прикалывается?
Пролог
Поворачиваю налево и проезжаю мимо указателя с надписью Загадаево.
Что вообще за дебильное название такое?
– Да, это точно та деревня, – как дитё радуется мой друг Лёха. – Говорил же, что найдём, а ты мне не верил, – широко улыбаясь, толкает меня в плечо. – Сколько снега у них тут насыпало! – присвистывая, таращится в окно. – Глянь, какие сугробы! Вот это я понимаю: настоящая русская зима!
– Зашибись, – поджимаю губы, абсолютно не разделяя энтузиазма и восторга. – Они тут его вообще не чистят, что ли? – недовольно возмущаюсь, когда тачка начинает шаркать днищем.
– Ну так праздники, бро… Народ отдыхает. Вон, смотри, там, кажется, дома начинаются.
Удивительно, что в этом богом забытом месте в принципе кто-то живёт. Просто жесть, если честно. Тупо везде лес по кругу и всё.
– Так я не понял, как Сухоруков здесь оказался?
– Навигатор накрылся. Он по ошибке съехал в эту глушь, застрял в снегу, тачка сломалась, – пересказываю хронологию событий.
– А с телефоном у него чё?
– Разрядился.
– Засада.…
Ещё какая.
Богдан должен был отмечать Новый Год вместе с нами в элитном посёлке, но вечером тридцать первого декабря он позвонил с чужого номера, вкратце обрисовал ситуацию и попроси забрать его из этой дыры как можно скорее.
Клянусь, любой другой человек был бы послан мною на хер. Тащиться в глухомань второго января я ни за что не стал бы, но речь о лучшем друге. Так что тут без вариантов.
– Это ещё что за звездец такой?
На горизонте что-то странное. По мере приближения понимаю, что на дороге образовался своего рода живой затор.
– Коровы? – у Лёхи от удивления вытягивается лицо. – Ничего себе, сколько их! На дневной променад вышли, по ходу.
– Потрясающе и что делать? – притормаживаю, стараясь держать дистанцию, ведь абсолютно непонятно, чего можно ожидать от сборища этих парнокопытных.
– Чёрная, коричневая. А эта, смотри, какая смешная! Глаза как у панды! Она подмигивает нам, братан! – ржёт, с интересом разглядывая скотину. Ещё и высовывается при этом в открытое окно чуть ли не по пояс. – Мууууу... Моя хорошая! Можно тебя погладить? Ты не против?
– Спятил? – ору сердито. – Залезь в машину и подними стекло, идиот! Вдруг кинется.
От кого-то слышал, что такое случается.
– Да они вообще неагрессивные вроде, – возвращается в салон.
– Ну и с кем эта делегация?
Коротко сигналю, однако коровы никак не реагируют на звук. Идут себе толпой, размахивая выменем. Расступаться не собираются.
– Вон кто-то с ними! Пастух, наверное.
Медленно катимся вперёд ещё метров пятьдесят. Поравнявшись с мужиком, опускаю окно.
– Слышь, отец, твоя животина?
Он косится с подозрением и на нас, и на наш дорогой внедорожник.
– Животина не продаётся! На перегоне.
– Да на черта она мне сдалась? С дороги убери их. Проехать мешают.
– За своим из столицы прикатили, что ли? – с подозрением во взгляде палит на московские номера.
– Да. Нам товарища забрать надо, – подключается Галдин, наваливаясь на меня своим туловищем.
– Так он крякнул или нет? – озадачивает странным вопросом.
– В смысле крякнул? – дебильная улыбка тут же сползает с Лёхиного лица.
– А чего? Одни говорят, что этот ваш москвич уже отдал богу душу. Вторые, что нет. Кому верить-то?
– Ты чё несёшь? – нахмурившись, возмущаюсь.
– А вы не в курсах видать? Накостыляли этому вашему мажору будь здоров. Тачку отжать хотели.
Переглядываемся с Лёхой. Стрёмно становится. Об этих подробностях наш друг почему-то умолчал.
