Текст книги "Механизатор 82. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Она смотрела на меня секунды три.

– Эффективность использования, – произнесла Зина медленно.

– Ну.

– Это как считать?

– Никак.

– Так я и думала. – Она застегнула планшет. – Красиво, ничего не значит, спорить нельзя. Вы это специально делаете, Пётр Сергеевич?

– Что делаю?

– Вот это.

Я улыбнулся и промолчал.

Она села на велосипед и уехала, и я стоял и смотрел ей вслед, и мне было очень хорошо.

Через одиннадцать дней Гаврилыч напишет эти три слова в квартальной справке по кормам, и я об этом узнаю в августе, случайно, и удивлюсь только сроку.

Галя приехала в четверг, четырнадцатого, автобусом в двенадцать сорок, и её никто не встретил.

Про то, как это вышло, у нас потом рассказывали месяца два, и рассказывали неправильно.

Телеграмма из управления сельского хозяйства пришла в контору в понедельник. Приняла её Зина, потому что была у телефона, записала на листке и положила Гаврилычу на стол. Гаврилыч в понедельник уехал в район на семинар по годовому отчёту, а листок лёг под папку. Папка была та, в которой лежат бумаги по капремонту фермы, и открывали её последний раз в марте.

В четверг в двенадцать сорок к конторе подошёл автобус.

Из него вышла девушка с чемоданом и двумя сумками и осталась стоять.

Простояла она час сорок.

Не потому, что была гордая или растерянная, а потому, что в конторе в этот час не было никого, кроме уборщицы, – председатель на ферме, специалисты в поле, Зина в райцентре с ведомостью, Пыжов на складе. Уборщица ей объяснила, что все будут к трём.

Она села на чемодан и стала ждать.

Мимо неё за это время прошло человек двадцать. Все посмотрели, никто не спросил, потому что спрашивать у незнакомого человека, чего он сидит, у нас не принято: сидит – значит, надо.

В два двадцать мимо шёл я.

Я шёл с фермы, где мы с Матвеичем два часа выясняли, куда девался стальной трос от подвесной дороги, и был злой, потому что трос девался туда же, куда девается всё, и доказать это было невозможно.

На чемодане у конторы сидела девушка.

Русая коса, круглое лицо, синее платье, туфли, покрытые пылью до самого верха. Она сидела прямо, положив руки на колени, и смотрела на дорогу.

Я прошёл мимо, сделал шагов пять и остановился.

– Галя?

Она подняла голову.

– Здравствуйте.

И покраснела – точно так же, как два года назад за нашим столом, ровно с той же скоростью, от шеи вверх.

Тут надо объяснить.

Летом восемьдесят второго тётя Валя привела её к нам домой сватать, и мы с ней просидели сорок минут, и разговаривали не про то, про что нас посадили разговаривать, а про кормовые единицы и про то, что коров гоняют на выпас за три километра. Я ей тогда сказал: поступайте в институт и не спрашивайте разрешения.

Сказал я это между делом, у калитки, и через неделю про это забыл.

– Вы к нам?

– К вам. – Она встала. – Зоотехником-селекционером. Переводом из Новосёлова.

– А сообщили когда?

– Так телеграмму дали в понедельник.

Я посмотрел на контору.

– Идёмте, – вздохнул я. – Только я вам сразу скажу: телеграмму вашу сейчас будут искать час.

Искали сорок минут.

Нашёл её Пыжов, и нашёл он её тем способом, каким у нас находится всё: он спросил у Зины, Зина сказала, что клала Гаврилычу на стол, Гаврилыч ответил, что ничего не видел, и тогда со стола сняли всё и стали трясти папки.

Из папки по капремонту выпал листок.

– Вот! – обрадовался Пыжов. – Вот же она!

– Это моя телеграмма? – спросила Галя.

– Ваша, ваша. Двенадцатого числа.

– Сегодня четырнадцатое.

Пыжов посмотрел на неё с недоумением.

– Так вы ж приехали.

Дальше был вопрос, где ей жить.

Общежития у нас нет. Специалистов селят на квартиру, то есть в чей-нибудь дом, с отдельным входом или без, и колхоз за это платит хозяевам восемь рублей в месяц.

Вопрос решался при мне, в кабинете председателя, минут двадцать, и я в жизни не слышал ничего смешнее.

– К Мокеихе, – предложил Гаврилыч.

– У Мокеихи угол сырой.