– А если он и правда того? – Галдин понижает голос.
– Дичь какая-то. Мы ведь с ним разговаривали позавчера вечером. Был жив-здоров. Разгонишь свою молочную ферму? – напоминаю местному забулдыге о своей просьбе и он равнодушно пожимает плечом, продолжая бодро шагать по диагонали.
– Эй!
– Дашь денег, подсоблю.
Офигеваю от подобной наглости, но приходится пожертвовать этому недоделанному предпринимателю пару купюр. В противном случае, пробка из мычащих животных не рассосалась бы до вечера.
Пять минут спустя въезжаем наконец в саму деревню и охреневаем от того, что видим. Поликлиника. Школа. Продуктовый «Добрый». Вот, собственно, весь набор местных достопримечательностей.
– Даже и не думал, что в нескольких часах от Москвы такая убогость существует.
– Смотри, Эмиль, завод какой-то. Что-то изготавливают, прикинь?
– На фига мне завод? Название улиц читай, придурок.
– Сладкий переулок. Богдан говорил, после Сладкого переулка надо повернуть налево. О, вот же она, смотри! Улица Куклачёва! – радостно показывает пальцем на табличку, прибитую к стоящему на углу дому.
– Твою мать!
Колесо попадает в очередную яму, скрытую под слоем снега. Дороги в этом захолустье и дорогами по существу нельзя назвать, ведь здесь разве что на тракторе передвигаться можно.
– Дальше туда, судя по нумерации, – командует Галдин, всерьёз вообразивший себя штурманом. – О! Вон тот дом наш! Восемнадцатый!
Доезжаем до покосившегося дощатого забора, растянутого по периметру. Бампером тараним высоченный сугроб.
– Приехали, – довольно сообщает Лёха.
Глушу мотор.
– Не Рублёвка, – оцениваю внешний вид «скворечника».
Представить, что сын известного московского бизнесмена находится здесь, получается с трудом.
– Прикол какой-то. Убью Сухорукова, если это какой-то голимый розыгрыш.
Покидаю салон вслед за Галдиным и закрываю тачку, щёлкая кнопкой на брелоке.
– Чтобы петухи не угнали? – ржёт он, придерживая хлипкую калитку, пока я этих самых петухов от себя, матерясь, отгоняю. – Им, по ходу, твоя шуба понравилась, братан.
– Звони давай, – командую недовольно, поднимаясь по скрипучим ступенькам.
– Так нет звонка.
– А руки на что? – заглядываю в окна, однако ни черта не вижу.
Галдин тем временем настойчиво стучит кулаком по двери.
В ответ тишина. Сперва кажется, что никого нет дома, однако в следующую секунду дверь открывается и на нас исподлобья хмуро взирает старик. Сначала на меня палит, потом на Галдина переключается и брови его ползут ещё выше.
– День добрый, – здоровается с ним Лёха, а тот вдруг как заорёт:
– Ооооооляяяяя! ОООООЛЯЯЯЯ! Поди сюда. Срочно!
– Ну чего тут у тебя случилось? – доносится до нас звонкий девичий голос.
– Демоны за мной пришли.
– Ну что ты такое выдумываешь?
В прихожей появляется светловолосая девчонка. На вид ей лет шестнадцать-семнадцать. Видимо, это и есть та самая Оля, которую он громко звал.
– Этот расписной точно из Преисподней, – дед указывает на татуированного Лёху. – Тащи икону и свечи. Будем изгонять.
– Погоди. Вы, ребята, друзья Богдана? – вежливо интересуется она, обращаясь к нам.
Ответить на вопрос не успеваем. В дверях появляется Сухоруков. Голова перемотана. Весь в синяках и гематомах, но улыбается.
– Пацаны… – тянет радостно.
– И всё-таки, Лёх, это не прикол, – изрекаю мрачно.
* * *
Именуемый хозяевами дома «зал» поражает нищенским убранством. Всё здесь старое и стрёмное, начиная от занавесок и заканчивая люстрой. Ковры, мебельная стенка, родом из девяностых. Потёртый диван, укрытый нелепым полосатым одеялом. Ёлка, украшенная разномастными игрушками, абсолютно не сочетающимися друг с другом.
Мрак.
Мы с пацанами садимся за стол, вокруг которого расставлены жутко неудобные деревянные стулья.
Накрыто тут максимально убого. Дешёвая скатерть, советская посуда, столовского вида блюда.
– Нормально тебя отметелили, братан, – Галдин качает головой, глядя на Богдана.
Дед щёлкает пультом допотопного телека, недовольно бормоча себе что-то под нос.
– Сколько их было? – спрашиваю, нахмурившись.
– Пятеро.
– Ну тогда ясно.
Толпой били.
– Территориально тачка-то где? Мы её не видели по пути.
– Мимо завода проезжали? – деликатно вклинивается в разговор Оля.
– Да, – подтверждает Лёха, закидывая в себя ещё один солёный огурец.
Этому лишь бы пожрать. Плевать где.
– Значит, вы приехали со стороны Медведово, а машина находится между Ипантеевкой и Загадаево, – блондинка ставит салатницу в центр стола.
– И чё с ней?
– Не заводится. Плюс пострадала внешне. Её хотели угнать, но не вышло, – довольно отвечает Богдан.
– Кстати, у меня твоя круглая таблетка! – говорит ему Оля. – Тот маленький кожаный чехольчик, который ты выбросил в лес.
– Метка у тебя?
Отлично. Потому у злоумышленников и не получилось угнать машину.
– Да, вот она, – девчонка достаёт её из кармана и кладёт перед ним.
– Класс!
– Значит, ты тоже там была? Во время всего этого замеса? – вперёд меня озвучивает Лёха животрепещущий вопрос.
– Я пряталась за деревьями.
– Представители местной ОПГ наваляли мне как следует, раздели и скинули в овраг. Собственно, Оля меня оттуда и вытащила. После чего уже на санях повезла до Загадаево.
– На санях? – переспрашиваю.
Может, послышалось?
– Рассчитывала довезти до дома ёлку, – поясняет девчонка, заметив на наших лицах недоумение.
– Ёлку тащила на санях? – уточняет с сомнением Галдин. – Из леса, что ли?
– Мы, в отличие от некоторых, ущерб животному и растительному миру не наносим, – подаёт голос Гном-гринписовец и Лёха, усмехнувшись, тут же толкает меня локтем в бок.
– Уймись уже, а. Не даёт покоя моя шуба? – недовольно смотрю в её сторону.
– Не даёт, да, душегуб, – добавляет она, презрительно скривив губы.
– Сень… – интонацией давит подруга.
– Что Сень? Он носит кладбище на плечах! Не это ли говорит о полнейшем отсутствии вкуса?
– Отсутствие вкуса у тех несчастных, кто дал тебе имя, – отражаю язвительно.
– Так, ну вот что. Давайте не будем ссориться, праздник ведь, – Ольга снова начинает суетиться, пытаясь таким образом хоть как-то сгладить острые углы. – Торт пропитался. Сейчас принесу и будем пить чай! – сообщает, убегая на кухню.
– У тебя что, в роду цыгане? – пристально разглядывает меня хозяин дома.
– Почему?
– Обвешался всем золотом, которое имеется.
– Просто прусь от украшений и… – отвечая деду, отслеживаю траекторию передвижения их домашнего питомца.
Усатая скотина, явно замышляющая что-то, медленно, но верно шагает сюда.
– И попутно являюсь сыном ювелирного магната, – ухмыляясь, заканчивает за меня Галдин.
– Это не имеет значения. Кыш! Фу! Уберите от меня кота, останется шерсть на брюках! – отгоняю от себя это мурчащее недоразумение, вознамерившееся об меня тереться.
– Матерь Божья! – защитница природы демонстративно цокает языком, пока Богдан хватает эту пушистую падлу и усаживает к себе на колени.
– Всё очень вкусно, Оль, – хвалит хозяйку Лёха.