– К Твердохлебам.

– Так у них Витька женится осенью.

– К Кузнецовым?

Аркадий Павлович поднял голову.

– Гаврилыч. У Кузнецовых гусь.

Гусь был аргументом.

Гусака Кузнецовы держали с восемьдесят первого, выкормил его Санька перед армией, и за три года этот гусак отработал такую репутацию, что его учитывали при планировании маршрутов. Ганина он преследовал персонально и с наслаждением.

– К Сычёвой её нельзя, – заметил Аркадий Павлович задумчиво.

– Почему?

– Потому что она у неё в подчинении.

Он это выговорил так, будто это соображение техники безопасности, и, в общем, был прав.

Кончилось тем, что Галю определили к Мещерякову.

Дом у него большой, пустой с семьдесят девятого, вход отдельный, угол сухой, гуся нет. Иван Артемьевич, когда ему объявили, покивал и спросил только одно: она рано встаёт или поздно.

Ему ответили, что зоотехник.

– Значит, рано, – одобрил он.

Сычёва посмотрела на неё в пятницу.

Тамара Ильинична, главный зоотехник, сорок девять лет, ведёт на ферме два журнала надоя, и разница между ними восемь-девять процентов, и об этом в колхозе знают двое: она и я.

Знакомство заняло минуты три.

– Значит, селекционером.

– Селекционером.

– Из Новосёлова.

– Из Новосёлова.

– И заочно учитесь.

– Учусь.

Сычёва оглядела её с головы до туфель.

– Племенные карточки вести умеете?

– Умею.

– У нас их нет.

Галя моргнула.

– Как нет?

– А вот так. – Сычёва повернулась и пошла по проходу. – Идёмте, покажу, чего у нас ещё нет.

Матвеич наблюдал это от дверей, с той стороны, где стоят фляги, и на лице у него было выражение, которое я знал очень хорошо: он ждал двадцать лет, и наконец-то на ферме появился человек, при котором можно будет сказать Сычёвой всё.

Он ошибался.

Через месяц они с Сычёвой стояли против Гали единым фронтом, как против любого начальства, и грызлись между собой ровно в те минуты, когда её не было в корпусе.

Вечером в субботу ко мне зашла тётя Валя.

Зашла она к матери, но зашла она ко мне, и обе это понимали.

– Марф. Приехала-то.

– Слыхала.

– Зоотехником. Селекционером. – Тётя Валя произнесла это слово по слогам, с уважением. – У неё оклад сто сорок.

– Ну и хорошо.

– И заочно на четвёртом курсе.

Мать разливала чай.

– Валя. – Мать поставила чайник. – Ты чего пришла-то?

– Я чаю попить.

– Ну пей.

Тётя Валя попила чаю минуты три, посмотрела на меня, посмотрела на мать и не выдержала.

– А ведь это я, – объявила она.

– Что «ты»?

– Так это ж я её тогда привела! В восемьдесят втором! Ты помнишь, Марф?

– Помню.

– Вот. – Тётя Валя откинулась. – Я привела, а он ей: в институт поступайте. И она поступила. И теперь она тут.

Она посмотрела на меня с торжеством человека, который два года ждал подтверждения своей правоты и наконец его получил.

– Тёть Валь. Её перевели.

– Перевели, – согласилась тётя Валя. – А кто ей велел поступать?

Возразить на это было нечего.

Мать в этом разговоре не участвовала совсем. Она сидела, подперев щёку, и смотрела в стол, и я потом уже, ночью, сообразил, что за последние восемь месяцев мать про женитьбу не сказала мне ни одного слова.

Ни одного, с ноября.

В воскресенье я косил своё.

Своё у нас – это гектара полтора вдоль лога за поскотиной, наши с семьдесят третьего года, и косить туда я хожу с литовкой, потому что загонять туда технику нельзя: там камни.

Косил я с четырёх утра, пока роса.

Литовкой я в первой жизни последний раз махал лет в тридцать, потом купил бензокосу, потом продал корову, потом уехал в город. К шестидесяти восьми годам я это умение забыл целиком, и в восемьдесят втором отбивал косу два часа под руководством матери, которая стояла над душой и комментировала.

Теперь получалось.

Получалось так, что я прошёл всю полосу за три часа и к семи утра стоял мокрый, злой и совершенно счастливый, и трава лежала ровными валками, и в логу пахло так, как пахнет только в июне на рассвете.