– Спасибо.
– У тебя татуировки с головы до пят? Везде-везде? – с тупым вопросом обращается к нему её недалёкая подруга.
– Не везде, но их очень много.
– И где больнее всего бить?
– Локти, лодыжки, запястья. Кожа в этих местах тонкая, чувствительность максимальная.
– А покажи руку.
Галдин принимается демонстрировать им свои татухи.
– Ну и дурость! – плюётся старик. – Что в башке? Или это способ откосить от армии?
– Перестань.
– Видел по телевизору такого же идиота, Оль. Репер какой-то. Сказано было, что у него имеются психические отклонения.
– Дед!
– В армии Лёха отслужил три года назад, – считаю нужным озвучить.
– Да неужто. А сам-то?
– Я туда не рвусь.
– А чего? Боишься причёску испортить? – хохотнув, снова задевает меня субъект, сидящий напротив.
– Тупо нет желания тратить время впустую, – цежу сквозь зубы в ответ.
– А то ж твоя жизнь полна смысла! Поди ничем кроме самолюбования не занимаешься…
– Гном, я не пойму, – поворачиваюсь и смотрю на неё в упор. – Ты бессмертной себя возомнила, что ли?
Клянусь, моё терпение почти на исходе.
– Уже страшно, – она закатывает глаза. – Что будет? Забрызгаешь насмерть лаком для волос?
– Сень….
Пацаны ржут, а я бросаю сухо:
– Деревенщина, что с тебя взять?
– Типичный столичный пустоголовый кен, – продолжает обмен любезностями.
– Что ТЫ можешь знать о столице? – приподнимаю бровь.
– Хватит, пожалуйста. Давайте выпьем чай в нормальной обстановке, – опять исполняет роль кота Леопольда Оля.
– Ты зря так, Сень. Эмиль – крутой программист. Его контент широко известен в определённых кругах, – вступается за меня друг.
– Я тебя умоляю, Богданыч, кому и что ты пытаешься объяснить? Она, стопудово, одна из тех, кто комп выключает, выдернув вилку из розетки.
– К счастью, компьютер у меня дома отсутствует. Нет желания тратить время впустую, – цитирует мои же слова.
– Кому сколько сахара? – громко интересуется Оля.
– Три.
– Две.
– Три.
– Мне без сахара.
– Торт тоже не будешь? – расстроенно спрашивает девчонка.
– Что ты, Оль! Небось соблюдает диету, – никак не угомонится эта малолетка. – Современные парни они же такие, да.
– Бриж, может достаточно? – одёргивает её Миронова.
– А что?
– Ты можешь не задевать его? – просит, понижая голос.
– Ему нельзя.
– Заткнись, Лёх, – стреляю в товарища убийственным взглядом.
Ещё не хватало при этой дуре мои проблемы со здоровьем обсуждать.
– Ольга, мне три куска. Пока эти троглодиты всё не сожрали, – вклинивается в нашу «радушную» беседу дед Корней.
Внучка, вздыхая, режет торт и раскладывает его по блюдцам.
– Балдёжный, тоже твоих рук дело? – Галдин уничтожает свою порцию в считанные секунды.
– Да. Он, в принципе, лёгкий в приготовлении.
– Что за фигня у вас идёт по телеку? – в недоумении смотрю на экран ящика, транслирующего канал Охота и Рыбалка.
– Передача про вас, оленей, – отзывается старик.
– Переключи, пожалуйста, на концерт, – осторожно просит Оля.
– Обойдётесь.
Невозможно. Ну и семейка…
– Как встретил Новый Год? – перемещаю взгляд на Богдана.
Даже представить не могу, каково ему было находиться несколько дней в этом дурдоме.
– Хорошо. Спасибо семье Мироновых. Особенно Оле, – смотрит на девчонку с искренней благодарностью. – Если бы не она, я бы вообще его не встретил.
Оля, краснея и смущаясь, опускает глаза, а он всё продолжает как-то странно на неё пялиться.