Я сел на камень и закурил.

И вот тут со мной случилась неприятная вещь.

Я сидел, смотрел на прокос и вдруг поймал себя на том, что мне нечего хотеть.

В восемьдесят втором я хотел трактор. В восемьдесят третьем – чтобы починили ферму и сняли Кузьмина. Осенью – бригаду. Зимой – билет.

Всё это у меня было.

Бригада работала, ферму чинили, Кузьмин ушёл, билет лежал в кармане пиджака, который висел дома. Мне было двадцать четыре года без десяти дней, я был здоров, как лошадь, у меня было двести сорок рублей в месяц, и я сидел на камне в логу и не мог придумать ни одной вещи, которой бы мне не хватало.

Просидел я так минут пять.

Потом вспомнил, что в четверг ехать в райцентр на учёбу бригадиров, и что перед этим надо отдать Прохорову пресс, то есть съездить в Новосёлово, то есть с кем-то там договориться, а договариваться придётся с их главным инженером, который меня третий год к себе зовёт.

Встал и пошёл ворошить.

Глава 3

В Новосёлово мы поехали во вторник.

В пятницу не поехали, потому что в пятницу косили, а в понедельник не поехали, потому что в понедельник у Прохорова заболел зуб, и он полдня просидел в медпункте, где ему велели ехать в райцентр, и он не поехал, а к вечеру зуб прошёл сам.

Так у нас решается примерно половина всех вопросов.

Выехали в семь.

Мост лежал в кузове, придавленный двумя мешками с песком, чтоб не гулял, и Прохоров всю дорогу вёл семьдесят пятый «газон» так, будто вёз хрусталь: на каждой яме он притормаживал и оглядывался в зеркало.

До Новосёлова тридцать два километра.

Из них восемнадцать по грейдеру и четырнадцать по полевой, и вот эти четырнадцать в июне восемьдесят четвёртого были такие, что я успел проголодаться дважды.

Я в те годы ел в семь, в десять, в час, в четыре, в семь и перед сном.

Мать это перестала считать ещё в восемьдесят втором. Она просто стала печь на два каравая больше в неделю и один раз, помню, сообщила соседке, что Петька у неё ест, как трактор, и топит, как трактор, а работает как трактор только когда захочет.

Соседка потом полгода это цитировала.

Новосёлово стоит на бугре, и оно богаче нас.

Это видно с первой минуты и по мелочам: столбы стоят ровно, у клуба асфальтовый пятачок, а у машинного двора бетонная площадка, на которой техника стоит не в грязи. Земля у них на два балла лучше нашей, и урожайность у них была в восемьдесят втором четырнадцать девять при нашей шестнадцать, и это единственное место в разговоре, куда я всегда лез первым.

Ступин встретил нас у мастерской.

Борис Никитич Ступин, главный инженер, сорок лет, вечно в чистой спецовке – не потому, что не работает, а потому, что у него их две, – знал меня с восемьдесят второго и с восемьдесят второго звал к себе.

– Лыткин.

– Здорово, Борис Никитич.

– Ты чего привёз?

– Мост.

– Мост – это не «чего», – поправил Ступин. – Мост – это «зачем».

Пресс он дал.

Дал он его не сразу, а после того, как выяснил, что у нас есть шестерня к их зернопогрузчику – не есть, а может быть, и не может быть, а я знаю, где такая лежит, – и после того, как Прохоров пообещал в июле привезти ему два ската.

Скатов у Прохорова не было.

Он их достанет к августу, и я до сих пор не знаю где.

Пока Прохоров возился с мостом, Ступин повёл меня смотреть мастерскую.

Показывать он любил.

Мастерская у них была лучше нашей на одну вещь – на кран-балку, которую они поставили в восемьдесят первом, и об этой кран-балке он говорил как о родственнике.

– Тонна и три десятых. Видишь?

– Вижу.

– У вас движок вчетвером снимают.

– Втроём.

– Ну втроём. – Ступин был доволен. – А у меня один человек и кнопка.

Мы обошли машинный двор.

У них было двадцать два комбайна против наших четырнадцати, и три из них стояли разобранные, и я это отметил и промолчал, потому что разобранные комбайны в июне есть у всех.

– Слушай. – Ступин остановился у ворот. – А ты в курсе, что у нас Гриценко уходит?

– Какой Гриценко?

– Завмастерской.

– Не в курсе.

– Уходит. В райцентр, в «Сельхозтехнику», у него жена там устроилась. – Он посмотрел на меня сбоку. – С октября место.

Я закурил.

– Борис Никитич.

– Погоди. Я тебе даже говорить ничего не буду. Я тебе цифру скажу: сто девяносто оклад, дом с ходу, не половина, а дом, и через два года заочный, и я тебе рекомендацию напишу сам.

– У меня рекомендация уже есть.

– Так тебе для института нужна.

Вот тут он меня достал, потому что про институт мне за последние три месяца толковали четыре человека, и все четыре с разных сторон.

– Я подумаю.

– Ты третий год думаешь.

– Ну вот и в четвёртый подумаю.

Ступин засмеялся и махнул рукой, и мы пошли обратно к мастерской, и по дороге он рассказал мне, между прочим, что у них второй год стоит палатка на рынке в Барнауле.

– Какая палатка?

– Обыкновенная. Торгуем.

– Чем?

– Картошкой, капустой, мёдом. Молоком по субботам. – Он пожал плечами. – Сверхплановое же куда-то девать надо.

– И как?

– Да никак. Копейки. – Ступин сплюнул. – Мороки на рубль, толку на гривенник. Одна баба там сидит и ворует, и все знают, и не поймать.

Я это выслушал и забыл через пятнадцать минут.

Из Новосёлова я привёз мост, пресс и головную боль.

Головная боль была про то, что я третий раз за три года отказываюсь от места, которое любой человек в здравом уме взял бы не думая, и что причину этому я толком назвать не могу.

Причина, если честно, была простая и стыдная.

В Новосёлове я никто.

Там я – приезжий парень с чужого хозяйства, которому дадут оклад, дом и кран-балку, и через полгода я буду знать по именам сто человек, а через два года двести. А в Заречном я знаю, что Клюев с Гнидиным не работают в паре с семьдесят шестого, и почему у Твердохлеба зароды подмокают с севера, и где в семьдесят девятом пропали грабли.

Это не капитал.

Это вообще ничего, и продать это невозможно, и в трудовую книжку не запишешь. Но я в шестьдесят восемь лет умирал в городе, в котором прожил тридцать семь лет и не знал по имени соседей по площадке.

Я подумал об этом ровно один раз, на полевой дороге между Новосёловом и грейдером, и больше в тот год не возвращался.

В четверг я уезжал на учёбу.

Учёба бригадиров – трёхдневный семинар в райцентре, при управлении сельского хозяйства, которое с восемьдесят второго года называлось районным агропромышленным объединением, но так его не называл никто, включая тех, кто в нём работал.

Собирали туда раз в год, в июне, между севом и уборкой.

Оставлял я за себя Дуднику.

Колька Дудник, комбайнёр, тридцать четыре года, лучший намолот в районе в восемьдесят втором, человек, которого невозможно вывести из себя, – стоял у бревна и слушал, как я его инструктирую.

Инструктировал я его час десять.

Я рассказал ему про косилки, про то, что вторая встанет в четверг вечером, а не в пятницу, потому что нож ставили с браком; про то, что Гнидину во вторник обещан отгул, а вторник уже прошёл, и он теперь просит четверг; про то, что если приедет Ганин с журналом, то расписаться пусть все распишутся, но на луга его лучше не пускать, потому что там Семёныч на зароде.

Дудник слушал, кивал и в конце подал голос:

– Петь.

– Ну.

– Ты на три дня.

Я замолчал.

– Ага, – согласился я.

– Ну вот и езжай.

Мужики на бревне сидели с очень вежливыми лицами.

Автобус уходил в двенадцать.

Меня провожать никто не собирался, но у остановки оказался Пашка – он был на «газоне», привёз запчасти со склада, и, увидев меня с сумкой, вылез и взял её.

– Давай.

– Да я сам.

– Давай, чего ты.

Он подал сумку в дверь автобуса, и я взялся за ручку с другой стороны, и наши руки на секунду оказались рядом на этой ручке.

И у меня в голове что-то дёрнулось.

Не мысль, не картинка, а вот именно – дёрнулось, коротко и без всякого содержания, как дёргается веко.

Я тряхнул головой и полез в автобус.

Райцентр в восемьдесят четвёртом был на подъёме.

Две новые пятиэтажки, универмаг, асфальт до самой площади, ресторан «Колос» с вывеской. Тридцать с чем-то тысяч населения, маслозавод, элеватор, «Сельхозтехника», ремзавод.