– Эля просила, чтобы ты позвонил ей, – как бы невзначай напоминаю о существовании его девушки.
– Позвоню позже. Как вы сами-то отпраздновали? – резко переводит тему.
– Отлично. И всё было бы ещё круче, если бы не пришлось из-за тебя ехать в эту жопу мира…
– Загадаево, – недовольно поправляет меня курносая овца.
– Называй вещи своими именами. Этой точки даже на карте нет.
– Слушайте, – девица нервно постукивает пальцами по столу, – а вам не пора ли возвращаться в Белокаменную?
– Белокаменной Москва была при Дмитрии Донском. Стены Кремля давно уже выложены красным кирпичом.
– Я в курсе!
– Ну, мало ли…. Вдруг вы в своей деревне считаете иначе.
Она прищуривается.
– Надо же… Никогда не думала, что можно возненавидеть человека с порога!
– Взаимно, Гном, – прожигаю в ней дыру испепеляющим взглядом.
– Радостно оттого, что вижу тебя в первый и в последний раз!
– Обведи этот день в календаре красным маркером. Если бы не Сухоруков, застрявший в вашем Кукуево, мы бы с тобой точно никогда не пересеклись.
– Как жаль, что это, всё-таки, случилось!
– Как зашибенно, что у меня короткая память на невзрачные лица и дурацкие имена!
– Завязывайте, – устало просит Сухоруков.
– Давай, мажор, Сенька дело болтает. Забирай своих друзей, да катитесь восвояси, – советует старик. – Помнится, ты не собирался злоупотреблять нашим гостеприимством.
– Дед, ну ты-то чего?
– Ой, пусть, наконец, свалят, Оль! – поддерживает Корнея тощая пигалица.
– Погнали. Меня тошнит от этой девицы, – поднимаюсь со стула первым. – Лёха, подрывайся, хватит жрать, – хлопаю его по спине.
– Уже уходим? – на его лице отчетливо читается разочарование.
– Да.
Глава 2
Есения
Смех, голоса, жуткий грохот.
Родители опять притащили кого-то в дом. То ли продолжают праздновать начало Нового Года, то ли заранее встречают Старый. Теперь уже не разберёшь.
Изо всех сил пытаюсь уснуть, ведь завтра в школу, однако шум за стеной такой, что сделать это просто не представляется возможным.
Вымученно вздыхая, поворачиваюсь на спину, натягиваю одеяло до подбородка и какое-то время, лёжа в полутьме, бесцельно таращусь в облупленный потолок.
Как же всё это надоело!
В соседней комнате громко спорят мужчины (если их конечно условно можно так назвать). Судя по контексту, делят они право открыть очередную бутылку, которая в итоге падает на пол и разбивается. Возмущённый возглас моей матери тонет в потоке нецензурной брани, которую «гости» выливают друг на друга. Видимо, таким образом пытаются решить, кто из них больше виноват в произошедшем.
Лезу под матрас и достаю оттуда свой телефон. На ожившем экране светятся цифры – два тридцать ночи, а конца и края творящемуся беспределу нет. Конфликт стремительно набирает обороты. Между собутыльниками начинается пьяная драка.
Поворачиваюсь набок и, подложив ладонь под щёку, устало прикрываю отяжелевшие веки, словно набитые песком.
В такие моменты я мечтаю оказаться где угодно. Лишь бы находиться подальше отсюда и не видеть, не слышать всего того, что здесь практически ежедневно происходит. А ещё в такие моменты я добрым словом вспоминаю бабу Тоню. Царствие ей Небесное. Мы особо не ладили друг с другом, но одно стоит признать: при ней не творился весь этот кошмар. Потому как Антонина Михайловна женщина была довольно суровая и не позволяла устраивать у себя в хате притон. Такая, знаете ли, она у нас была по нраву, что и матери могла мозги хорошенько вправить, и отца-алкоголика вместе с его собутыльниками выгнать на улицу поганой метлой.