Я его помнил другим.

К тому времени, когда мне стукнет шестьдесят, в этом райцентре останется тысяч двенадцать, маслозавод будет складом, ремзавод не будет ничем, а на площади поставят торговый центр с зеркальными стёклами, и в нём будет пусто.

Это я знал совершенно точно, потому что заезжал.

Я вышел из автобуса, посмотрел на площадь и пошёл искать управление, и думал при этом не про торговый центр, а про то, что не взял бритву.

Семинар шёл в актовом зале управления.

Бригадиров собралось двадцать восемь человек с двадцати одного хозяйства. Из них моложе тридцати – двое: я и парень из «Восхода», который смотрел на всех волком и весь первый день молчал.

Остальным было от сорока до шестидесяти.

Сидели рядами, в пиджаках, с блокнотами, и первые полтора часа записывали, а потом бросили, потому что читали по методичке.

Читали про звеньевую организацию труда.

Читали про коллективный подряд.

Читали про то, что бригадир является организатором социалистического соревнования, и вот на этом месте я, каюсь, задремал минут на пять.

Разбудили меня аплодисментами.

Аплодировали бригадиру из «Заветов Ильича», который вышел делиться опытом. Мужик был лет пятидесяти пяти, в костюме, с орденской планкой, и читал он по бумажке, которую ему написали в конторе.

Читал он про то, что у них в бригаде развёрнуто соревнование между звеньями, что итоги подводятся ежедекадно и оформляются наглядно, и что победители заносятся на доску.

Зал слушал с каменными лицами.

Дело в том, что «Заветы Ильича» – хозяйство, про которое в районе всё известно. Оно последнее по надою четвёртый год, у него в восемьдесят третьем упало зернохранилище, и председателя там меняли дважды за пять лет.

Бригадир дочитал и сел.

Ему похлопали второй раз – ровно так же, ровно столько же.

Пилипенко наклонился ко мне и сообщил в ухо, что этот мужик тракторист от бога и что бригаду ему дали в семьдесят четвёртом, а бумажку эту он читает четвёртый год, и каждый год ему её пишет один и тот же человек.

– Один и тот же?

– Один и тот же. У них экономистка. Она четыре года подряд одно и то же печатает, только цифры меняет.

– А цифры откуда?

– А цифры она придумывает, – сказал Пилипенко с уважением.

После перерыва раздавали бумаги.

Раздавали новые формы.

Форм было три.

Две обычные – сводка по кормам и сводка по ремонту, – а третья новая, с этого квартала, и по ней полагалось отчитываться раз в квартал за подписью бригадира.

Я взял её и стал читать.

Первый раздел – наличие техники, второй – техническое состояние. А третий назывался «обеспеченность запасными частями».

И в третьем разделе была графа.

«Обеспеченность запасными частями за счёт внутренних источников (импортозамещение), в процентах к потребности».

Я прочитал это два раза.

Потом посмотрел на потолок, потом опять на бумагу, и меня разобрало так, что я захрюкал.

Я захрюкал в актовом зале управления сельского хозяйства, на семинаре бригадиров, в третьем ряду, и на меня обернулись человек десять, и лектор поверх очков посмотрел укоризненно.

– Товарищ, вам смешно?

– Извините.

– Что вам смешно?

– Формулировка хорошая.

Лектор посмотрел на форму, потом на меня, и решил, что я издеваюсь, но доказать не смог и продолжил.

Тут надо объяснить, откуда это слово.

Одиннадцатого июня восемьдесят третьего года, в субботу, во дворе у Кузнецовых, за столом, где обмывали Санькино возвращение, у меня спросили, где брать подшипники.

Я был выпивши, мне было двадцать три года, и я ответил, что подшипники надо решать через импортозамещение.

Сказал я это исключительно из хулиганства.

Никто тогда не отреагировал вообще никак – ни один человек за столом даже не переспросил, – а через три дня Лобанов выдал это правлению как своё, и я тогда посчитал: три дня.

Дальше слово пошло само.

К осени его говорил председатель. Зимой оно было в акте по нефтехозяйству. В феврале – в докладе на отчётном собрании, который читали со сцены при трёхстах человеках.

А в июне восемьдесят четвёртого оно стало графой.