Пока Антонина была жива, маленькая я могла спокойно возвращаться домой, а не слоняться по соседям и знакомым в поисках временного пристанища. Могла завтракать, обедать и ужинать, потому как на кухне всегда была еда. Могла сидеть и делать уроки в тишине. Играть с куклами и улыбаться.
Эх... Как же давно это было! Прости меня Михална, только сейчас осознаю, какую ценность ты представляла для меня при жизни.
И как же хорошо, что ты не видишь всю эту мракобесию воочию.
Дверь ударяется о стену и я, распахнув глаза, привстаю на подушке.
– Ты чё тут? – на пороге комнаты, пошатываясь, стоит мать. – У нас гости, а ты забурилась… Сидишь как мышь.
– Я пытаюсь спать, – закрываюсь ладонью от падающего из коридорного проёма света.
– В такую-то рань? – икает удивлённо.
– На часы смотрели, мам? Поздно уже. Мне в школу рано вставать.
– Ммм, – тянет неопределённо, а потом резко начинает ругаться: – От брехливая, зараза! У вас же там эти… В честь праздников. Как их…
– Каникулы закончились. Говорю же, завтра уроки начинаются.
– Ага. Рассказывай давай, овца малолетняя! Лапшу вешать вздумала? Страна отдыхает, а у неё, понимаешь, уроки! – фыркает, качая головой.
– Так десятое число на календаре.
– Вставай, кобыла ленивая! – требует зло, швыряя в меня кроссовок, который каким-то чудом хватает с пола, не потеряв при этом равновесия.
– Мам! – едва увернуться успеваю.
– Таня ведро картошки припёрла. Иди начисть и пожарь.
– Два часа ночи, мам, – опускаю босые ноги на ледяной пол.
– Не мамкай. Вали давай на кухню! Руки в эти… Как это... В ноги. И вперёд. Жрать гостям нечего!
– Мне надо спать.
– Надо ей! Царевишна недоделаная! Ишь, какую лодырюгу вырастила! Помощи от тебя никакой! – причитает недовольно.
– Я не собираюсь обслуживать твоих алкоголиков. Сами режьте свою картошку!
– Совесть-то поимей, наглая морда! – кричит сердито. – Дядя Боря. Тётя Лида. Крёстные вон по твою душу приехали.
– Да какие они мне крёстные…
Просто смешно, если честно. Им до меня вот вообще никогда не было никакого дела. Там одна причина для визита – гланды горячительными напитками залить.
– Подымайся сказала!
– Чё ты с ней сюсюкаешься, Наташ? – рядом вырастает фигура отца. – Быстро встала, Есения, и пошла делать чё сказали! – орёт на меня человек, возомнивший себя главой семьи, давно уже как таковой несуществующей.
Тяжело вздыхая, поднимаюсь с постели. Спорить с ними бесполезно и бессмысленно. Всё равно, будучи в таком состоянии, в покое не оставят. Да и живот, услышавший о картошке, урчит так, что ни о чём другом уже не думается, ведь ела я последний раз позавчера, в обед у Мироновых.
– Чё застыла статуей? – интересуется мать, наблюдая за мной.
– Выйдите, я оденусь, – прошу, потирая глаза.
– Ой божечки-кошечки какие мы стеснительные, да взрослые стали!
– Мам! – смотрю на неё исподлобья.
– Чё мы там не видели-то Господи?! – разглядывая меня, смеётся громко, однако к счастью, дальше эту тему не развивает. Повезло.
Отзываясь на чей-то ор, мать исчезает вместе с папашей за дверью, позволяя наконец скинуть сорочку и нацепить на себя растянутый домашний свитер да старые джинсы.
За пределы своей конуры выползаю медленно и неохотно. Пьяное веселье в зале идёт полным ходом: на столе стоят стаканы и полупустая банка с огурцами, вокруг него шумная компания, и к сожалению, незаметной проскочить на кухню не удаётся. Присутствующие там нетрезвые «гости» тут же переключают внимание на меня.
– О, Сенька!
– А чё такая недовольная?