Графой в квартальной форме, которую я, бригадир первой комплексной бригады колхоза «Заря», буду теперь заполнять от руки четыре раза в год – сам, ручкой, ставя проценты, которых не существует, к потребности, которую никто не считал.

Я сидел в третьем ряду и хохотал внутрь.

Мне было очень весело, и я это говорю совершенно всерьёз: за весь тот июнь у меня не было минуты лучше. Человек кинул в воду камень и через год увидел, что вода до сих пор идёт кругами, и круги дошли до берега, и берег теперь другой.

Летом восемьдесят четвёртого мне это нравилось.

Крайнов поймал меня в перерыве, во дворе.

Инструктор орготдела райкома, лет тридцати пяти, в рубашке с коротким рукавом, с блокнотом в заднем кармане, – я его знал с марта, с бюро, и он меня знал с ноября, потому что бригадир-кандидат в партию двадцати четырёх лет в районе был один.

– Лыткин. Хорошо, что попался.

– Здравствуйте.

– Ты кандидат с марта.

– С марта.

– Значит, поручение.

Он достал блокнот.

Дальше было двадцать минут, из которых я запомнил всё, потому что запоминать пришлось на память: писать было не на чем, а он диктовал.

Поручение было такое: политинформация в бригаде раз в две недели.

– По какой газете? – уточнил я.

– По «Правде». Международное положение, внутренняя жизнь, вопросы соревнования.

– Виктор Палыч. У меня разнарядка в шесть утра.

– Вот на разнарядке и проводи.

– На разнарядке у меня двадцать минут, и из них восемнадцать – кто куда едет.

– Значит, будет сорок. – Крайнов записал.

Я посмотрел на него.

Он был не злой человек и, по-моему, вполне понимал, что говорит. У него была разнарядка – не по тракторам, а по политинформациям, – и в ней стояло, сколько их должно быть проведено в первичной организации колхоза «Заря» за третий квартал.

– Дальше, – сказал он. – В феврале выборы.

– В феврале?

– Двадцать четвёртого. Верховный Совет республики и местные Советы. – Он перевернул страницу. – Тебя запишу агитатором. Участок дадут дворов на шестьдесят.

– До февраля восемь месяцев.

– Вот и хорошо, что восемь. – Крайнов писал. – Потом времени не будет. Там ещё состав подбирать, а это работа муторная: разнарядка по составу приходит из края, и по ней надо, чтоб и рабочие, и колхозники, и женщины, и молодёжь, и беспартийные. Каждый раз головная боль.

Я это выслушал вполуха.

Мне было двадцать четыре года, до февраля было восемь месяцев, и слово «разнарядка по составу» проехало мимо меня, не задев ничего.

– И третье. – Крайнов убрал блокнот. – Учиться.

– Куда учиться?

– В институт. Заочно. – Он посмотрел на меня прямо. – Лыткин, ты мужик неглупый, я тебе скажу как есть. Тебя будут двигать.

– Кто?

– Все. – Он пожал плечами. – У нас в районе двадцать один председатель, и средний возраст пятьдесят два. И семь бригадиров моложе тридцати пяти на весь район. Ты понимаешь арифметику?

– Понимаю.

– Ну вот. А без диплома ты упрёшься в потолок за три года, и всё.

Я стоял и молчал.

В той жизни я заочный кончил. Кончил я его к тридцати трём годам, в Ачинске, по вечерам и на сессиях, и в дипломе у меня было написано «инженер-механик», и я по нему не проработал ни одного дня, потому что к тому времени уже сидел в снабжении.

Из пяти лет учёбы я не помнил ни одного экзамена.

Я помнил только буфет на первом этаже и то, что там продавали ромовую бабу.

– Виктор Палыч. А если я не хочу, чтоб меня двигали?

Крайнов посмотрел на меня с искренним недоумением.

– В смысле?

– Ну вот в смысле.

Он подумал секунды три и засмеялся.

– Ты в июне это говоришь, – объявил он. – В июне все не хотят. Ты мне в феврале скажи.

И ушёл в здание, потому что перерыв кончился.

Жили нас в гостинице по трое в номере.

Гостиница была двухэтажная, с фикусом на площадке, и в ней пахло хлоркой и жареным луком одновременно.

Соседями мне достались Пилипенко из «Восхода», лет пятидесяти, и Матюшин из Целинного, лет сорока пяти, и оба они привезли с собой по бутылке, потому что везти на семинар бутылку – это норма.

Первый вечер прошёл прекрасно.

Мы сидели до половины первого, и Пилипенко рассказывал, как у них в шестьдесят восьмом бык порвал загон и ушёл в райцентр, и как его ловили полтора суток, и как в конце концов его поймал участковый на мотоцикле, и как этому участковому потом за быка объявили благодарность, а он хотел премию.

Матюшин рассказывал про жену.

Я рассказывал про гуся, и гусь имел успех, и Пилипенко потребовал подробностей, и я дал подробностей, и к полуночи Ганин в их изложении был уже человеком, которого гусь загнал на крышу, чего в действительности не случилось ни разу.

Вот так и складываются легенды.

В столовой при гостинице работала Люба.

Ей было лет двадцать семь, она была разведённая, с сыном, жила в двух кварталах и работала на раздаче, и на второй день я взял у неё двойную порцию гуляша и получил третью бесплатно.

– Ешьте. – Она пристукнула черпаком. – Всё равно спишем.

– А не жалко?

– Мне-то? – Люба поправила косынку. – Мне за него не платить.

Разговор этот занял минуты полторы, и я в него не вкладывал ничего, кроме гуляша.

В пятницу вечером мужики пошли в «Колос».

Я не пошёл, потому что в «Колосе» в пятницу гуляла свадьба, и это было слышно от гостиницы, и потому, что мне не хотелось.

Я вышел покурить на крыльцо.

На крыльце стояла Люба и тоже курила – в платье уже, не в халате, – и мы постояли минут десять и поговорили ни о чём: про то, что автобус на Заречное ходит два раза в день и оба раза неудобно, и про то, что сына она на лето отправила к матери в Славгород.

– Тихо у вас тут.

– Тихо. – Она стряхнула пепел. – С ума сойти.

Я посмотрел на неё.

– Ну идёмте, что ли, – позвала Люба. – Я вам чаю налью.

Утром в субботу я проснулся в четверть шестого.

Проснулся я так, как просыпаешься в двадцать четыре года, то есть мгновенно и целиком, и минуты три лежал, соображая, где я, и потом сообразил, и лежал ещё минуты две просто так.

За окном был чужой двор с поленницей и вкопанным столом.

Люба спала лицом в подушку, и одна нога у неё была поверх одеяла, и я лежал, смотрел в потолок и думал о том, что за два дня в Заречном мне не понадобилось ровным счётом ничего.

Никто меня не искал.

Никто не приехал, не позвонил, не передал через автобус. Косилки как-то встали и как-то поехали, Гнидин как-то получил свой отгул или не получил, Семёныч как-то отвершил.

Тридцать четыре человека прожили без меня двое суток и, судя по всему, не заметили.

Я лежал и честно пытался понять, обидно мне или хорошо.

Выходило, что и то и другое, и ещё выходило, что я две недели ходил и не мог придумать, чего мне хотеть, а тут вдруг сообразил: мне хотелось, чтобы за мной приехали.

Это было настолько стыдное соображение, что я встал.

Люба проснулась, когда я одевался.

– Уже?

– Автобус в семь.

Она приподнялась на локте.

– В семь пятнадцать.

– Тем более.

– Чаю попейте хоть.

Чаю я попил.

Пили мы его на кухне, при открытой двери, и она рассказала мне, что у неё есть возможность перейти в «Колос», в бар, где чаевые, но там надо стоять до часу ночи, а сын.

– А в сентябре сын вернётся?

– В сентябре в школу.

Я допил и встал.

– Люб.

– Не надо, – перебила она сразу.

– Чего не надо?

– Ничего не надо говорить. – Она собрала чашки. – Вы хороший, я всё поняла ещё вчера на крыльце. Езжайте.

У двери она меня остановила.

– Вы когда следующий раз?

– В сентябре, наверное. По кормам совещание.

– Ну вот. – Люба открыла дверь. – В сентябре и зайдёте.

Автобус ушёл в семь пятнадцать.

Ехал я стоя первые двадцать километров, потому что суббота и все едут с базара, и в проходе стояли мешки, и в мешках что-то шевелилось.

Форму с графой я вёз в кармане пиджака, сложенную вчетверо.

За грейдером сел, привалился к стеклу и задремал, и проспал до самого поворота, и проснулся оттого, что автобус встал.

На повороте стояли двое наших.

Я это увидел через стекло, ещё не проснувшись как следует, и первое, что подумал, – что приехали за мной.

И обрадовался.