– Разбудили мы тебя, что ли?
– Иди к нам, мояхорооошая!
– Наташ, пусть девчонка присядет с нами.
Молча, игнорируя вопросы и пожелания, шагаю в заданном направлении. На кухне нахожу упомянутое ведро с картошкой. Набираю в кастрюлю холодной воды, достаю из раковины нож и, усевшись на стул, принимаюсь счищать кожуру.
Надеюсь на то, что меня не тронут, напрасно. Уже через несколько минут часть делегации, прочно заправленная алкоголем, перемещается сюда, потому как там им вдруг становится скучно.
– В каком ты классе учишься, дорогуша? – интересуется та самая крёстная, которая явилась к нам якобы «по мою душу».
– В одиннадцатом, – отвечаю я нехотя.
– О, выпускница?! – удивлённо присвистывает тучный дядя Боря.
– Вот время быстро летит, Наташка! Такая красавица у тебя уже вымахала, а кажись, только недавно пешком под стол ходила.
– Вырасти-то выросла, а толку с неё ноль, – вздыхая, жалуется на меня мать. – Своенравная зараза. Наглая и дюже неуправляемая. Без тормозов.
– Возраст трудный, – разводит руками «родственница».
– В школе ни хрена не учится, бездарь. Одно без конца все жалуются на неё. Вон совет какой-то во главе с директором собирают.
– А зачем ей учиться-то? Моська симпатичная, тело молодое, найдёт себе кого-нибудь.
Меня начинает тошнить от этих разговоров.
– Парень-то чё? Есть?
– Не нужен мне парень, – отзываюсь хмуро.
– Чё это не нужен? Всем нужен, а тебе нет? – хмыкает тётя Люда.
– Я не все.
Смеются.
– Эх, надо быть чуть поумнее, Сенька, – наставляет крёстная. – Вон одноклассница твоя легла под кого надобно, так теперь стала частью зажиточной семьи.
– Ложиться под кого-то я не собираюсь! – ледяным тоном цежу сквозь зубы.
– Это ты напрасно, – тянет дядя Боря. – Вон погляди на Кэт. Живёт себе припеваючи. И ты могла бы.
Ушам своим не верю.
– Вы мне сейчас в пример девушку лёгкого поведения ставите? – поднимаю на него взгляд и стискиваю картофелину в руке.
– Ой, ну зачем так грубо-то, – сально улыбается сосед.
– Она спит с мужчинами за деньги, – напоминаю я ему.
– И ты спать будешь, дорогая, если из школы выкинут, – заявляет мне мать. – Думаешь, на нашей шее вечно болтаться будешь?
– Не буду, поверь.
– Шляешься вон где-то постоянно со своей этой Мироновой. Пробы на вас, небось, уже ставить негде.
– Чего?
Щёки заливает краска и они начинают гореть.
– Толку просто так ноги раздвигать? А тут хоть копеечка.
Где-то здесь моё терпение лопается окончательно.
Стиснув зубы, встаю и в порыве накатившей ярости выплёскиваю в лицо матери ледяную воду из кастрюли. В надежде на то, что хотя бы чуть-чуть да протрезвеет и перестанет говорить эти мерзкие вещи.
Затыкаются все на раз.В кухне повисает неловкая пауза. Только картошка разбегается по полу в разные стороны.
– Ах ты ж зараза такая! – вытираясь, орёт опешившая родительница.
Она порывается схватить меня, но я оказываюсь куда шустрее. Дёрнувшись влево, бегу прочь из кухни, пока мать громко зовёт отца.
– Ты куда это, Сенька?
Пока все они соображают, что к чему, я сломя голову несусь к порогу. Толкаю скрипучую дверь, да так и вылетаю на улицу в летних резиновых тапках и свитере.
Мороз кусает кожу. Метелица слепит глаза.
– Есения! – разносится по деревне разгневанный голос отца.
А я скачу зайцем по сугробам, в которых то и дело утопают ноги. И бегу. Бегу, не останавливаясь.
